Читать бесплатно онлайн книгу  Максимовна и гуманоиды

автор Александр Шляпин

Оглавление

МАКСИМОВНА И ГУМАНОИДЫ

Данное произведение целиком и полностью является художественным вымыслом автора. Все персонажи: имена, фамилии, упомянутые в данном произведении, не имеют никакого отношения к реально существующим персонам. Совпадение же может расцениваться только чистой случайностью, которая несет абсолютно неумышленный характер.

Если тебе кажется, что жизненный путь подошел к концу, не спеши умирать. Возможно, что наступит такой миг и твоя жизнь повернется так, что к тебе вновь вернется молодость, а вместо похорон, твои близкие и друзья соберутся на твоей свадьбе.

Глава первая

Она случилась

А случилась это еще в октябре. Героине этой удивительной истории в виду своего преклонного возраста было совсем не до предстоящих праздников. То ли предчувствие конца света, то ли предчувствие собственной кончины, толкнуло её совершить ту безрассудную покупку, которая и стала отправной точкой, этой фантастической истории.

Обожженный паяльной лампой, и покрытый мебельным лаком сосновый гроб, который она приобрела у деревенского столяра Мирона, стал для Максимовны последней покупкой, которую она совершила в теле немощной старухи.

Присев у окна, она на какой-то миг отключилась от реальности и сама того не замечая, погрузилась в омут былых воспоминаний тех счастливых дней, когда она была молодой, красивой, и до безумия желанной. Ходики на стене уже давно отсчитывали двадцать первый век, но душа — душа жила теми днями, когда она была здорова и крепка телом.

Вдруг непонятный треск и сноп искр, который случился на улице, заставил Максимовну отвлечься от созерцания фотокарточек. Отодвинув занавеску, она увидела то, что чуть ни лишило её дара речи. Чистой воды «Армагеддон» почти стучался в окно.

Там в проводах линии электропередач, которая проходила невдалеке от ее дома, запуталось нечто такое, от чего её женские мозги впали в ступор. Несколько секунд предмет больше похожий на оцинкованный таз из деревенской бани, осыпало искрами и трясло разрядами тока. Он трещал. Он гудел, как трансформатор электросварки, а магниевые искры летели во все стороны, словно это был огромный новогодний фейерверк.

В какой-то миг «тазику» удалось вырваться из объятий высокого напряжения, и он упал на землю. Подобно огромному колесу НЛО, покатилось с горы в направлении её дома. Максимовне показалось, что вот — вот и инопланетная громадина снесет старенькую хатку, оставив на её месте груду раскуроченных бревен. Старуха от страха зажмурилась. Но в этот миг, «тарелка» подмяв под себя дряхлый забор, завалилась на «брюхо». Дым рассеялся. Сквозь кухонные стекла старуха увидела мерцающий огнями неопознанный летающий объект. Он лежал недалеко от хаты в огороде, посреди грядки с капустными кочанами и, испускал струйки сизого дыма.

Вдруг аппарель инопланетного агрегата с шипением открылась. Сердце старухи затрепетало от вброса адреналина. Яркий белый свет залил окрестность и, она увидела их. Это были самые настоящие пришельцы, о которых столько писали в газетах и журналах. Да — это были реальные инопланетяне с чужой планеты. Два существа с тонкими длинными ручками, были похожи на людей больных дистрофией. Потрепанные блуждающими токами «Фуко», они выползли из агрегата и глотнув, воздух, тут же были сокрушены ударной дозой деревенского кислорода.

«Нявош сдохли», — сказала сама себе Максимовна, увидев как тела гуманоидов обмякли и завалились в грядки. — А не хрен по чужим космосам шляться».

Гости планеты Земля, немного полежали, пока инопланетное сознание не вернулось в их головы. После чего, как ни в чем небывало гуманоиды встали, достали какой-то странный приборчик, похожий на мобильный телефон и принялись «чинить тарелку», торкая длинный металлический шнурок в различные места «поджаренного» электрической дугой НЛО.

Долго ли коротко ли, продолжался ремонт, но пришельцам так пришлась по вкусу земная атмосфера, что они расслабились. Скинув с себя скафандры, они предстали перед взором хозяйки в истинном инопланетном обличии.

Бабская природа при виде особей мужского пола, пришла в восторженный трепет.

«Ха, так енто же мужики — мать их ети», — сказала она в голос, увидев у гостей странные отростки, которые своей формой напоминали грибы опята.

Пришельцы, ничего не опасаясь, и никого не стесняясь, словно у себя дома, обошли несколько раз аппарат. Убедившись в его целостности и исправности, они перенесли взор на диковинные для них растения, которые торчали из матушки земли в виде капустных кочанов.

— Орщ — сказал один из гуманоидов, показывая на зеленый шар.

— Щи — ответил другой, одобрительно покачивая головой. Максимовна, наблюдая за не прошеными гостями, глубоко вздохнула, и обратилась к кошке:

— Смотри Мурка, сейчас эти уроды, наш с тобой урожай начнут пихать в свою кастрюлю. Чего только не придумают эти ихтияндеры, лишь бы чужую добрину стырить. Вчера ось на машине милицейской приезжали. Сегодня ихтияндерами прикидываются. Я им бляха медная, сейчас устрою голубцы в сметане, -сказала Максимовна кошке, прихватив с собой ухват.

