Читать бесплатно онлайн книгу  Атман: танец двух зеркал

автор Валя Винтер

Оглавление

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ (что вы найдете в этой книге):

• Похищение средь бела дня с подсыпанием запрещенных веществ в кофе

• Наручники? Нет, вы что. Атласная ленточка с БАНТИКОМ.

• Герой, который цитирует древние индуистские тексты, пока вы привязаны к кровати.

• За вибратор с пультом дистанционного управления извините.

• Мастурбация перед камерой видеонаблюдения с прямой трансляцией на компьютер.

• Случайное (и не очень случайное) чтение чужих личных дневников.

• Упоминания о жестоком обращении с детьми и родителях-алкоголиках (в рамках сюжета).

• Попытка суицида в прошлом и рецидив самоповреждения в настоящем.

• Психиатрическая больница, где дают таблетки и запрещают мобильные телефоны. Зато разрешают свидания с девушкой, которую вы похитили.

• Диагноз «биполярное расстройство».

• Смерть родителей (за пределами сюжета)

Глава 1. Лотос

Сознание возвращается кусками — рваными, липкими, как пожеванная бумага. Сначала вокруг меня плотная темнота. Просто темнота — никаких образов, никаких мыслей. Только ощущение, что ты где-то есть, но где — непонятно. Потом — тело. Оно напоминает о себе медленно, будто проверяет: а стоит ли вообще включаться?

Голова раскалывается. Это не мигрень, и не привычное похмелье, а явно что-то другое. Тяжелое, глухое, будто череп набили мокрым песком. Онемевший язык прилип к небу. Во рту — привкус металла и еще чего-то сладковато-химического, отчего желудок совершает судорожную попытку подняться по пищеводу. Я подавляю этот позыв.

Я не сразу открываю глаза. Инстинкт — старый, выученный еще в те годы, когда я просыпалась в чужих квартирах после ночных смен в клубе — приказывает: сначала оцени ситуацию. Где ты? Безопасно ли? Можно ли дышать?

Дышать можно. Воздух странный — сухой, с примесью чего-то древесного. Какая-то химия? Нет. Просто дерево. Старый дом?

Я лежу на чем-то мягком. Слишком мягком. Моя кровать дома — жесткий матрас, почти аскетичный ортопедический минимум. Это другое. Перина? Какая глупость. Кто сейчас спит на перинах?

Руки. Где мои руки?

Левая — вдоль тела. Чувствую прохладу у плеча — значит, одеяло натянуто только наполовину. Правая… не двигается, вытянута куда-то вверх. Не больно, но не пошевелиться. На запястье ощущается ткань. Что-то вроде бинта? Нет, точно не бинт — слишком гладкая текстура.

Вот теперь можно открывать глаза.

Свет бьет по зрачкам. Я щурюсь, но заставляю себя смотреть.

Первое, что я вижу — побеленный потолок и на нем потолочную лампу с абажуром. Не люминесцентная, не холодная — теплый желтоватый свет. Уютная. Твою мать, почему здесь уютно?

Я дергаю правую руку. Запястье зафиксировано чем-то нежным — шелк? Привязано к… к чему? К кровати. К деревянной спинке кровати. Намертво.

Левая рука свободна, и это хреново, потому что моя правая рука — ведущая.

Опускаю глаза вниз. Я одета. Одежда своя: вижу футболку, ниже чувствуется плотная ткань джинсов. На месте даже носки — резинка сдавила щиколотки. Это почему-то важнее всего остального — что меня не раздевали. Что моя кожа под одеждой — только моя.

Осматриваюсь.

Комната выглядит своеобразно. Стены обшиты деревом — светлым, аккуратным, без щелей. Пол — ламинат под паркет. Под потолком — балки, тоже деревянные, с вырезанными на них цветами. Что это за цветы? Напоминает… лотосы? На стенах развешаны полки с книгами — очень много книг, точно, как у меня дома.

Напротив кровати — письменный стол. Массивный, старый, но ухоженный. На столе — ноутбук. Мой ноутбук?! Это точно он — все наклейки на нем я отлично помню. Рядом стопка бумаги, карандаши, стакан с водой.

В углу — дверь. Белая, с блестящей ручкой. И еще одна в паре метров, но без ручки с этой стороны. Почему она без ручки?

Между дверями — стеллаж. На нижних полках — какая-то одежда. Сложена стопками, висит на плечиках. И… я узнаю эту кофту. И эти джинсы. И…

— Какого хера?

Мой голос хриплый, чужой. Я сама не узнаю его.

Дергаю правую руку сильнее. Шелк врезается в кожу, но не больно — слишком мягкий. Странно, что это не наручники и не цепь, а лента — широкая белая лента, завязанная бантом. Бантом, мать его.

Я неловко двигаюсь, разминая затекшее непослушное тело и кое-как сажусь. Левая рука хватается за край кровати, потому что голова идет кругом. Тошнота подкатывает к горлу, но я давлю ее — старый навык, когда рвоты полный рот, а улыбаться надо так, будто тебе только что сделали предложение.

Взгляд цепляется за детали.

