Читать бесплатно онлайн книгу  Чародеи. Антрацитовый час

автор Делла Фокс

Посвящается моей маме Венере,

которая могла окутать своим светом

весь мир, но посвятила его нам

СЕМЬ СВОЙСТВ ВОЛШЕБСТВА

ВОЛШЕБСТВО УНИВЕРСАЛЬНО

Волшебство — это знания, истинные для всех обитателей волшебного мира, живущих по 25-часовому дню, при условиях, в которых они были добыты чародеями, а также другими разумными существами, наделёнными как минимум четырьмя чувствами восприятия, и прочими магическими индивидуумами.

ВОЛШЕБСТВО ФРАГМЕНТАРНО

Волшебное знание изучает различные фрагменты магической реальности и делится на отдельные направления и дисциплины.

ВОЛШЕБСТВО УЗКОЗНАЧИМО

Знания волшебного мира пригодны для чародеев и прочих видов, живущих по 25-часовому дню и открытых данному миру. Язык его стремится к однозначности, так как, согласно Волшебному Завету, все расы должны стремиться к мирному сосуществованию и объединению.

ВОЛШЕБСТВО МИСТИЧНО

В основе магических знаний лежат иррацио-нальные процессы, эмоции и интуиция. Но, в от-личие от мистики, всё это подлежит подробному описанию, классификации и систематизации, несмотря на то что находится в рамках волшебного восприятия. Таким образом достигается теоретическое понимание и правильное воспроизведение магических действий.

ВОЛШЕБСТВО ПРЕЕМСТВЕННО

Новые магические знания систематизируются и надлежащим образом соотносятся со старыми чародеями и представителями других видов, наделёнными разумом и как минимум четырьмя чувствами восприятия.

ВОЛШЕБСТВО МОРАЛЬНО

Магические истины обладают морально-этичес-кими категориями, которые прописаны в Волшебном Завете. Нравственная оценка даётся относительно цели совершённого акта волшебства либо действий в процессе его применения.

ВОЛШЕБСТВО ЧУВСТВЕННО

Результаты совершённого акта волшебства требуют эмпирической проверки с использованием органов восприятия чародея или другого индивидуума, наделённого разумом и минимум четырьмя чувствами восприятия, и только после этого признаются сотворёнными и достоверными.

Пролог

13.06.2085 г.

В большую, забитую вещами комнату едва пробирался упрямый солнечный луч. Одна часть его падала на закрытую массивной деревянной крышкой швейную машинку «Зингер», другая — на кусочек пыльного ковра, и последняя искорка — на стёганое одеяло, которое прикрывало маленькое тело моей больной подруги.

Я молча сидела у кровати, держа в руке розовую чашку с чаем, и не знала, что делать и говорить. Из-под одеяла доносилось тяжёлое дыхание, и я каждый раз вздрагивала, когда оно затихало. Расспрашивать о чём-то было слишком поздно: воспоминания всегда отнимают много сил, а прощаться ещё рано.

Прикованная к кровати, моя старенькая подруга не думала сдаваться и очень надеялась на скорое выздоровление.

Чаинки по одной опускались на самое дно изящной фарфоровой чашки. Луч, пронзающий комнату, медленно менял направление. Теперь он упирался в стену и я видела пылинки, неспешно летающие по комнате, словно крошечные планеты.

— Пиши.

Я вздрогнула. От неожиданности остывший чай плеснулся на рукав. Альфина впервые за всё время позвала меня.

— Да?

Я взяла её маленькую, слабую руку в свою. В конце жизни она словно стала превращаться в ребёнка, и это напомнило мне историю о Бенджамине Баттоне1.

— Арина, милая… Когда-нибудь ты должна это сделать, — прохрипела женщина, пытаясь сфокусировать на мне взгляд побледневших от болезни глаз. — Должна…

— Что должна? Скажи, пожалуйста. — Я поднесла её маленькую ладонь к своему лицу. Ещё немножко, буквально пару слов, пожалуйста…

К затылку стал подбираться холодок.

— Должна сделать это. Должна записать всё, что помнишь. Тебе будет больно вспоминать, но ты должна. Иначе все забудут, кто вернул, кто это всё сделал…

— Альфина… — По моему лицу непроизвольно потекли слёзы, я чувствовала, что этим словам она отдаёт самые последние силы. — Мы так любим тебя. — Я припала головой к одеялу, а когда подняла взгляд, увидела, что подруга уже заснула вечным, спокойным сном. В её глазах больше не пульсировала жизнь — теперь в них было лишь крошечное отражение моих собственных зелёных глаз.

Её сестра вызвала врачей, и в суете мелких грустных дел я забыла детали нашей последней встречи. В памяти остались лишь её слова. О них я не стала никому рассказывать.