«Жаба» проснувшаяся в груди старухи, схватила ее за горло. Балалайкина тихо вышла на улицу и крадучись направилась к инопланетному агрегату.

Над деревней, висела полная Луна и, смотрелась она, словно лампочка «Ильича» над крыльцом деревенского клуба. Было видно всё — как на ладони. Старуха, прячась за сараем, короткими перебежками, подкралась на дистанцию последнего броска.

Ночь была тиха и безветренна, словно по Гоголю. Только где — то вдалеке из клуба доносилась легкая музыка, да разноголосье пьяной молодежи. На другом конце села, чуть слышно играла гармонь, и ничего не предвещало о предстоящем межгалактическом конфликте.

— Хенде хох! — проорала старуха, не придумав ничего лучшего. — Скотобаза ваша мать — не ожидали?

Внезапность, напор, и бесстрашие старухи, ввергли пришельцев в полный ступор. В пылу атаки, она неизвестно откуда нашла в себе силы, и подхватила одного пришельца на ухват. Слегка приподняв его, словно копну сена, Максимовна прижала его к еще дымящемуся звездолету. Гуманоид что-то закричал. Болтая ножками, он устрашающе вытаращил глаза и, что-то промямлил, стараясь, хоть как-то напугать Максимовну. Но все его усилия были тщетны. Попытки вырваться из рук бывшей партизанки, терпели фиаско. Окрыленная победой старуха крепко держала внеземного агрессора на ухвате, и улыбалась, обнажив единственный во рту зуб.

— Загрызу гадина, — сказала она, выпучив для глаза для убедительности.

Второй гуманоид внезапно выскочил из-за «тазика». Увидев своего соплеменника в позе распятого «чугунка», бросил сорванный кочан, и, выхватив «космический бластер». Выстрела слышно не было, но луч яркого пламени полетел в сторону старухи пучком энергии так, что её чуть не схватил инфаркт.

Голубая молния вылетев из «чудо оружия», попала как раз в деревянный черенок ухвата. Ослепительно синее пламя, словно змея, обвила деревянную палку, и, разбрасывая искры, разрубила его в нескольких местах. Шокированный пришелец, пал на грядку. Старуха, парализованная неземным оружием, на какое-то мгновение, окаменела среди своих кочанов в позе гипсовой фигуры Ильича, которая стояла с протянутой рукой напротив правления колхоза.

Ошеломленные представители чужой цивилизации, похватав пожитки, вползли в свой «тазик» и через мгновение, вся эта металлического цвета конструкция, бесшумно поднялись над деревней, и странно присвистнув, растворилась в ночном небе.

Скованная невиданной космической силой Максимовна, простояла среди огорода до самого утра, пока солнце не появилось над горизонтом. Оцепенение покинуло её тело, и старуха облегченно вздохнув, завалилась на землю:

«Вот же ихтияндер, вашу мать! Еще раз суньтесь, я вам роги то поотшибаю», — сказала она, махая кулаком в сторону дальнего космоса.

Подняв остатки бытовой утвари, Максимовна обнаружила нечто такое, что одномоментно перевернуло её жизнь с ног на голову. Ну, или наоборот. На ржавых, почерневших, от времени вилках ухвата, висела золотая цепочка, на которой болтался невиданной красоты огромный лучистый кристалл, похожий на часть подвески хрустальной люстры, вправленный в филигранную, и замысловатую оправку.

Максимовна, словно обыкновенная советская женщина, не могла пройти мимо такой шикарной находки. Забыв о визите гостей и окрыленная удачей, она тут же нацепила его на шею.

«А ну и хрен с ним, с ухватом этим», — сказала сама себе. — «Сколько мне той жизни — то осталось? Как говорит наш председатель: «Если счастье лезет вам в подхвостье, не стоит отталкивать его ногой».

Так — с того дня и начались в деревне Горемыкино невиданные приключения инопланетного характера.

Глава вторая

Вторая молодость

Ночью у старухи страшно разболелся последний зуб. Боль донимала её до самого утра. Лишь забрезжил рассвет, а стрелки ходиков приблизились к восьми, дверца на часах открылась. Деревянная кукушка, высунувшись из «скворечника», пропищала восемь раз:

«Ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку».

— Хрен тебе в руку, — передразнила её старуха и, перекрестилась на святую икону, висевшую в углу хаты.

После чего, приняв утреннее омовение она натянула чистые панталоны с начесом и направилась через всю деревню на фельдшерский пункт, решать проблему стоматологического характера.

— Здрасте вам, — улыбаясь, сказала фельдшерица, увидев первого с утра пациента.

— Ну, ждоров — коли не шутишь, — ответила Максимовна шепелявя.

— Что у вас бабушка болит?

— Жуб, — скупо ответила Балалайкина, держась рукой за щеку.