У книг, аккуратно расставленных на полках, знакомые корешки. «120 дней Содома» — мое издание, потрепанное и бугристое, потому что я читала его в ванной и уронила. «Жизнь и смерть сестры К.» Витткоп — с закладкой, торчащей в середине, я как раз перечитывала в то утро до… в какое утро? До чего?

Когда это было?

Я зажмуриваюсь, пытаясь вспомнить последнее, что со мной произошло до попадания сюда.

Помню… маленькое кафе у набережной, куда я хожу, когда нужно дописать особенно сложные главы. В последний раз я как раз сидела там с ноутбуком, пила кофе… Нет. Кофе я уже допила и выходила. Снаружи накрапывал канадский дождь — мелкий и противный. Я натянула капюшон, хотела поймать такси, но…

Он стоял возле машины — темный седан, дорогой, но не новый — и улыбался. Темно-русые волосы до плеч, мокрые и чуть завившиеся от дождя. Ямочки на щеках. И теплый, смеющийся взгляд.

— Кейн? — кажется, я даже улыбнулась в ответ. — Ты здесь откуда?

— Заезжал за кофе, увидел тебя. Давай подвезу, пока ты не промокла до нитки.

И я села. Я села в машину к мужику, которого видела… сколько? Два раза в жизни? На поэтическом вечере лет семь назад? На презентации какого-то сборника? Он был знакомым лицом, приятным и безопасным. Тогда, в юности, он писал стихи о зависимостях, кажется. Или о депрессии. В общем, что-то мрачное, как все мы тогда.

Мы разговорились, Кейн спросил о книгах. Я ответила — коротко, потому что не очень-то люблю говорить о работе с теми, кто не в теме. Он понимающе кивнул. Сказал, что читал мои последние рассказы. Что ему понравилось, и что я выросла как автор. О, ну конечно, мне это польстило.

Потому он протянул мне стакан с кофе — сказал, купил сразу два, потому что любит капучино до смерти. Я выпила и почувствовала горьковатый привкус, но подумала — может, сорт такой. А дальше — темнота.

— Охренеть.

Я говорю это вслух. Звук падает в тишину комнаты и глохнет, будто стены забиты поролоном.

Он похитил меня. Кейн, милый поэт с ямочками на щеках, похитил меня и запер черт знает где. И это «черт знает где» забито моими книгами, моей одеждой, и тут даже мой ноут.

Я понимаю, что это не спонтанный поступок, а план, и меня мутит с новой силой.

Неожиданно я слышу тяжелые, спокойные шаги где-то совсем рядом. Потом — дверь без ручки открывается.

Он входит.

Кейн высокий, так что кажется, будто он заполняет собой весь проем. Русые волосы чуть влажные, как тогда, под дождем, — будто он только что мылся или, наоборот, пришел с улицы. Легкие волны, спадающие на плечи. Короткая щетина с сединой серебрится в теплом свете лампы. Глаза светлые — серо-зеленые, с золотистыми крапинками, если присмотреться. Сейчас они смотрят на меня с выражением, которое я не могу прочитать сразу: смесь нежности, любопытства и чего-то еще… собственности? Да. Собственности.

Он одет просто — темная футболка, джинсы. На правой руке, на кисти, я замечаю маленькую татуировку — прицел или мишень.

Он улыбается. Ямочки на щеках появляются сразу, делая лицо почти детским. У глаз собираются морщинки.

— Атман, — говорит он. Голос мягкий, глубокий, с интонацией, с которой произносят что-то священное. — Ты проснулась.

Я молчу и смотрю на него. Он стоит у двери, не приближается, и это почему-то страшнее, чем если бы он сразу подошел. Дистанция — рассчитанная. Он знает, что делает.

— Как голова? — спрашивает он. — Я старался подобрать дозировку аккуратно, но организмы у всех разные. Может быть легкая тошнота. Это пройдет.

— Ты… — голос срывается. Я прокашливаюсь, собираю остатки самообладания в кулак. Левая рука сжимает одеяло. — Ты ебнулся?

Он улыбается шире. Кивает, будто я сделала ему комплимент.

— Да. Наверное. Для кого-то — точно да. В этом мире все относительно.

— Отпусти меня.

Слова звучат плоско. Я знаю, что это бесполезно, но рот говорит сам, на автомате. Торг — первая стадия. Я проходила это в терапии. Торг, гнев, депрессия, принятие. Только там речь шла о травме потери, а здесь — о клетке с ремонтом в стиле «деревенский шик».

— Нет, — спокойно отвечает он. — Не отпущу. Извини.

— Извини? — я давлюсь истеричным смешком. — Ты похитил меня, привязал к кровати, накачал хер знает, чем и говоришь «извини»?

— Я говорю это искренне, — он делает шаг вперед. Один шаг. — Мне жаль, что пришлось использовать химию. Но атман познается только в безмолвии мира. Я создал это пространство, чтобы ты могла подумать.

— О чем, блин, подумать? — я дергаю правую руку, демонстрируя ленту. — Какой еще «атман»? Это похищение, придурок! Ты украл меня средь бела дня, накачал наркотой и притащил… куда? В подвал?