Вернувшись домой с похорон, я вспомнила её хрупкую ладонь, протянутую мне. Когда-то крепкая, розовая, в последние часы она была похожа на увядающий цветок маленькой белой лилии.

Дома я достала огромный нетронутый ежедневник, пылившийся у меня в шкафу добрые полсотни лет.

Я решила записать всё, что помню, поскольку в моей жизни всё-таки было нечто удивительное.

Магия, дружба, любовь. В этом ли порядке? Теперь и не сказать точно…

И всё остальное, для меня уже привычное, но ещё необычное для вас. Я решила записать всё, что случилось со мной с того момента, как я стала ведьмой, чародейкой, волшебницей — в Сорросе это означает одно и то же.

---

Глава 1

Сколдовала чаровница

Муху на нос петуху.

Петуху обидно стало,

Он запел: «Ку-ка-ре-ку!»

Топну лихо я ногой

Левонькой и правенькой,

Я парнишка удалой,

Хоть и маленький!

гномичья частушка

Не знаю, насколько хорошей идеей было променять выпускной в Институте чародейства и магических отношений на свадьбу гномов, но, возможно, оно всё же того стоило. Здесь меня хотя бы никто не знал и не приставал с расспросами, что я собираюсь делать дальше. К тому же на выпускной всё равно не пришли бы самые дорогие мне люди: лучшая подруга-нечар ничего не знала о Сорросе и магии, соседка по лестничной клетке, гноминя Альфина, сама собиралась сюда и, собственно, потащила меня с собой, а ментор, сопровождавший меня на обучении все эти годы, Лариса Ивановна, последние месяцы лежала в глубокой коме.

Уголок диплома, торчавший из моей сумки, царапнул локоть. Я вытащила его и положила на колени: свет от круглых люстр, украшенных свечами, был совсем тусклым, и я не могла различить даже половины букв. Стройный ряд оценок блеснул ярким золотом, и меня переполнила гордость.

За плечами у меня было только… Что же?

Жизнь в обычном человеческом интернате, просмотр «Зачарованных» со «Сверхъестественным», кучка прочитанных книг и полгода подготовки к поступлению в Университет мира, о существовании которого пять лет назад я даже не догадывалась.

Это было первое место, где Соррос чувствовался во всём своём величии, где сотни лет развивались магические науки. Чародеи учились там поколениями, мне же пришлось осваивать всё с нуля.

Никто не давал мне спуску в его исследовании, в особенности я сама. И сейчас Соррос мне был очень дорог. Аккуратно закрыв диплом, я положила его обратно в сумку.

Впервые я гуляла на свадьбе — да ещё к тому же гномьей. Тут и там мелькали хороводы из пла-тьев миниатюрных женщин с яркими воланами самых невообразимых цветов, в их эпицентре кружились и заводили публику гномы с крошками-гармошками. Весь вечер я сидела на деревянном квадратном стульчике, и всё время мне казалось, что вот-вот он с треском разлетится и я упаду на пол, заняв сразу половину комнаты. Время от времени ко мне с хохотом и свистом подбегала Альфина и теребила за рукав, чтобы вытащить на музыкальный пятачок, но я тут же делала вид, что жую печёный пирожок с канистелью или кусок ароматного сливового пирога.

Кажется, булочки с овощами и фруктами были отличительной чертой гномьей кухни: столы, до пола крытые тонкими кружевными скатертями, были заставлены удлинёнными блюдами с горками румяных сдоб, печенюшек и кексов. На ткани щедро проливался апельсиновый ром и барбарисовый эль, летели крошки от выпечки, которые я время от времени пыталась незаметно стряхнуть с удивительных орнаментов из искусно скрученных кремово-белых нитей. Кажется, это были легендарные самобранки, на совместное плетение которых у чародеев и гномов уходило от десяти до пятидесяти лет.

Застенчивая гномиха в ободке из пластиковых вишенок, сидевшая слева, пододвинула в мою сторону лощёную глиняную крынку, в которой плескался апельсиновый ром. Я покачала головой. Тогда гноминья хихикнула, проворно обхватила пухленькими ладошками сосуд и щедро бултыхнула его содержимое в мою кружку в форме шахматной ладьи. Пришлось улыбнуться и запить им шоколадное печенье, одиноко украшавшее резную тарелку. От сладости тут же свело зубы. Но деваться было некуда: гномичья весёлость и радушие растапливали моё сердце сильнее, чем яркий огонь на жёлтых восковых свечах, громоздившихся на потолочных люстрах.

Внезапно о ногу под ажурной скатертью бухнулось что-то мягкое с громким «Ой!». Подняв ткань, я увидела под столом раскрасневшихся гномиков-подростков: паренька с шапкой на пшеничных волосах, державшего в руке пончик, и девчушку в зелёном фетровом платье с глубоким вырезом, оголявшем созревающие груди.