Фельдшер по имени «Светка — Пипетка» была не из местных. Каждый день она приезжала из соседнего города, на старом «горбатом Запорожце», распугивая местных гусей страшным ревом спортивной выхлопной трубы. За скромную зарплату, десяток яиц, шматок сала, и бутылку самогона оказывала она местным, страждущим здоровья, медицинскую помощь. Её спортивные длинны ноги, четвертого размера бюст, конопатое, но не лишенное красоты лицо, стали теми «объектами», которые запустили в деревне процесс не контролируемого кобелирования всего мужского населения.

Механизаторы, дояры и прочие одинокие представители мужского пола, жаждущие любви, почуяв природную зрелость, каждый день ошивались вокруг фельдшерского пункта, в надежде завладеть, девичьей плотью.

— У меня мать его — жуб болит, окаянный! Задолбал ён меня Швета — шпасу нет, как! — сказала Максимовна. — Ты мне его фыдери к щерту….

Фельдшерица, с видом профессора стоматологии, усадила бабку на «козла» (гинекологическое кресло), которое стояло в акушерском пункте со времен генсека Брежнева. Наставив лупу, она заглянула старухе в рот. В тот же миг, она как-то дернулась и, упала на пол вместе со стулом.

— Ну, ни хрена себе! Это бабушка, просто офигеть можно, — сказала Пипетка, выпучив глаза. -Я баба Маша, такую канитель, как у вас, вижу первый раз!

— Ну, и шо ты там такое видишь?..

— Вижу! Вижу! Вижу, зубы у вас новые растут–вот, что я вижу!..

И действительно, в глубине ротовой полости восьмидесятилетней старухи, словно у ребенка, резались молодые белые жемчужины зубов.

Отойдя от шока Пипетка, схватила с полки пузырек, и накапала сорок капель валерьянки. Плюхнув в мензурку немного медицинского спирта, она выдохнула воздух, как это делают бывалые алкоголики, и залпом проглотила убойное снадобье. Закусив лекарство соленым огурцом местного посола, Светка глубоко вдохнула, и умиленно прищурив глаза, расплылась в блаженной улыбке:

— Придется вам бабуля, немного здесь посидеть…. Сейчас сюда наш главврач приедет. Она вас осмотрит, — сказала Пипетка, улыбаясь, словно новоявленный нобелевский лауреат.

Слегка захмелев, фельдшерка, достала смартфон и, ехидно улыбаясь, сказала:

— А давайте Мария Максимовна, мы с вами на память сделаем селфи. Посмотрим, сколько лайков наберет ваше фото с новыми зубами.

Старуха вспылила. Мудреные слова «селфи», «лайкнуть», запустили в её замшелом мозге образы сексуальных извращений.

— Я тебе шейчашь такое шелфи шделаю, шалава ты бешпутная! Лайкать тебе не захочется! А ну, признавайся, что ты там такое увидела!? — спросила старуха, глядя, как фельдшерица, заходила по фельдшерскому пункту, бормоча под нос, загибая при этом пальцы.

— Да, вы бабуля, не волнуйтесь! Все будет нормалек! Подождите, сейчас, скорая помощь приедет!..

— Ты мне душу — то не томи! Дери мне жуб — шучка рыжая, а то я тебя шейчас «конем» по хребту заеду. Будешь потом на больничном шидеть, да валерьянку швою шо шпиртом пить, — сказала зло Максимовна. — А ну признавайся, что у меня!? Может, у меня какей рак, а ты шкрываешь это?

— Да не переживайте бабушка, нет у вас никакого рака. А вот зубы новые у вас есть!..

— Дура! Ой, какая же ты дура — мама моя дорогая! Ты Шветка, совсем, умом тронулась…. Мне, через пять годов девяношто штукнет. Какие, на хрен могут быть жубы!? — прошипела старуха. — Я вчера себе гроб купила, чтобы на днях отойти! Тебе Шветка, только собак лечить! К людям и подпускать нельзя, — сказала Максимовна, и выплюнула на пол больной зуб, который неизвестно каким образом покинул рот старухи.

— А вот бабушка, и зубик ваш больной…. Самоампутировался! — сказала фельдшерка, подняв его с пола.

— На шею его щебе повесь, — зло ответила Максимовна, и слезла с «козла». — Я к тебе больше никогда не приду. Подыхать буду, а не приду….

— Желаю вам сто лет прожить, — ответила Пипетка, закуривая сигарету.

Обидевшись, старуха вышла из фельдшерского пункта, и уверенной поступью поковыляла в сторону деревенского магазина под названием «Сельпо».

Как водится во всех русских деревнях, там был пункт сбора местных деревенских «блогеров». Не доходя до магазина пару сотен метров, Максимовна обернулась, плюнула, и, швырнула палку со злостью за забор. Звук разбитого стекла, заставили её включить «пятую передачу».

«Вот же черт, будто кто подменил, — сказала Максимовна про свою трость, которая верой и правдой отслужила ей больше пятнадцати лет. — Неловок, как стал — спасу нет!

Максимовна еще не осознавала, что в её организме начали протекать какие-то странные и необратимые процессы, которые запустили механизм регенерации всех органов. Все её тело, словно чесалось. Мышцы наливались какой-то приятной упругостью и былой силой. С каждой минутой её поступь становилась все тверже и уверенней, а боль в коленях, которая раньше изводила старуху, куда — то стала исчезать. Ноги теперь не заплетались, как это было еще вчера, а шли по земле, словно и не было за её плечами прожитых лет.