— Это не подвал, — мягко поправляет он, игнорируя остальные мои слова. — Это твое пространство. Здесь есть все, что тебе нужно. Твои книги. Твой компьютер — интернета нет, извини, но и без него ты можешь писать. Я принес твою одежду, косметику, средства гигиены. Ванная — за той дверью. — Он кивает на белую дверь в углу. — Нормальная, с горячей водой. Унитаз, раковина. Полотенца мягкие.

Я смотрю на него и не могу поверить в происходящее. Он говорит все это так, будто сдает мне квартиру. Будто я здесь по своей воле выбрала экзотический вайб «отшельничество в стиле хоррор».

— Зачем? — спрашиваю я. Голос на удивление ровный, хотя я все еще ни черта не понимаю.

Он смотрит на меня долго, изучающе. Потом подходит, садится на корточки рядом с кроватью — так, что его лицо оказывается на уровне моего. Близко. Слишком близко. Я чувствую запах — чистый, мыльный, с ноткой дерева или сандала. Он пахнет прилично. Ну разумеется.

— Затем, что ты моя, — говорит он просто. — Ты всегда была моей, просто не знала этого. А я знал. Я читал каждую твою строчку, разглядывал каждое фото, слушал каждое интервью. Я знаю тебя лучше, чем ты сама.

— Офигеть, — выдыхаю я. — Ты реально псих. Клинический.

— Я Кейн, — он улыбается, и в этой улыбке нет обиды. Только терпение — безграничное, жуткое терпение. — И ты — мой атман. Моя высшая суть. Моя душа, которую я искал в сотнях воплощений.

— Атман? — я кривлю губы. — Ты сейчас цитируешь индуизм, чтобы оправдать похищение человека?

— Я не оправдываю, — качает головой. — Я объясняю. Ты — писательница. Ты должна понимать ценность слов. Атман — это не просто слово. Это — истинное Я. То, что не рождается и не умирает. То, что есть за пределами тела, имени, социальной роли. Ты носишь это в себе, даже не зная. Твоя фамилия — Падма — означает «лотос». Чистота среди грязи. Ты — моя чистота.

— Меня зовут Ви, — говорю я четко. — Ви Падма. Я не «атман», и не «лотос». И я хочу домой.

— Дом здесь, — он кивает куда-то в сторону. — Внешний мир — лишь иллюзия, которая крадет нашу подлинность. Со временем ты поймешь.

Он поднимается. Идет к столу, берет стакан с водой, возвращается. Протягивает мне.

— Пей. Это просто вода.

Левая рука сжимается в кулак. Я не беру стакан.

— Развяжи правую.

— Нет.

— Тогда иди на хер со своей водой.

Он усмехается. Ставит стакан на тумбочку рядом с кроватью.

— Упрямая. Я знал. Это я в тебе и полюбил.

— Ты меня не любишь, — слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. — Ты любишь картинку. Идею обо мне. То, что сам себе придумал. Ты просто чокнутый фанат.

Он замирает. Смотрит на меня внимательно. Потом наклоняет голову — жест почти нежный.

— Посмотрим, — говорит он. — У нас много времени.

Разворачивается и идет к лестнице.

— Эй! — окликаю я. — Вернись! Развяжи меня, придурок!

Он оборачивается на пороге. В глазах — тепло, снисхождение и что-то похожее на… обожание? От этого взгляда внутри все сжимается сильнее, чем от любой угрозы.

— Я приду позже, — обещает он. — Принесу поесть. Что ты любишь? А, я знаю. Пасту с грибами и чай со льдом. Ты писала про это в блоге.

Я молчу и просто смотрю на него, а он улыбается — и эта улыбка с ямочками и морщинками у глаз кажется самым страшным, что я видела в жизни.

— Отдыхай, атман, — говорит он. — Ты в безопасности.

Дверь закрывается. Щелчок замка — громкий, окончательный.

Я сижу на кровати, привязанная за руку атласной лентой, и смотрю на дверь.

В безопасности. Он сказал, что я в безопасности.

Я еще раз оглядываю комнату. Мои книги на полках — я вижу и «Повелителя мух» Голдинга, и «Осиную фабрику» Бэнкса, и Стокоу с его «Свиньями-убийцами». Вся трансгрессивная классика, которую я собирала годами, стоит здесь, аккуратно расставленная по алфавиту.

На столе — стопка бумаги с моими собственными заметками на полях — мелкий, кривой почерк. Он принес даже это. В стеллаже — моя любимая толстовка, но аккуратно отглаженная, без единой складки. Висит на вешалке так, будто она на витрине магазина. Это похоже даже не на похищение, а на… коллекционирование? Черт возьми. Я — экспонат.

Смех поднимается изнутри неожиданно — нервный, истерический, с хрипотцой. Я смеюсь вслух, глядя на атласную ленту на запястье. Бантик. Сука, он завязал бантик.

Я дергаю руку — сильно, с отчаянием. Лента врезается, но не рвется. Шелк — дрянь скользкая, узел держит.