Паренёк потирал лоб и боязливо смотрел на меня, а его спутница тут же попятилась в обратную сторону. Неуверенно улыбнувшись обоим, я опустила скатерть и постаралась как можно сильнее поджать ноги — в один момент коленки ударились о стол, и вся длинная конструкция, заставленная глиняной посудой, угрожающе покачнулась. Никто не заметил инцидента: все с удовольствием ели, пили, кружились в умопомрачительных, практически акробатических танцах и пели самые весёлые и зачастую пошлые частушки, какие только доводилось мне слышать. Мне были не по душе подобные шуточки, но когда маленькие женщины начинали затягивать звонкими голосами уморительные четверостишья, которые они сочиняли на ходу, я не могла сдержать хо-хот и вытирала выступавшие слёзы краешком своей рубашки.

Наконец в комнату внесли каравай, который в этот день служил свадебным тортом. На де-сять секунд толпа утихла, и, когда молодожёны распробовали верхушку в виде солнца, гвалт усилился ещё на несколько децибел. Миновав парочку юных гномов, которые потерпели столкновение под столом с моим правым коленом, а теперь лихо отплясывали казачок, ко мне подпрыгнула Альфина.

— Устала?

Театрально выпучив глаза, я энергично закивала. Гномиха вцепилась в мой локоть и пальцем показала на один из проёмов. Стул подо мной всё-таки треснул, и я, затравленно глядя по сторонам, постаралась как можно незаметнее запихнуть его под стол.

— Во имя святых начал, чего ты там возишься? Быстрее! Голова, кстати, перестала болеть?

— Ага.

Воздух пропитался терпкими запахами еды, пота и апельсинового рома. Из руки одной запевалы вылетел бубен из медных монет и угодил Альфине в лоб. Гноминья и бровью не повела.

Подруга проводила меня в одну из комнаток коттеджа, где развернулось празднество. В небольшом помещении стояло две раскладушки, обильно застеленные тряпицами разных форм и размеров — от маленьких матрацев до одеял. Альфина крякнула, скинула всё в кучу посередине, проворно собрала одну из раскладушек и пришпилила её к стене. Затем вытянула из кучки матрац, одеялко, больше похожее по своему размеру на кухонное полотенце для рук, длинную подушку и бросила всё на оставшуюся раскрытой раскладушку.

— Здесь буду спать я, а ты ложись тут, — гноминья ткнула пальцем на тряпичный ворох. — Раскладушки-то у нас хлипкие, под чародеев не рассчитаны… Думаю, ночью ты точно никого не разбудишь своим храпом: вряд ли сегодня кто-то будет спать, кроме тебя… Ну, я пошла! Может, и стоит вздремнуть. Скоро выйдешь на первую работу — не до сна будет!

— Я не храп…

Альфина так быстро выскочила за дверь, что я и глазом моргнуть не успела.

— ...лю.

Домик молодожёнов был построен недавно, поэтому в комнатах, где не веселились гномы, остро чувствовался запах свежесрубленной сосны. В отличие от чародеев, этот народ возводил дома не из камня, а из древесины, а ещё любил украсить своё жилище позаковыристей.

Засыпая, я разглядывала резьбу на потолке и вспоминала, как познакомилась с моей не-обычной подругой.

Когда-то каждый день мне говорили, что волшебства не существует вовсе. Врали, очень нагло врали.

Возможно, гномы не живут в элитных многоэтажках с панорамным остеклением фасада и поющими фонтанами во дворе. Орки — они и есть орки: как жили в пещерах, так и остались в них. Старые лешие продолжают бродить по лесу и пугать молодёжь на праздник Ивана Купалы, собирать потерянные тетеревами перья и вплетать их в ловцы снов, которые сбывают на городских маркетах. Их внуки, не желая такой судьбы, сбегают в гущу чародейских кварталов, пытаясь прибиться к волшебным диаспорам. После революции часть русалок обменяла свою завораживающую красоту на ноги и еду, часть — навсегда скрылась в чёрной глубине мировых океанов. Но кое-кто всё же остался — там, вдали от пёстрых куполов Собора Василия Блаженного и гордых бронзовых ликов Минина и Пожарского, в городах и сёлах, где меж домов с гниющими наличниками, простодушных новостроек и цыганских особняков бродит тот самый русский волшебный дух. Вампиры остались докуривать самокрутки из ладана на балконах сталинок, феи — болтать с призраками в серых лесных домишках, возведённых более полувека назад, престарелая бабуля Яга продолжает гадать простолюдинам на таро и продаёт чек-листы по улучшению кармы, снимая крошечный домик на краю садового товарищества в тридцати километрах от города.

В один из таких городов переехала я — прямиком из интерната в пугающую, но такую очевидно реальную фантасмагорию книг, к которым даже не притрагивалась на уличных лавках. В тот день на мою голову свалился не только дом, но и осознание того, кем я являюсь на самом деле.