Деревенские старухи собирались около «Сельпо» еще до открытия. Только здесь, можно было узнать все свежие новости, которые произошли в деревне Горемыкино, за последние сутки. Это был деревенский «информационный центр». Здесь можно было выведать все: кто с кем гуляет, кто кому изменяет, и сколько было выпито самогона и съедено огурцов на поминках у конюха Семена.

Максимовна ввалилась в магазин, грохоча оббитой оцинкованным железом дверью, к которой была прикручена тугая пружина.

— Ну, что кобылы — здрасте вам! Что дома то не сидится, клюшки вы старые, — сказала Балалайкина. — Что хлебца свеженького захотелось? А может, мы девчонки, по сто грамм, да на колхозный стан к мальчишкам!?

— Ты, что «балалайка» умом тронулась? — спросила её Канониха, расплываясь в улыбке. — Тебе что, ночью крышу ветром сорвало?

— Крыша Тань, моя на месте…

— А тогда, откуда ты прёшься, старая перхоть, — спросила подруга.

— Ты Таня, не поверишь! Беда со мной приключилась. Зуб у меня ночью заболел! Между прочим, был последний! Я с самого утра к Пипетке с ним поперлась, — ответила Максимовна.

— А ты, что протезы еще себе не ставила!? — спросила баба Клава.

— Нет! Нет у меня никаких протезов! Зуб у меня был один. Болел сильно! Не видишь, мне всё рыло на бок стянуло! — сказала Балалайкина, потрогав щеку.

— Становись поперед меня, — сказала Канониха. — Я тебе место заняла — будто знала, что ты придешь…

Слегка потеснив очередь, Канониха пропустила вперед свою подругу. Она знала еще с тех времен, когда они ходили в первый класс сельской школы.

— А куды ты, глиста старая, «коня» своего задевала? — спросила баба Таня, глядя, как у подруги изменилась физиономия.

— Ты Тань, не поверишь, выкинула в огород Мирону. Да видать побила ему теплицу…. Я ведь с утра пришкандыбала к Светке, да и говорю ей: Света — бляха медная — Зуб у меня болит! Ты мне его тяни быстрее! Светка меня на «козла» усадила, словно у меня зубы болят не в роте, а в…. Ну сама знаешь где…. Ноги мне дурочка растопырила, и через лупу смотрит….

— Что прямо в дырку. — спросила Канониха, опуская взгляд.

— Да нет же! В рот! «Какой вам баба Маша, зуб тянуть!? Их у вас столько — мама моя дорогая»! Мне почудилось, что фельдшерица умом поехала. Совсем шаболда, на кобелях мозги профукала….

— А дай мне глянуть? — спросила Канониха.

Максимовна открыла рот, и Танька Канониха с любопытством, заглянула в ротовую полость.

— Сто рублей мне дашь? — спросила Максимовна, — за показ.

— А соленых огурцов кадушку тебе не подкинуть? Я за сто рублей, могу даже в космос слетать! Не вижу я ни хрена, тут нужен тот, у кого глазы ешо смотрють…

— Тогда, что тебе на халяву зеньки пялить!? Не видишь, горе у меня.

— Какое горе? Какое горе? — спросила Канониха. — Это разве горе?

— Зуб я Таня, свой последний потеряла. Теперь мне не чем даже семечки грызть, — ответила Максимовна, сделав трагическое выражение лицевой области.

Физиономия Балалайкиной изменилось, и перекосилось на бок. Ей померещилось, что у неё во рту снова кто-то зашевелился:

— Что это бляха медная. Ой, бабаньки! У мене в роте опять Что-то шевелится, — заверещала она. — Черваки меня грызут — спасайте меня!

Баба Клава по кличке «Телескоп», подошла к своим подругам, и, любопытствуя, заглянула ей в рот сквозь шестикратные линзы.

— Ты Машка, мялицу то свою шире разуй! Скажи «А», — сказала Клава. — Глянуть хочу! Брешешь, наверное?

Максимовна, открыла рот, да как заорет на весь магазин:

— А — а, а — а, а — а!

В этот миг Клавка навела диоптрии, как в телескопе, и с умным видом направила взгляд прямо в рот Максимовне.

Увиденное настолько потрясло её сознание, что она не удержалась на ногах. Схватившись за стенку, Клава запричитала «отче наш» и трижды перекрестилась, завалилась на пол. Ведра, стоящие на витрине, загремели. Бабы, хватаясь, кто за валидол, кто за прилавок, отпрянули от Клавы, давая ей приток воздуха.

— Дуба врезала! — завопила Канониха. — Не уверовав в чудо, верно представилась….

Максимовна склонилась над телом старухи, приложила ухо к груди. Послушала сердечные ритмы и после недолгой паузы, выдала:

— Сердце стучить! Сердечные ритмы вроде в норме. Давление — сто тридцать на девяносто…

— Батюшки господние, что это такое делается, — запричитала Клава, приходя в себя!? Валидолу мне скорее дайте или сто грамм коньяка.