— Твою мать, — выдыхаю я.

В голове — каша. Страх — где-то глубоко, настолько, что я пока даже не ощущаю его, потому что все слишком неправдоподобно. Слишком… стильно.

В книгах, которых я написала за последние десять лет целую кучу, героини в такой ситуации уже нашли бы способ освободиться, ударить похитителя по голове тяжелым предметом и сбежать. Но у меня нет тяжелого предмета. Есть только шелковый бантик.

Я тупо уставляюсь на свои книги. Де Сад ухмыляется корешком: «Философия в будуаре». Иронично, мать его. Мысли скачут.

Кейн. Я вспоминаю его обрывками — моложе, с того поэтического вечера семилетней давности. Он читал стихи о том, как передознулся и едва не утонул в кружке с водой. Метафоры о зависимостях, что-то о матери, о пустоте внутри. Я слушала тогда вполуха — своих проблем хватало. Но запомнила его глаза — серо-зеленые, с золотом. И то, как он посмотрел на меня после выступления — слишком долго, слишком пристально. Я тогда подумала: «Еще один творческий чудик, влюбился в первую попавшуюся девицу с декольте». Но отмахнулась.

Семь лет.

Семь лет он следил? Собирал информацию? Читал мой блог, покупал книги, продумывал этот подвал?

— Так, — говорю я вслух. Голос звучит сипло, но я заставляю его быть ровным. — Давай по порядку.

Я — Ви. Мне двадцать восемь лет. Я писательница. Давно разведена и живу одна. Один раз я лежала в психушке. Сейчас — привязана к кровати в подвале психопата.

— Класс, — резюмирую я. — Просто пиздец какой класс.

Левая рука тянется к стакану с водой. Я пью — жадно, давясь, потому что во рту действительно сухо, как в пустыне. Вода чистая, без привкуса. Похоже, он не врет — это просто вода.

Ставлю стакан обратно. Смотрю на дверь.

И только теперь мне становится страшно. По-настоящему, до холодного пота под футболкой, до дрожи в коленях. Но внутри, где-то на самом дне этого липкого ужаса, ворочается что-то еще.

Любопытство. Чертово писательское любопытство.

Потому что этот долбанутый мужик — реален. Он существует. Не как персонаж тру-крайма, не типаж из моих книг. Он — живой, в обычной одежде, и с цитатами из Упанишады, который спер женщину на глазах у кучи прохожих и обустроил ей подвал люкс-класса.

Что у него в голове? Как он дошел до такой жизни? Почему я?

Я мотаю головой, отгоняя эти мысли.

Нет. Не смей. Не смей его анализировать, не смей превращать преступника в материал. Это — защитный механизм. Ты так всегда делаешь — когда страшно, включаешь режим «исследователь». Превращаешь ужас в текст, боль — в метафору. Но это не текст, а реальность. Твоя жизнь. Твое тело, привязанное к ультрамягкой кровати.

Я смотрю на свою правую руку. Пальцы чуть отекли от неудобного положения, но кожа под лентой не стерта — обхват точный. Он даже об этом подумал.

— Гребаный перфекционист, — шепчу я, и пробую ослабить узел левой рукой — бесполезно. Пальцы скользят по шелку, узел затянут хитро, профессионально.

Устав, я откидываюсь на подушку и смотрю в потолок.

— Атман, — бормочу я. — Падма. Лотос. Очень остроумно, придурок.

Глава 2. Прицел

Она спит.

Я стою над кроватью и смотрю, как вздымается и опускается ее грудь. Ровно. Глубоко. Снотворное сделало свое дело — дозировка была рассчитана идеально. Ни много, ни мало — ровно столько, чтобы она проспала достаточно долго, но без вреда для организма.

Я не хочу ей навредить. Я хочу ей дать.

Утро началось рано. Я не спал — я вообще мало сплю в последнее время, но это хорошо — есть куча времени на планирование, поэтому я раз за разом проверял списки, в сотый раз прокручивал в голове каждый шаг.

Подвал готов. Я переделывал его полгода — своими руками. Дерево выбирал сам — светлое, теплое, чтобы создавало ощущение уюта, а не тюрьмы. Ламинат — с подогревом, потому что на севере Канады всегда холодно, особенно в подвалах, а она у меня мерзлявая. Я знаю — видел, как она кутается в пальто даже в мае.

Книги. Я собирал новые годами — все, что она упоминала в интервью, блогах, постах. Де Сад — потому что она говорила, что он «честен про природу человека». Витткоп — потому что она писала эссе о трансгрессии в женской прозе. Стокоу, Бэнкс, Голдинг — все, что она называла «терапией тьмой». Но после оставил их себе, а для нее привез ее собственные — действовать пришлось быстро, замок в ее квартире заедал, и нельзя было наделать шума.

Я расставил их по алфавиту. Не потому, что я педант. Потому что она — писательница. Она должна видеть порядок. Должен чувствовать, что здесь все продумано. Для нее.