Очень поздно — по меркам мира Сорроса, однако это всё же свалилось, и Альфина стала моим первым проводником.

Я осторожно повернулась набок, но воздух всё равно пронзил шумный звон пружин раскладушки. Когда он затих, я тут же провалилась в темноту.

Глава 2

O Terra, Aqua, Aer, Ignisque!

Obsecro et invoco vos

Imple me naturae potential,

Ut producat eam in nostrum mundum.

Земля, вода, воздух и огонь!

Заклинаю и призываю вас

Наполнить меня первозданной силой,

Чтобы принести её в этот мир (с лат.)

Примечание: применять исключительно под контролем Старшего Чародея

Одна из вариаций заклинания пробуждения чародейской силы из книги Марселя Белоголового «Основы чародейства»

— Регина!

— Эй! Что вы забыли здесь?! Быстро наружу! — в одном из дверных проёмов появилась голова пожарного в чёрной каске.

— Регина! Регина, где ты?! — прижимая к груди свои пожитки, я кинулась в другую сторону. Двухметровый мужчина в шершавой пожарной униформе сцапал меня за локоть и выволок на улицу.

Часть детей и персонала увезли в больницу на каретах скорой помощи. У здания осталась небольшая группка людей, молчаливо наблюдавшая за огромным столбом чёрного дыма, взвившегося в небо.

Прижав к себе рюкзак, я сидела на скамейке под широким тополем недалеко от интерната. Слёзы скатывались по ткани и сползали на джинсы. Когда догорали последние угольки крыши, кто-то легонько дотронулся до моего плеча.

— Чего раскиселилась? Ты теперь совершеннолетняя, это во-первых.

Я вскочила и с громким воем прижала к себе подругу.

— Во-вторых, от Шоушенка2 остались одни щепки, и это просто замечательно.

На Регине было синее худи, чёрные кеды и её любимые драные джинсы, которые обычно жутко раздражали персонал интерната; рюкзака и прочих вещей я не заметила.

— Где твоя одежда? Ты не успела взять с собой? Давай я тебе дам…

Подруга странно дёрнула плечами и оглянулась назад.

— За мной приехали. Он всё привёз.

— Кто?

Регина грустно посмотрела на меня и улыб-нулась.

— Отец. Всё очень сложно. Но у меня есть план. Возможно, мы ещё увидимся.

Подруга быстро и крепко — так, что у меня хрустнули кости, — обняла меня и убежала в лес. В полной растерянности я осталась сидеть на скамейке, постоянно спрашивая себя, что всё это было, а затем полезла в рюкзак, чтобы вытащить бумаги с адресом почившей родственницы.

Когда я подняла глаза, я увидела его.

Монстра.

У него был огромный серый панцирь, тонкие клешни, покрытые хитиновой бронёй, вперемежку с щупальцами, выходившими из чёрного склизкого тела, и шесть пар красных глаз, светящихся в темноте, словно габаритные огни автомобиля.

Я взвизгнула и проснулась.

Во сне пижама стала такой мокрой от пота, что пропитала простынь.

Сон повторялся минимум раз в неделю на протяжении пяти лет. Меня не переставали мучить кошмары о том пожаре в интернате и побеге из Шоушенка, как мы называли его с Региной.

В мой восемнадцатый день рождения про-изошло сразу два события: сгорел интернат, где я провела столько времени, сколько себя помнила, а ровно за месяц до этого пришло письмо, возвещавшее о смерти ближайшего родственника. Ею была двоюродная тётка, которая, пару раз за десять лет навестив меня в интернате, кажется, просто забыла, что у неё есть племянница. Я не особо винила её: крошечный кусок воспоминаний из детства свидетельствовал, что тётушка всегда была немного с приветом, а под старость лет, со слов соседки по лестничной клетке, стала и вовсе считать себя реинкарнацией Жорж Санд.

Прочитав письмо, я тут же собрала рюкзак с вещами и стала считать дни до выпуска из этого... Домом назвать это место язык точно не повернётся. Каждый чёрный крестик на моём маленьком карманном календаре приближал меня ко дню, когда у меня начнётся независимая, совсем другая жизнь.

Свой восемнадцатый день рождения я встречала не в духе: меня пугали маячившие впереди формальности, в довесок я поругалась со своей лучшей подругой, и жизнь стала вовсе казаться мне сущим адом. Во время пожара, когда огонь уже перекинулся на шкафы, занавески и уродливую центральную лестницу, деревянной змеёй сползая с верхних этажей дома, я всё ещё бегала по комнатам, зовя подругу. Тогда самым большим страхом было потерять Регину — единственного человека, ставшего мне родным за всё время. Она выжила, и мы до сих пор не разлей вода — насколько это возможно в Сорросе.

