I
Олег оказался на выставке почти случайно. Лёша, друг из общаги, каким-то чудом выиграл два билета на закрытый просмотр — то ли за лайк, то ли за репост, — и щедро отдал один ему: «Слушай, ты же любишь там свои смыслы в книжках искать, вдруг и в картинах что-то найдёшь». Олег тогда хмыкнул, но билет всё же взял. Было как-то глупо отказываться, да и выставка называлась красиво — «Образы света». Звучало не хуже, чем посидеть в комнате и тупить в потолок.
Теперь он стоял в зале, где мягкий свет ламп стелился по паркету, и смотрел на картину, которую почему-то повесили почти в центре экспозиции. «Утро в сосновом лесу», те самые медведи. Маленький медвежонок на поваленном дереве, ещё один где-то в кустах. И два взрослых — будто что-то почуяли.
— Ну и зачем это? — пробормотал он вслух, сам себе.
— Ты серьёзно? — рядом, будто из воздуха, возник голос. Девушка, лет восемнадцати, с волосами, неуложенными, как будто сама жизнь утром не успела причесаться. Шарф, который держался на шее только за счёт упрямства, и пальто, которое ей чуть велико.
— А что? — отозвался он. — Это же… просто медведи.
— Просто? — она вскинула брови. — Это картина детства. Её в каждой школе вешали. Она как хлеб с маслом — простая, но без неё что-то не то.
— Ну, тогда это не искусство. Это ностальгия.
— А разве ностальгия — не самая честная форма искусства? — она смотрела на него внимательно, изучающе.
Он пожал плечами.
— Я просто не понимаю, зачем медведи. Это выглядит как открытка. Красивая, да. Но не более.
— Ты не в тех медведей смотришь, — усмехнулась она. — Вон, тот слева. Он стоит, как будто нас заметил. И думает — кто мы? Что мы тут делаем? Как будто художник — это не тот, кто рисует, а тот, кто заглядывает.
— А может, он просто ищет, какой куст удобрить. — Олег не удержался.
Она рассмеялась. Не слишком звонко, но искренне.
— Возможно, и так, — кивнула. — У природы свои смыслы.
Пауза. Они оба стояли перед картиной, но девушка чуть ближе.
— Я Надя, — сказала она.
— Олег.
— Ты здесь один?
— Вроде того. А ты?
— Тоже. Я думала, будет скучно. А тут — споры про медведей, классика.
— Можем поспорить ещё. Тут вон, кажется, есть зал с абстракцией. Там вообще простор для идиотских версий.
— Вперёд. Ты будешь говорить глупости, а я буду их философски оправдывать.
— Договорились.
И они пошли во второй зал, он оказался с холодным светом и пустыми белыми стенами. На одной из них — нечто цветное, размытое, будто художник мазал кистью по сердечному приступу.
— Это явно душевная боль, — начал Олег. — Или последствия борща.
— Нет, — Надя сложила руки за спиной. — Это мама, уходящая из дома. Видишь — эта линия, будто тень? Она как осадок. Осталась.
— У тебя всё очень серьёзно.
— А у тебя — очень смешно. Вместе — почти правда.
Они прошли чуть дальше.
— Это что, ковер?
— Это… инсталляция, — Надя прищурилась на серое нечто, лежащее на полу. Оно и правда напоминало ковёр, забытый в дождливом дворе, но в подписи значилось: «Тканевая композиция, вызов традиционному взгляду на пространство. 2022 год. Мураками Кэнтаро».
— Ну, мне тоже как бы вызов, — пробормотал Олег. — Вызов моему терпению.
Надя прыснула.
— Так. Мы сюда пришли просвещаться, а не страдать. Давай серьёзно. Что ты в этом видишь?
— Я вижу: был дождь. И кто-то его переждал под этим ковром.
— Глубоко. По десятибалльной шкале — семь с половиной баллов философии, три балла сырости.
Они шли дальше по залу, где выставка современного искусства соседствовала с классикой. Белые стены, прохладный воздух и слабый запах лака и дерева. Где-то капала вода — будто кто-то решил добавить «погружения» в атмосферу. Каждый шаг отдавался лёгким скрипом по деревянному полу.
— А вот это! — Надя остановилась у холста, на котором синие квадраты сливались в один огромный… тоже синий квадрат. — Говорят, в этом смыслы.
— В чём?
— В синеве и одиночестве. Видишь — это будто окно, а за ним ночь.
— Или это просто синий квадрат, Надь.
— Ты безнадёжен, — покачала она головой.
— Я реалист. Смотри, вот ты стоишь, я тебя вижу. Всё логично. Смотрю на эту картину — ничего не чувствую. Может, я глупый?