Я подъехал к кафе за час до того, как она вышла. Знал, что она там — трекер на телефоне работал безупречно. Я установил его полгода назад, когда она оставила телефон на столике в книжном, а я был рядом. Достаточно было секунды. Она достаточно рассеянная, чтобы ничего не заметить, и это в ней тоже хорошо.

Она не знала, и не узнает никогда. Хотя, может быть, когда-то я все же расскажу ей об этом, и мы вместе будем рассказывать эту забавную историю нашим детям.

Шел дождь. Я очень люблю дождь. Он смывает лишнее, оставляя только главное. Она вышла, натянула капюшон, и я увидел, как она замерла на мгновение — оценивая расстояние до такси, до козырька, до любой возможности не промокнуть.

Идеальный момент.

Я вышел из машины, нервно сглотнув. Улыбнулся, демонстрируя ямочки на щеках — я знаю, что они обезоруживают. Мать ненавидела мои ямочки. Говорила, что это дьявольская отметина. А женщины, с которыми я пытался быть, говорили, что они милые. Ви пока ничего не говорит о них. Но обязательно скажет, я точно этого добьюсь.

— Ви? — окликнул я. Голос ровный, спокойный, дружелюбный и безопасный.

Она обернулась. В глазах — узнавание. Сначала растерянное, потом… радость? Удивление? Она не испугалась. Это главное.

— Кейн? Ты здесь откуда?

— Заезжал за кофе, увидел тебя. Давай подвезу, пока ты не промокла до нитки.

Она согласилась и села в машину к парню, которого видела пару раз в далеком прошлом. Это точно знак свыше, я уверен. Карма на моей стороне.

В машине пахло моим одеколоном — сандал, дерево, чуть сладковатый запах, схожий с ее парфюмом. Я специально выбирал его. Нечто приятное и привычное, не вызывающее тревоги.

Она говорила о книгах. Я слушал. Кивал. Спрашивал — ровно столько, чтобы поддержать разговор, но не вызвать подозрений. Она расслабилась. Даже улыбнулась пару раз.

Кофе. Я купил два стакана в кафе через дорогу, пока ждал. В ее — снотворное. Растворил заранее, в пакетике, который держал в кармане. Никакого вкуса и запаха быть не должно.

Она пила. Я смотрел, как двигается ее кадык, когда она глотает. Безумно красиво. Все в ней красиво. Я еле удержал себя в руках, чтобы не припасть губами к ее коже на шее.

Через десять минут ее глаза начали слипаться.

— Что-то я… — пробормотала она. — Не выспалась, наверное…

— Отдохни, — сказал я мягко. — Я довезу.

Она откинулась на сиденье и отключилась.

Я вез ее сорок минут. Не спеша, соблюдая правила, ведь последнее, что мне было нужно, — это остановка полицией.

Она спала, прислонившись головой к стеклу. Рыжие волосы упали на лицо. Веснушки, разбежавшиеся на коже, манили — я хотел коснуться их, провести пальцем, как по созвездиям, но нельзя. Потом. Все потом.

Дома я вытащил ее из машины — она оказалась очень легкая, — и отнес в подвал. Уложил на кровать, сняв только обувь. Остальное пусть будет, как есть. Она не должна проснуться в чужой одежде или, боже упаси, раздетой. Это слишком.

Правую руку привязал атласной лентой — мягкой, широкой, не оставляющей следов. Подумав, завязал бантик. Она увидит бантик и поймет, что я не хочу причинять боль. Что я не монстр.

Мать считала меня монстром. Она сказала это в тот вечер, когда попыталась убить меня. Я был маленьким, и не понимал, за что. Уже потом я узнал причину, но теперь это не важно.

Ви спит уже шесть часов. Я привез ее вещи, разложил их на места и теперь сижу на стуле рядом и смотрю. Изучаю, как впервые.

Вблизи она еще интереснее, чем на фотографиях. Рот — чуть приоткрыт, губы сухие. Я схожу с ума от желания провести по ним языком, но держусь. Брови изогнуты домиком — даже во сне это придает лицу выражение вечной иронии.

Она шевелится во сне. Хмурится. Может, видит кошмар? Я невероятно хочу коснуться ее лба, разгладить морщинку между бровями большим пальцем, но останавливаю себя. Рано.

Она проснется — и испугается. Это неизбежно. Я готов к этому. К крикам, к слезам, к ненависти в глазах. Это пройдет. Она поймет. Я сделаю так, чтобы поняла.

Главное — первые минуты. Первые слова. Я подготовил их давно, повторял как мантру: «Атман». Она — мой атман. Моя истинная сущность.

Она просыпается, и я выскальзываю за дверь, чтобы сначала она могла побыть одна. Совсем чуть-чуть.

Выжидаю пару минут, немного топаю, имитируя шаги, а после открываю дверь и вхожу.

Она сидит на кровати, оглядывая свой новый дом, и тут же переводит глаза на меня. В них — страх. Однако, я замечаю, что она глушит его, рассматривая меня, и тут же понимаю, как работает ее мозг: анализ, классификация, выводы. Умная, моя девочка.

Она не кричит. Это хорошо.