Когда я добралась до квартиры родственницы, там не было ни души. Кто похоронил тётку и где, до сих пор остаётся для меня загадкой. В конце письма был нацарапан только адрес дома и номер квартиры. Внутри конверта, помимо сложенного пополам листка бумаги, лежал небольшой бронзовый ключ.

Маленькие банды тараканов бесстрашно рассекали по полу — их не пугал ни свет, ни моё присутствие. Видимо, считавшие себя здесь бо́льшими хозяевами, чем какая-то девчонка, они медленно и деловито направлялись то в один угол, то в другой. В целом дом тётушки был похож на гигантскую мусорную свалку: тут и там высились горы жестяных и стеклянных банок, немытой керамической посуды, коробки с одеждой, стопки журналов и газет, перевязанных холщовыми нитями.

Среди гор пластиковых бутылок то и дело слышался скрипучий топоток тараканьих лапок. Когда я стаскивала с верхушек коробок метровую паутину, меня постоянно посещали мысли о побеге из квартиры, откуда, как тогда казалось, на меня так и норовило что-то выпрыгнуть.

В какой-то момент страх победил — стянув очередной моток паутины, я бросила его в кучку с пластиковыми бутылками и развернулась в сторону выхода. Пересекая заваленное пространство по узенькому проходу между коробками с вековым хламом, я случайно задела локтем серый сервант — по крайней мере, он казался серым, так как был покрыт толстым слоем пыли. Шкаф качнулся, и, просвистев в воздухе, на пол с оглушительным металлическим грохотом упала коробка. Я застыла около неё секунд на десять, ожидая, пока пылинки улягутся на своё место, и дважды чихнула.

В итоге любопытство взяло верх, и я открыла крышку.

Внутри лежало штук двадцать разных наручных часов, не таких древних, как всё остальное в квартире. По-видимому, тётушка носила их регулярно: в коробке почти не было пыли и грязи. Перебрав пару-тройку, я разочарованно вздохнула. Все они были безвкусно яркими, сломанными и… украшенными странными цветными делениями в циферблате — во всехчасах это закрашенное поле разнилось по промежутку. В каких-то приборах фиолетовым цветом был залит промежуток с шести до семи часов, в других — с девяти до десяти. Что это за причуда, для меня было загадкой. Я уже собралась закрыть коробку и с разочарованием запихнуть злосчастную находку обратно, но ме-ня привлёк странный шорох под горкой разноцветных часов.

Двойное дно! Я подцепила тонкую дощечку и, высыпав на пол все тикающие механизмы, стала рассматривать содержимое.

Там лежало несколько запылённых фотографий в деревянных рамках, симпатичные старые украшения, сложенные в розовый мешочек из органзы, и маленький пожелтевший клочок бумаги. Он почти рассыпался от времени, но слова, выведенные очень красивым почерком, оставались ещё различимы. Язык был незнакомым — это немного заинтриговало меня, и я бережно сунула записку в карман. Может быть, когда-то, до обращения в «Жорж Санд», у бабули был тайный любовник?

Передумав убегать, я снова взяла в руки швабру и собрала черные волосы в хвост. Впереди ждал непочатый край работы, но мысль о том, что у меня наконец-то будет свой собственный угол, подпинывала встать на тропу войны с тараканами. Убираясь, я несколько раз поменяла одежду и поздним вечером, запихивая в старый стиральный драндулет, который язык не поворачивался назвать машиной, свои вещи, чуть не забыла про записку. Аккуратно вытянув из барабана чёрные джинсы, я выудила из заднего кармана листочек. Побоявшись, что снова забуду про него, я сразу отправилась за ноутбуком, чтобы прочитать написанное.

Мой печатный аппарат был стареньким и работал на последнем издыхании. Раньше он был собственностью библиотекарши в интернате. Она вдохновлялась моими записями и заметками, которые я иногда делала по вечерам в читальном зале. Пожилая женщина, кутаясь в огромную шаль, делавшую её похожей на гигантского нетопыря, вечно просила меня почитать что-нибудь вслух. Ворча про себя, я зачитывала пару предложений, которые казались мне сносными. Тогда мне нужны были тишина и спокойствие, но сейчас я глубоко жалела о том, что не была с Мариной Александровной поласковее. Во время пожара женщина бросила ноутбук с зарядкой мне на кровать, а сама побежала спасать самые ценные книги библиотеки. Потом я узнала, что она не выжила — задохнулась от дыма.

Открыв браузер, я полезла в переводчик и, щурясь, ввела первую строчку в виртуальное окошко. Он тут же выдал фразу «перевести с: латинский» и исправил язык. Придерживая листочек, я набрала в переводчике все четыре строчки из записки. Результат не удовлетворил: в окошке появился бессмысленный набор слов, состоящий из «воды», «земли», «призываю» и так далее. Я нажала на значок «слушать». Жаль, что латинский сегодня не в ходу: он оказался довольно мелодичным. Развеселившись, я стала повторять бессмысленный поток фраз вслед за механическим женским голосом. Когда я повторила последнее слово, волоски на моих руках тут же встали дыбом.