— А все из-за тебя, клизма ты старая! Ты что не могла рот не открывать. Клавке ведь волноваться нельзя, — сказала Канониха, накинувшись на Максимовну. — У неё же к сердцу батарейка припаяна.

— Твоя Клава нам мозг всем пудрит! Нет у неё никакого приступа, — сказала Максимовна. — Жертвой она прикидывается….

Тут бабы загудели, словно шмели над цветочной лужайкой. Вытянув из карманов мобильные телефоны стали всем кагалом набирать номер скорой помощи. Кто кричал, что надо звонить по ноль один. Кто орал, что ноль три. Все попытки связаться с дежурным доктором приводили к полному фиаско, и как результат, к полному ступору всей сотовой связи на селе.

Балалайкина виновница приключившегося конфуза, вырвалась в лидеры. Плюнув на телефон, она открыла двери «Сельпо», и, задрав выше колен юбку, дунула в сторону своего дома.

— Во попёрла! Во «балалайка» поперла! Во дает, шаболда старая….

— Умчалась, словно ракета! — сказала глубоко, вздыхая Канониха. — А ты Клава, какого черта, тут в обморок падаешь? Народ весь взбаламутила — актриса хренова…

Клавка, достав из кармана таблетку валидола, положила её под язык. Баночку завязала в носовой платочек, и сунула обратно в карман «душегрейки». Слегка отдышавшись, она осмотрела переполошившихся старух, и выдала:

— Не бабы, не время мне еще помирать. Погожу малость. Хочу глянуть, как Машка своими новыми зубами будет морковку грызть, и с телевизора на нас глядеть.

— Эх, ты Клава, Клава как была дурой, так дурой и помрешь! — сказала Канониха. — Какие в её годы могут зубы.

— Молочные, — кто-то крикнул из очереди.

Старухи звонко засмеялись.

Клава «Телескоп» приподнялась с пола, и, стукнув Канониху посохом, сказала:

— Вот крест святой! Заглянула ей в рот, а там по деснам зубы новые режутся, как у моего правнука Ваньки. Настоящие зубы.

С того дня Максимовна, стала объектом пристального внимания односельчан.

Глава третья

Метаморфозы

С каждым часом на лице Максимовны становилось все меньше и меньше морщин. Они будто разглаживались, прижатые горячим утюгом. Седые и редкие волосы странным образом наливались здоровьем и блеском, приобретая приятный золотистый оттенок. Все эти метаморфозы с телом настолько беспокоили старуху, что она стала бояться выходить из дома. На третий день после победы над «внеземным разумом», седина на её голове совсем исчезла. Рот Максимовны заблистал белоснежной «голливудской» улыбкой. Глядя на себя в зеркало, «старуха» перестала сама себя узнавать. Её жизненный век по каким-то неизвестным причинам начал стремительный отсчет в обратную сторону. От таких перемен у неё даже захватывало дух. Еще вчера, кожа на её руках была дряблая, и до ужаса тонкая. А сегодня — сегодня она дышала молодостью и первозданной красотой, как в те годы, когда она ходила в девках. Последнюю ночь стали ей сниться удивительные сны. Такие сны обычно снятся тогда, когда молодость и жажда любви ежеминутно будоражат женскую плоть. Эти природные инстинкты с каждым часом всё больше и больше стали доводить старуху, стараясь разорвать её сердце любовной страстью.

На третий день, после очередного эротического сновидения, Максимовна вскочила с кровати, и взглянула на себя в старинное трюмо. Там, в жалком и холодном куске стекла, стояла не старая кляча, а очаровательная молодуха в самом соку — двадцати пяти лет. Максимовна не поверила глазам. Она скинула с себя льняную самотканую рубаху, и в этот миг увидела «возродившееся тело».

Её молочные железы, ранее напоминавшие «крымские чебуреки», стали вдруг аппетитными и упругими, словно были половинками сочного яблока. Они приятно высились на её груди, придавая образ объекта для вдохновения художникам, поэтам и тем, кто жаждал любви и кипучей страсти. Кожа стала упругой и бархатной, а ноги, несколько лет страдавшие подагрой, выправились так, что даже шишки на её суставах бесследно рассосались.

«Боже, праведный — что это, — промолвила Максимовна себе под нос. — Это как так получается!?» — хотела в голос спросить себя Балалайкина. Но в этот миг, её рот выдал удивительно чистый и приятный уху звук. Тот звук, который был у неё в те времена, когда она была молода и хороша собой.

Собственный голос настолько перепугал старуху — молодуху, что от страха она закрылась в хате на все засовы. Занавесив все окна старыми одеялами, она спряталась за стенами, чтобы здесь в тишине, пережить свалившиеся на неё природные изменения.

«Боже мой! Стыд — то, какой! Бабы глазам своим не поверят» — сказала Максимовна, расхаживая по дому в обнаженном виде. Она крутилась перед зеркалом, открывала рот, рассматривая новые белоснежные зубы и все эти изменения, чрезвычайно страшили старуху.