— Атман, — говорю я ласково, пытаясь выровнять сбившееся от радости дыхание. — Ты проснулась.

Она смотрит на меня. Взгляд — острый, прямой, презрительный. Именно такой, как я представлял. Лед и сталь. И где-то глубоко — уязвимость, которую она прячет за этим презрением, которую я непременно раскопаю.

— Как голова? — спрашиваю. — Я старался подобрать дозировку аккуратно, но организмы у всех разные. Может быть легкая тошнота. Это пройдет.

— Ты… — ее голос срывается. — Ты ебнулся?

Я улыбаюсь и киваю. Это не оскорбление, ведь с ее точки зрения она права. Хотя, и с моей тоже. Ви всегда права.

— Да. Наверное. Для кого-то — точно да. В этом мире все относительно.

— Отпусти меня.

— Нет. Не отпущу. Извини.

— Извини? Ты похитил меня, привязал к кровати, накачал хер знает чем и говоришь «извини»?

Я терпеливо объясняю, ведь я стоик, а он не бежит от судьбы — он обнимает ее, и наша судьба — быть вместе. Она не верит. И не должна. Пока что.

— Зачем?

Этот вопрос она задает, когда я рассказываю о ванной. Голос ровный — слишком ровный. Она берет себя в руки быстрее, чем я ожидал. Это впечатляет.

Я сажусь на корточки рядом с кроватью. Близко, чтобы видела глаза и чувствовала мое дыхание.

— Затем, что ты моя. Ты всегда была моей, просто не знала этого. А я знал. Я читал каждую твою строчку, разглядывал каждое фото, слушал каждое интервью. Я знаю тебя лучше, чем ты сама.

— Офигеть. Ты реально псих. Клинический.

— Я Кейн. И ты — мой атман. Моя высшая суть. Моя душа, которую я искал в сотнях воплощений.

Она кривит губы. Спрашивает про индуизм. Я объясняю. Атман — это истинное Я. То, что не рождается и не умирает. То, что есть за пределами тела, имени, социальной роли. Она носит это в себе, даже не зная. Падма — лотос. Чистота среди грязи. Она — моя чистота.

— Меня зовут Ви. Ви Падма. Я не «атман», и не «лотос». И я хочу домой.

— Дом здесь. Внешний мир — лишь иллюзия, которая крадет нашу подлинность. Со временем ты поймешь.

Я даю ей воду. Она не берет. Гордая.

Потом я ухожу. Оставляю ее одну — переваривать. Думать. Привыкать. Наверху я сажусь на пол у двери в подвал и закрываю глаза.

Сердце колотится от возбуждения. Она здесь. Наконец-то здесь. Всего лишь семь лет ожидания — и вот она, в пяти метрах подо мной, дышит, думает, злится. Просто восхитительно.

Мать говорила мне: «Ты не умеешь любить. Ты умеешь только брать. Как тот, кто тебя сделал». Я долго верил ей. Но потом понял: она ошибалась. Я умею любить. Просто моя любовь — другой формы. Не та, которую показывают в кино, не та, о которой пишут в романах для домохозяек. Моя любовь — это когда нет границ. Когда другой человек становится частью тебя настолько, что уже не отделить. Когда его боль — твоя боль. Его радость — твоя радость. Его существование — твое существование. Буддисты называют это растворением эго. Далай-лама говорит о сострадании, которое стирает границы между людьми. Он прав, и Ви тоже это поймет. Я покажу ей.

Глава 3. Лотос

Я не знаю, сколько прошло времени до момента, когда дверь открылась.

Кейн входит с подносом — на нем дымится тарелка, пахнет пастой. Чай в высоком запотевшем стакане, на краю — долька лимона, внутри позвякивает лед. Все именно так, как я люблю.

— Еда, — объявляет он и ставит поднос на тумбочку. — Проголодалась?

Я молчу.

Он садится на корточки рядом. Смотрит на меня, потом на мою привязанную руку.

— Если я развяжу тебя, ты будешь вести себя спокойно?

— Если ты меня развяжешь, я попытаюсь тебя убить, — отвечаю я ровно.

Он смеется — искренне, будто я сказала что-то забавное.

— Честно. Это хорошо. Я ценю честность, — он поднимается. — Тогда поешь так. Или давай я покормлю тебя.

— Я не буду есть.

— Будешь, — он говорит это без угрозы, просто констатирует факт. — Ты умная, Ви. Ты понимаешь, что голодовка — это самоубийство, а ты не хочешь умирать. Я читал твои книги. Твои герои всегда борются до конца.

Я сглатываю — он прав.

— Отвернись, — говорю я. — Не смотри, как я жую.

— Хорошо.

Он отворачивается к стене. Я вижу его спину — широкие плечи, темная футболка, татуировка прицела на правой руке, которая сейчас висит вдоль тела. Он стоит спокойно, ждет.

Левой рукой я тянусь к подносу. Еда на одноразовой тарелке, приборы из мягкого пластика. Паста действительно пахнет так, как должна. Домашняя. С грибами, луком, сливками. Я делаю глоток чая — зеленый, в меру холодный, без сахара. Идеально.