А затем произошло нечто странное.

Квартира покачнулась, все вещи взлетели в воздух, словно дом оказался внутри стек-лянного шара — рождественского сувенира, и кто-то здорово его встряхнул. Все лампочки в плафонах взорвались, даже белая крохотуля в моём гибком настольном светильнике из «Икеи», которая среди серо-чёрного пыльного антуража выглядела рудиментом изысканного интерьера.

Но больше всего меня испугало моё собственное состояние. Голова раскалывалась, будто туда через виски́ вливали лаву, а кости ломало изнутри. Не помню, чтобы мне когда-нибудь было так плохо. Боковым зрением в зеркале серванта я заметила, что волосы охватило свечение, они поднялись над плечами прямо к потухшей люстре, из плафонов которой торчали остатки стекла. Руки горели пламенем, и, падая со стула, я увидела, как расплавилась под пальцами клавиатура. Клавиатура расплавилась!

Теряя сознание, я ругала себя за неосторожность — наверняка в этой помойке подхватила какую-то опасную бациллу. Надо было сразу вызвать санэпидемстанцию, а не возиться в этой куче застарелого хлама самой.

Проснулась я следующим утром от настойчивого стука в дверь живая и без боли в теле — это порадовало. Но голова всё ещё гудела.

Кто бы это мог быть? Я жила здесь всего неделю, но так и не успела завести знакомство даже с парой соседей. Хотя чего лукавить, время тут ни при чём, я в целом не очень любила общаться и начинать любой, даже самый скудный диалог.

Схватившись за край стола, я встала. Удивительно, как меня за ночь не сожрали эти огромные тараканы? Я с ужасом осмотрела свои стопы, пытаясь найти следы укусов от их маленьких зубов — интересно, у тараканов есть челюсти? Надо посмотреть в интернете…

В глаза бросился ноутбук, а точнее — огромное чёрное пятно на месте клавиатуры. Кое-где можно было даже разглядеть крохотные белые точки от букв.

Тем временем стук в дверь стал громче: кажется, кто-то колошматил по ней ногой. От шума гул в голове снова усилился. Пройдя в прихожую, я отодвинула старый засов и заглянула в глазок. Как бы не так: изображение было таким размытым, что ничего нельзя было различить.

— Кто там?

— Арина, это ты?

— Простите, вы кто?

— Я твоя соседка по лестничной площадке. Впусти!

Внутренний голос подсказывал, что от этой женщины с забавным мультяшным голосом мне не отвертеться. Поэтому я провернула в нижней скважине ключ и распахнула дверь.

На пороге стояла женщина странной комплекции, ростом мне по пояс. В цветастом халатике, с короткими тёмными всклокоченными волосами и смешным носом-картофелиной она была похожа на… гномов. Соседка окинула меня оценивающим взглядом круглых глаз-бусин и с некоей долей сарказма заявила:

— Что, никогда не видела гномих?

Подумав, что ослышалась, я решила забыть всё, что произошло со мной до сегодняшнего утра, и просто побыть вежливой соседкой.

— Здравствуйте. Меня зовут Арина. Очень приятно познакомиться.

Соседка втиснула пузо между мной и дверью, скинула жёлтые тапки и прошествовала в гостиную. Звали женщину Альфиной, и, как потом оказалось, она действительно была гномиха, но в тот момент я не знала, кто населяет чародейский мир и что таковой вообще существует.

— Что, хорошо тебя вчера шибануло, да? Уже неделю на тебя в окно глазею. С первого взгляда понятно, что ты непросвещённая.

— Это как?

Альфина осмотрела место взрыва, осторожно потрогала ноутбук и с довольным видом повернулась ко мне. Затем прошла в кухню, запрыг-нула на один из табуретов и начала говорить странные вещи. Поначалу я слушала её с недоверием — оно отражалось недовольством в глазах соседки.

С третьей попытки Альфина заставила меня выучить первое, самое примитивное заклинание. Для меня это было простым набором слов, но, рассматривая у себя чуть обугленные кончики ногтей, я решила поддаться уговорам маленькой женщины. Я со скепсисом повторила слова, а затем с онемевшим от шока языком воззрилась на метёлку, которая поднялась с пола и принялась самостоятельно мести его. Потом я одиннадцать раз себя ущипнула, три раза понюхала нашатырь и выпила лошадиную дозу успокоительного. Но, повторив заклинание, снова обнаружила метлу, пляшущую по комна-те. Альфина, хихикая, наблюдала за моей реакцией.