В этот миг она поняла, что её новый образ начинает нравиться ей, больше, чем, то старое и разбитое болезнями тело. Целый день она любовалась своей обновленной фигурой, которая прямо на её глазах набирало необычайную сочность и сексуальную привлекательность. Ягодичный отдел приятно округлился, а тело вытянулось, словно морковка сорта амстердамская.

Недельное отсутствие Максимовны в сельпо, насторожило и всполошило в округе всех местных жителей. Недобрый слушок о давешней покупке гроба, который пустил столяр Мирон, прокатился по всей деревне и оброс такими деталями, что народ понял — Максимовны больше нет.

Не дожидаясь скорбных новостей, бабы решили, всем пенсионным коллективом идти к Балалайкиной, чтобы как подобает, достойно придать её тело матушке земле. Опираясь на свои палки и трости, старухи, словно лыжная сборная, дружно двинулись по улице в сторону её дома.

Канониха, чуя недоброе, вырвалась в лидеры. Она шла первая, увлекая за собой коллектив, рыдающий и обильно исходящий соплями. Приблизившись к хате, она стала стучать клюкой по стенам, чтобы якобы «пробудить» дремлющую хозяйку.

— Эй, старая, открывай! — вопила она, и била палкой по срубу. — Ти жива ты, ти не, — продолжала орать Канониха, переходя местами на истерику и ядреный русский мат.

Со всей силы, она грохотала в дверь дома и каждый раз, приставив ухо к дверному косяку, прислушивалась к любым шорохам. Но все было таинственно тихо.

Машка, отодвинув шторку, увидела, что возле её дома собрались гости. Позади перепуганных баб, щелкая семечки, стояла «бригада» местных «утилизаторов», которые подрабатывали рытьем могил, и доставкой тел усопших для упокоения.

— Ну, что баба Таня, ти будем хоронить — ти не!? — спросил Митяй, пыхтя самокруткой.

— Погодь малость, сейчас узнаем, — ответила Канониха, и еще раз стукнула палкой в стену.

Максимовна от такого грохота основательно растерялась. Она не могла себе даже представить, как выйти из этой ситуации. Была возможность спрятаться в подполье, но тогда было бы не понятно, каким образом дом был закрыт изнутри.

Вскрыв сундук, Машка влезла в него с головой. Схватив первое попавшее платье времен покорения целины, Максимовна надела его на свое обновленное тело, и накинув на плечи платок, предстала перед зеркалом в образе девушки с пониженной социальной ответственностью, изгнанной из столицы на сто первый километр за разврат.

Теперь можно было не спешить. В таком виде её вряд ли бы кто узнал. Накрасив красным карандашом губы, Балалайкина сама себе улыбнулась, подмигнула, и, поправив налившиеся соком груди, направилась к дверям, которые уже с помощью топора и лома собрались вскрыть переполошившиеся односельчане.

— Давай Прохор, ломай — мать твою! Руби скорее, чай Максимовна, наверное, перед господом уже представилась! — орала Канониха, вытирая катившие по лицу слезы и сопли.

Прохор, поднялся на высокое крыльцо, держа в руке топор. Перекрестившись, он обернулся к народу, и словно с трибуны, сказал:

— Бабы! Бабы, да простит меня господь! Не ради любопытства праздного, а истины ради, творю я сие беззаконие! Не держите на меня зла! Участковому подтвердите, что не ради умысла злого, а ради спасения тела усопшей Марии Балалайкиной, приходиться мне портить частную собственность!

Только он замахнулся, чтобы ударить в дверь, как за ней послышался звук падающей утвари. Здоровый русский мат, перемешанный с проклятиями, послышались из дома. Прохор бросил топор, и, крестясь, слетел с крыльца, испугано глядя на воскрешение покойной.

— Свят, свят, свят, — молился он, встав на колени.

За дверью кто-то зазвенел железным засовом. После небольшой паузы она распахнулась. На пороге во всей своей красе возникла молоденькая девушка. Она грызла яблоко, и ехидно улыбалась перламутром новых зубов.

— А! Шлюха, — заорала Канониха, видя красный платок и алые, как ягоды клубники губы.

Бабы в страхе съежились и отпрянули назад.

— Это кто тут шлюха? — заорала Машка. Она швырнула в Канониху недоеденный огрызок и сказала: — Это я что ли шлюха!? Чего вы мою хату ломаете!? Что не видите, сплю я, — сказала Балалайкина. — Может мне участковому вашему позвонить, да сообщить о погроме?

— А ты нас участковым то не пужай! Пуганые мы! Ты откуда такая здесь взялась, — завопила Канониха, переводя свои тощие руки в положение боксерской стойки.

Максимовна обернулась. Она подтянула поближе к себе ухват, стоящий на всякий случай, и спустилась с крыльца. Стиснув от злости зубы, она замахнулась на митингующих, и сказала:

— Цыц — старые клячи! А ну разбежались по норам! А то я вам сейчас бляха муха, устрою бойню под Фермопилами, — сказал Машка, — Эх, я сейчас вас. Ух!

Старухи крестясь, отпрянули от хаты, давая себе оперативный простор для бегства.

Канониха, была не робкого десятка, закрыв грудью баб, пошла вперед, чтобы дать достойный отпор наглой незнакомке.