Я ем быстро, потому что голодная — сколько я не ела? Сутки? Двое? — и потому что ненавижу себя за то, что подчиняюсь.

— Спасибо, — вырывается автоматически, когда я доедаю. Воспитание, мать его.

Он поворачивается. В глазах — теплота.

— Пожалуйста, атман.

Он убирает посуду. Садится на край кровати — я инстинктивно отодвигаюсь, насколько позволяет лента. Он замечает, но ничего не говорит. Просто смотрит на меня.

— Ты, наверное, злишься, — начинает он. — Боишься. Ненавидишь меня. Это нормально. Я принимаю это.

— О, спасибо за разрешение, — огрызаюсь я. — Разрешишь мне еще что-нибудь? Может, сходить в туалет без конвоя?

— Туалет вон там, — он кивает на белую дверь. — Я отвяжу тебя, когда придет время. Не волнуйся, там все приватно. У нас есть… правила. Границы.

— Границы, — повторяю я. — Ты похитил меня и говоришь о границах.

— Я не маньяк, Ви, — в голосе впервые появляется жесткость. — Я не причиню тебе физического вреда, если ты не вынудишь меня. Ты здесь не для того, чтобы страдать. Ты здесь, чтобы… — он замолкает, подбирая слова. — Чтобы быть. Наконец-то быть собой. Без масок, без социальных игр, без фальши. Только ты и я.

— Ты больной, — говорю я. — Ты реально больной человек.

— Возможно, — он улыбается. — Но ты — мое лекарство.

После еды меня начинает клонить в сон. Глаза слипаются, хотя я борюсь изо всех сил. Остатки снотворного в крови? Или просто истощение?

— Спи, — слышу я его голос будто издалека. — Я посторожу.

— Не хочу, чтобы ты… сторожил, — бормочу я. — Иди на хер.

— Я здесь, — отвечает он. — Я всегда здесь.

Я проваливаюсь в сон, как в черную воду. Сны — неприятные, острые, как осколки.

Мать с отцом, еще живые, смеются за столом. Я маленькая, рисую цветными карандашами. Потом — больница. Белые стены. Капельницы. Бывший муж, Илай, сидит рядом со мной, держит мою руку. «Все будет хорошо», — говорит он. Я знаю, что хорошо уже не будет. Ничего.

Потом — клуб, где я когда-то работала. Темнота, музыка, чужие руки на талии. Чей-то голос: «Ты красивая, детка». Я пью текилу, закусываю лимоном, улыбаюсь. Потом — я одна в ванной, смотрю на лезвие в руке.

Кейн. Он стоит надо мной, волосы касаются моего лица. Глаза — серо-зеленые, с золотом. Он гладит меня по щеке — прикосновение легкое, почти невесомое.

— Ты моя, — шепчет он. — Наконец-то моя.

Я просыпаюсь с криком. Сердце колотится где-то в горле. Футболка прилипла к спине. Я дергаюсь, пытаясь встать, но у меня не получается — я все еще привязана.

Комната та же. Лампа горит. На стуле рядом с кроватью — он, сидит, откинувшись на спинку, и смотрит на меня.

— Кошмар? — спрашивает он.

Я молчу. Сглатываю. Во рту пересохло, сердце все еще стучит как бешеное.

— Воды? — он протягивает стакан. Я беру, пью жадно, не думая.

Ставлю стакан. Смотрю на него.

— Сколько времени?

— Около трех ночи. Или утра. Тут неважно. — он пожимает плечами. — Ты вспотела. Если хочешь помыться, я отвяжу тебя.

— Прямо сейчас? — я не верю.

— Прямо сейчас, — н поднимается, подходит к кровати. Я сжимаюсь, но он просто тянется к ленте на моей руке. Пальцы — теплые, сухие — касаются запястья, распутывают узел.

Лента падает. Моя рука свободна.

— Ванная там, — он кивает. — Дверь запирается изнутри. Я не войду. Можешь не спешить.

Я тру запястье — под лентой кожа чистая, даже не покраснела. Смотрю на него. Он стоит рядом — высокий, спокойный, опасный. И не двигается.

— Ты… — начинаю я.

— Иди, — перебивает он. — Поговорим потом.

Я встаю. Ноги ватные, но держат. Иду к двери. Каждый шаг — будто по минному полю. Жду, что он схватит, остановит, сделает что-то. Но он просто стоит.

Ванная оказывается настоящей. Маленькой, но аккуратной: душевая кабина, унитаз, раковина, зеркало. На полочке — мои шампуни. Мои гели для душа. Мой крем.

Я закрываю дверь. Поворачиваю замок. Прислоняюсь лбом к холодной древесине и позволяю себе выдохнуть.

В душе я стою долго. Горячая вода течет по спине, смывает пот и страх, но не мысли. Я смотрю на свое тело в полумраке ванной. Знакомое, родное, но сейчас кажется чужим. Кожа покрывается мурашками от контраста температур. Веснушки на плечах — россыпью, как всегда. Змея на левой руке — татуировка, которую я сделала после выхода из психиатрической клиники, — извивается по коже, черная на бледном фоне.