— Ладно. Допустим, на малую толику я поверила, — наконец сдалась я. — Теперь вам придётся рассказать, что мне с этим делать.

И Альфина стала рассказывать. Волшебный мир имел массу особенностей, которые удалось запомнить не сразу, однако кое-что уже в первый день отложилось в голове.

Во-первых, моя покойная тётушка была… чародейкой, или ведьмой. Половина странных вещиц, которые должны были отправиться на городскую свалку, были магического толка. Сломанные украшения с огромными камнями, источающие слабый приятный аромат, банки из особого толстого цветного стекла, шкурки насекомых, карты с диковинными рисунками. Альфина с ужасом выпучила глаза, узнав, что я собиралась со всем этим сделать. Я же была в полной растерянности, хотя и сохраняла внешнее спокойствие. На эту груду мусора мне было наплевать.

Во-вторых, у колдовства было семь свойств, с учётом которых жили волшебники и прочий магический народ. К слову, когда я стала использовать последнее выражение, Альфина осадила меня, сказав, что это скорее жаргон и в разговорах с чародеями и представителями других мистических видов применять его нельзя. Следовало выражать мысли вежливее, например, «магический или волшебный индивидуум». Помимо свойств, существовали Волшебный Завет, Объединённый кодекс и Конституция Сорроса — так чародеи звали мир, в котором были просвещёнными, и всю магию, окутывающую людей, словно плотный невидимый туман.

В какой-то момент Альфина взяла мою руку и приблизила её к свету — и я увидела своё идеально круглое родимое пятно, которое заметно потемнело. Вокруг него появился ещё один небольшой круг посветлее. Гномиха хлопнула в ладоши.

— О, это прекрасно, просто прекрасно!

— Но что это значит?

— Видишь кружок? Это обычный мир. Дужка вокруг него — это Соррос, двадцать пятые часы в сутках. Проявление его означает, что твои силы, наконец, пробудились. В ближайшее время тебе нужно записаться к мастеру, чтобы он доделал видящее тату и ты смогла определить свой чародейский уровень.

— Существуют ещё и уровни?

— Конечно. Их три, в зависимости от мощности.

— То есть я пока не могу узнать, какой у меня уровень?

— Сейчас нет. Когда мастер завершит рисовать око, у тебя проявится линия или несколько линий, и ты обязательно узнаешь.

— А как это будет выглядеть?

Альфина засунула руку в карман и пошарила там. Раздался громкий лязгающий звук, словно о церковный колокол ударили молотком — и рука гномихи ушла в карман до локтя. Соседка извлекла блокнот с перьевой ручкой и, открыв его на середине, стала что-то рисовать.

— Вот это — мир, — гномиха ткнула пухлым пальцем в заштрихованный круг. — А вот это — двадцать пятый час, или наш мир, Соррос.

Палец скользнул по ободку вокруг чёрного кружочка. Затем она дорисовала глаз.

— Вот это — видение и защита. Так тебе откроются все магические инстанции.

— А люди смогут меня видеть?

— Когда как. Они не видят лишь магические детали. Но мы отвлеклись…

Альфина нарисовала чёрточку над глазом.

— Если у тебя первый уровень, то чёрточка будет здесь. А если у тебя окажется второй или третий уровень, то по бокам добавятся такие же линии.

— Похоже на ресницы!

Альфина сощурилась.

— Ага, что-то есть…

— А чем уровни отличаются друг от друга?

— Они отличаются степенью силы. Больший уровень силы помогает реализовать более утончённое и мощное волшебство. Раньше, сотни лет назад, это было важно — тогда виды и даже чародеи сражались между собой не на жизнь, а на смерть. В последнюю Великую гражданскую войну большинство сражающихся видов уничтожили не столько битвы, сколько массовое оружие, которое применили лесные ведьмы. По крайней мере, так говорят. Победившие группы смешались и стали заниматься строительством демократии в Сорросе. Теперь уровень не так важен. Так что не расстраивайся, если у тебя будет единичка. Так как ты многого не знаешь, возможно, это будет даже лучше для тебя.

— Что-то я не уверена… А как узнать уровень мага?

— Ох, это очень легко: по карте боли на теле, то есть по тому, где нанесены магические руны и тату. Если большая часть татуировок у чародея на плечах, предплечьях, икрах или на середине спины — значит, он чародей первого уровня. Если тату на запястьях, шее, голове, животе, коленях — значит, перед тобой чародей второго уровня. А если ты углядишь (это, к слову, очень трудно!) тату и руны на рёбрах, локтевых или задних коленных сгибах, а также… кхм… в интимных местах, значит, перед тобой чародей третьего уровня.

Гномиха поёрзала на стуле.

— И будь с ним очень аккуратна, третий уровень — это не шуточки. Иногда чародею такого уровня достаточно подумать о заклинании, чтобы совершить магию. Но это, конечно, при должных тренировках.