— Ты, кто такая, чтоб нас тут допытывать!? — спросила она, подбоченясь.

— Я, может, быть, тут квартирую! — сказала Максимовна, видя, что её никто не признает.

— А где наша Максимовна!? Где наша боевая подруга Балалайкина!? — спросила Канониха, еще сильнее напирая на квартирантку.

— Максимовна ваша, два дня назад, укатила в район. Навсегда от вас уехала. Нашла там какого-то деда и поехала, за него выходить замуж. Меня тут на свое хозяйство кинула, чтобы такой, огузок с топором, её хату не раскрал, — показала Максимовна на Прохора, который сидел на земле, открыв рот от удивления.

— Ведь брешешь же собака! — сказала Канониха, топая босыми ногами.

Танька Канониха была из той породы русских баб, про которых еще Некрасов слагал легенды. В целях экономии, она всю жизнь ходила босиком. Обувь Канониха надевала лишь на великие праздники, и тогда, когда снег ложился на землю. Снимала, когда апрельское солнце своим теплом разгоняло зимние осадки, перетапливая их в воду. От того, в её сундуках всегда была новая обувь. Здоровье у неё было такое, что в свои восемьдесят лет, она ни разу ни чем не болела, и даже не знала, какие лекарства пьют от простуды.

— Бабы дорогие! Я вам, точно говорю, Максимовна нашла деда и уехала к нему в город. Там будет век доживать. Может, еще вернется за приданым, а может, и нет, — сказала девка, стараясь снять напряжение.

Старухи, постояв еще пару минут, не спеша, стали расходится по домам. Неудавшиеся «похороны», и поминки с блинами, и клюквенным киселем, были отложены на неопределенное время.

Бригада копателей могил удалилась не солоно хлебавши, так и не упокоив еще не усопшее тело.

Старухи посчитали, что Балалайкина их предала. Не просто предала, а разрушила веру в нерушимую бабскую солидарность, и сбежала от тех, кто уже видел её «в гробу в белых тапочках».

Самая близкая подруга Танька Канониха, была удручена. Как самая близкая подруга, она с молодости знала о любовных пристрастиях Балалайкиной, и почти не удивилась такой новости. Но сейчас — в её возрасте — это был явный перебор.

Девка, квартирующая в хате Максимовны, подозрений вызывать не могла. Мало ли Балалайкина брала квартирантов и раньше из числа студентов, которые приезжали покорять сельхозугодия местного колхоза.

Как только народ покинул двор, Машка с облегчением выдохнула. Присев на крыльцо, она горько заплакала, чувствуя, как случай с её омоложением, оторвал её от этого сердечного коллектива. В этот момент, вся её жизнь пролетела перед глазами, и она вспомнила каждую из этих старух, с которыми когда — то она бегала в сельский клуб на танцы и посиделки. Теперь их пути разделились. Было непонятно, каким образом она теперь должна жить. Вернувшись в дом, Максимовна сняла камень «молодырь», и посмотрела на него с какой-то душевной болью, стараясь разгадать не только его тайну, но и познать самую его сущность.

«Ах, вот ты какой загадочный, камень молодырь», — сказала она сама себе. В этот момент Максимовна еще раз взглянула на себя в зеркало, и увидела за своей спиной, появившийся из неоткуда образ инопланетных гуманоидов. Они, молча, смотрели на неё бездонными черными глазами, словно сверлили ей голову невидимым сверлом. Балалайкина резко обернулась. Но в хате никого не было. Страх холодным комом прокатился по телу от кончиков волос до самых пяток. Вновь она посмотрела на себя в зеркало, и вновь увидела себя в том виде, в котором прибывала лет шестьдесят назад.

«Эх — маманя моя дорогая, а ведь хороша же я -черт побери! Такое тело и без мужицкой ласки пропадает», — сказала она, и потянулась до хруста шейных позвонков.

Истопив баню, Максимовна помылась, попарилась, как в былые годы. Испив горячего и крепкого чая, она устроилась на кровати, и принялась перебирать свой семейный архив. Вытащив из шкатулки «гробовые деньги», документы, она разложила все это по мере надобности в дамскую сумочку времен Никиты Хрущева, и, успокоив сердечную мышцу рюмочкой «рябины на коньяке», погрузилась в омут ночных грез.

Выкинув подобный фортель, её жизнь не могла дальше продолжаться в том же русле немощной старухи. Надо было как-то кардинально изменить образ до неузнаваемости, и принять тот вид, который бы более соответствовал реалиям современной жизни.

Как обычно в четверг, в районном городке, был день большого базара. Народу на это мероприятие собиралось всегда великое множество. Яблоку было упасть некуда.

За годы старости, Машка отвыкла от подобных мест, и все ей было в диковинку. Она заметила, что никому нет дела до какой-то двадцатилетней девчонки, кроме местных молодых мужчин, которые не сводили с неё глаз, удивляясь её старинным и затрапезным нарядам. На данном этапе жизни Марию Балалайкину проблема мужчин пока еще не очень остро волновала. Она просто хотела жить — жить на всю катушку. Хотела учиться, чтобы раз и навсегда покончить с деревенским образом мышления, которое все её годы сформировал в её характере особый алгоритм поведения. Прожив на этом свете больше восьмидесяти лет, она была настолько искушенной в делах амурных, что до молекул знала всё коварство мужиков.