Я тру себя мочалкой так сильно, что кожа краснеет. Хочется содрать с себя этот день, эту реальность и этого мужика с его дебильными речами.

Выхожу, заворачиваюсь в полотенце. Смотрю в зеркало. Оттуда смотрит Ви. Мокрая рыжая голова, карие глаза, темные круги под ними, маленький прямой нос. Губы сжаты в тонкую линию.

— Ты справишься, — шепчу я своему отражению. — Ты справлялась и не с таким. Это просто… просто еще одна история. Ты из нее выпутаешься.

Одежда, которую я нахожу в ванной, — моя. Серая футболка, мягкие домашние штаны. Чистое белье. Я одеваюсь медленно, тяну время. Потом открываю дверь.

Он сидит на том же стуле. При моем появлении поднимает голову.

— Легче? — спрашивает.

Я не отвечаю. Прохожу к кровати, сажусь. Смотрю на него.

— Кейн, — говорю. — Зачем я здесь? Ответь, только без этой твоей духовной херни. Человеческим языком.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Хорошо, — он садится удобнее, кладет ногу на ногу. — Ты здесь, потому что я не могу без тебя жить. До встречи с тобой я был… пуст. Собирал себя по кускам, клеил, но внутри всегда была дыра. А когда увидел тебя — на том вечере, семь лет назад, — я понял: вот она. Часть, которой не хватает.

— Я не часть тебя, — перебиваю. — Я отдельный человек.

— Ты ошибаешься, — мягко возражает он. — Нет отдельных людей. Есть только иллюзия отдельности. В реальности мы все — одно. Просто не все это помнят.

— Ты хочешь меня, — говорю я. — Это просто похоть. Одержимость. Ты придумал себе образ и влюбился в него. Я здесь ни при чем.

— Нет, — он качает головой. — Я хочу не тело. Хотя тело — тоже, да, я не буду врать. Но главное — не оно. Главное — то, что внутри. Твоя тьма, Ви. Она такая же, как моя. Ты это уже поняла, просто боишься признать.

На самом деле ничего подобного я не поняла, и его слова падают в тишину. Я смотрю на него — и вижу светлые волосы, падающие на плечи. Ямочки на щеках. Теплые глаза. Красивый. Умный. Читал мои книги. И при этом всем — абсолютно безумный.

— Ты ошибся, — говорю я. Голос ровный, почти спокойный. — Во мне нет ничего, что тебе нужно. Я пустая.

Он смотрит на меня. Долго. Потом встает, подходит к кровати. Садится рядом — близко, но не касаясь.

— Пустота, — повторяет он. — Знаешь, что буддисты говорят о пустоте? Что это не отсутствие, а потенциал. Все вещи пусты по своей природе — и именно поэтому могут наполняться чем угодно. Твоя пустота — это не проклятие, а дар. Ты можешь стать чем угодно. И ты станешь. Мной. А я — тобой.

Он протягивает руку и касается моего лица — легко, кончиками пальцев проводит по щеке. Кожа горит от этого прикосновения.

— Ты устала, — говорит он. — Ложись. Я уйду.

И он уходит.

Я лежу в кровати. Лента на тумбочке — он не стал привязывать меня снова. Дверь заперта, но я знаю: если подойти, открыть не смогу. Я смотрю в потолок на резные лотосы на балках.

Слезы приходят неожиданно. Я не плакала года два — с тех пор, как вышла из клиники и дала себе слово, что больше никогда не буду жалеть себя. Но сейчас они текут сами — горячие, злые, соленые.

Я не знаю, сколько часов я плачу. Полностью выплакавшись, я просто лежу и смотрю, как лампа отбрасывает тень на деревянные стены.

Мысли путаются. Я вспоминаю его лицо, когда он сказал: «я не могу без тебя жить». Вспоминаю, как смотрел, будто я — не просто человек, а что-то большее. Спасение или смысл.

Илай смотрел на меня иначе. Он смотрел с любовью — нормальной, человеческой, здоровой. И я задыхалась в этой любви, потому что она требовала от меня тоже быть нормальной и здоровой. А этот… этот ничего от меня не требует. И это еще хуже. Я не понимаю, чего мне от него ожидать.

Глава 4. Прицел

Я поднимаюсь по лестнице медленно, будто несу что-то хрупкое. Так оно и есть — внутри меня, в груди, там, где обычно пустота, сейчас пульсирует что-то теплое. Она сказала «спасибо». Она назвала меня по имени. Маленькие победы. Но для меня — все.

Закрываю за собой дверь подвала, проверяю замок. Потом сажусь на пол в коридоре, прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. Перед внутренним взором — ее лицо, когда я ее отвязал. Растерянное. Почти благодарное. Она не ожидала, что я сделаю что-то подобное. Все не ожидают.

Мать не ожидала, когда в детстве я приносил ей цветы — сорванные с клумбы у соседей. Она смотрела на меня с подозрением. «Что ты опять натворил?», — спрашивала она, а я ничего не творил. Я просто хотел, чтобы она улыбнулась.