— Теперь мне действительно любопытно…

— Ой, а я ведь забыла тебе рассказать про Материю…

И гномиха рассказала мне о Материи — свое-образном магическом хранилище, где волшебные виды двести лет назад стали собирать и систематизировать всю информацию о магическом знании. Примерно десять лет назад чародеи третьего уровня с помощью Материи смогли ускорить перемещения в пространстве. Главным инструментом связи мага с коммуникационной частью Материи являлась Карта Мага.

Забегая вперёд, скажу, что вскоре сделать её мне помог дружелюбный чародей, который жил со мной в одном доме, Димитрий. Он просто взял мой телефон и бросил его в металлический котел, который стоял у него в комнате. Я выкрикнула кое-что неприличное и бросилась к нему. Сосед как ни в чём не бывало подошёл к посудине и вытащил из неё плос-кую, очень жёсткую чёрную карту, по размеру как игральную, а затем и телефон, абсолютно целёхонький.

Парень объяснил, что в моей Карте Мага теперь хранятся все документы моей нечарской жизни, а также все приложения, необходимые чародею. Закончил своё дело мастер тем, что прицепил Карту в Материю.

В тот день я спросила у Димитрия, знает ли он что-то про людской интернет.

— Конечно, — ответил он. — Почему-то магия влияет на интернет, но не наоборот, и никто из магического мира так и не может объяснить почему. Хотя я предполагаю, что в Материи больше четырёх протоколов передачи данных.

Я не поняла ни слова. Но это было не так важно: чародеи не особо любили Материю и пользовались ею только в случаях крайней бюрократической необходимости.

— А кстати, что за любопытная теория с двадцать пятым часом в сутках?

Альфина поёрзала на стуле и усмехнулась.

— Во-первых, не теория, а факт. Во-вторых, может, хотя бы чаем меня угостишь?

Мы проговорили с соседкой-гномихой почти до вечера. В какой-то момент мой желудок сердито заурчал, и я скрестила на животе руки, чтобы звуки не перебивали мультяшный голос соседки. В холодильнике было пусто, только на облезлой столешнице стояла небольшая металлическая вазочка, в которую перекочевали ириски из моего рюкзака.

Альфина обеспокоенно посмотрела на ме-ня, схватилась за голову, затем как-то диковинно щёлкнула пальцами обеих ручонок, и на столе появилась голубая потёртая скатёрка, сложенная вдвое. Гномиха тороп-ливо расправила шероховатую ткань, щёлк-нула пальцами ещё раз, и на поверхности возникло несколько тарелок с едой. В одной приятно специями пах дымящийся запечённый батат, в другой — ароматный плов с кусочками курицы. Также появилась удлинённая тарелка с жареными хрустящими пирожками с луком и яйцом и стеклянная плошка с виноградным вареньем. Я изумлённо уставилась на стол.

— Ну, это, конечно, не самобранка. С самобранкой удобнее: не надо с продуктами возиться. Это так, переноска. Сама сделала. — Альфина гордо подняла носик и, взяв один из пирожков, смачно хрустнула им.

Гномиха вызвалась помочь мне с поиском репетитора по оккультным наукам для поступления в Университет чародейства и магических отношений и пообещала одолжить денег — волшебных. «Ведь мой мир перевернулся вверх тормашками, и мне наверняка придётся держать свои галеоны в банке Григготс у гоблинов», — с усмешкой подумала я. Если остались силы на иронию, значит, не всё так плохо. Так как я активировала свою чародейскую сущность, то фактически исчезла из мира людей. Можно было общаться, работать с ними по поддельным бумагам, но моё настоящее имя, документы — абсолютно вся информация о личности исчезла из всех инстанций. Значит, накопления на счёте от ежемесячного пособия тоже пропали.

— А деньги наколдовать можно?

— Конечно нет!

— А в чём тогда смысл магии?

Альфина почесала пухлой ладонью взлохмаченную макушку и пожала плечами.

— Знаешь, я только что впервые в жизни об этом задумалась. Наверное, смысл в том, что мы живём так же, как и люди, просто немного по-другому! Кстати, запреты у волшебства тоже есть. Они прописаны то ли в Объединённом кодексе, то ли в Конституции Сорроса…

— А кто здесь самый главный?

— У нас? Премьер-министр.

---

Глава 3

«Когда Священную Землю замыкает двадцать пятый час, многие люди, рождённые под луной, именуе-мые непросвещёнными, начинают зреть вещи, им не положенные. Им видятся колдовство, волшебный народец, они слышат пение речных дев и рычание драконов в далёких пещерах. Почему непросвещённые видят и слышат сверхъестество, не представляется понятным — скорее всего, речь идёт о космической чувствительности некоторых из них.

Другие непросвещённ