Глава четвертая

Пришельцы

Пришельцы — как позже прозовут в народе инопланетян с планеты «Нубира», появились в деревне нежданно и негаданно. Обычно, так появляются скупщики антиквариата и икон в период перемен в государственном обустройстве, или представители налоговых служб, в поисках народных заначек.

Отойдя от шока, они обнаружили пропажу. Кристалл был реликвией и символом верховной власти, и они просто вынуждены лететь на Землю. Нужно было вернуть верховному правителю утерянный символ вселенской власти. На Земле ни кто мог знать, что этот символ миллионы лет назад был послан на избранную планету главным властителем вселенной. Он видел в жителях планеты «Нубира» носителей прогресса, цивилизации и гуманизма для десятков тысяч соседних планет и галактик.

Ошибка возвращения гуманоидов в село Горемыкино, была очевидной. «Нубирийцы» еще не знали с каким «коварным» врагом предстоит им встретиться лицом к лицу. Разве могли инопланетяне знать, что именно в ночь их высадка на Землю, все жители планеты будут праздновать очередной новый год. Операция по возвращению символа вселенской власти окажется провальной. Земляне не примут условия владыки вселенной. Даже под угрозой «межгалактической войны», люди, встречая новый год, будут радоваться, и веселиться.

«Тазик», вынырнув из — поднебесья, сделал над деревней параболический круг. Он бесшумно приземлился в заснеженный огород, словно на пуховую перину. Скользнув по девственной снежной глади, НЛО проехал несколько метров, и плавно уперся в дощатую изгородь. Целый пролет деревянного забора, не выдержав напора космолетного судна, упал на проезжую часть.

Тем временем, когда пришельцы покоряли снежные заносы, Канониха занималась любимым делом, она гнала самогон.

В радиусе ста километров её животворящий напиток был известен, как брэнд колхоза «Красный пахарь».

По традиции землян, в каждом доме к двенадцати часам уже стояла елка, украшенная игрушками и электрическими гирляндами. Закуска томилась в русских печах, ожидая своего часа стать праздничной пищей на столах жителей великой России. По многолетнему советскому обычаю в сельском клубе шли последние приготовления к новогодней дискотеке, которая должна была состояться ровно в двенадцать часов.

Балалайкина Маша, прикинувшись беженкой от деспота мужа, заняла пустующее место директора клуба, которое уже десять лет было в колхозе вакантно. Используя весь свой жизненный опыт, и пристрастия к художественной самодеятельности, она развернула на почве культуры небывалую активность. Администрация посчитала её появление, подарком судьбы. Новогодний карнавал должен был покорить все население района костюмированным конкурсом и дефиле.

Забытые традиции новогоднего карнавала смело возвращались под крыши сельских клубов, получая даже государственную поддержку. Раззадоренные премиальными выплатами за призовые места, деревенские мужики и бабы с энтузиазмом строителей первых пятилеток принялись по всей России шить себе праздничные наряды, образы которых были взяты из фантастических фильмов.

В виду отсутствия самобытных деревенских актеров, Машке пришлось совмещать многие должности. Как настоящий режиссер и актер в одном лице, она, приняв облик Снегурочки, расхаживала по сцене в поисках образа. Узнать в ней старуху, которая еще пару недель тому назад купила думала о смерти, было невозможно. А деревенский люд мало беспокоило исчезновение взбалмошной старухи.

Краснопахарьский колхозный инженер Колька Крюков, внук Канонихи, по кличке «Крюк», влюбился в «бабу Машу» с первого взгляда. Его сердце разрывалось в груди от непонятного ощущения духовной близости. Забросив все дела, он через страсть, так проникся к современной культуре, что буквально за десять дней выбился в ведущие актеры сельского театра. Не сводя глаз со Снегурочки, Крюк вживался в роль «Деда Мороза», по «Станиславскому». Не смотря на плюсовую температуру в помещении, даже «сопли» по непонятной причине замерзали в его носу, превращаясь в настоящие сосульки. Его сердце, словно граната, рвалось от любви, и этот факт вызывал в нем необыкновенную работоспособность.

Желание покорить сердце Балалайкиной было таким страстным, что он выкладывался на сцене до последней капли силы. Крюку было уже двадцать пять, и он не мог упустить возможность построить с новенькой отношения. Словно влюблённый Ромео, Крюков держал Максимовну в поле своего зрения, чтобы вовремя пресечь попытки деревенских воздыхателей покуситься на её сердце.

Максимовна, еще с младенчества прониклась к Николаю материнской любовью. С его бабушкой, они всю жизнь были закадычными подругами. Ну, не могла Максимовна представить себя в роли воздыхательницы с человеком, который был моложе её на шестьдесят лет.

Но в тайных закромах её сердца, где — то предательски тлел уголек любви и надежды, что все изменится и придет весна, и она решится и пригласит Кольку Крюка на сеновал. Спрятавшись за занавесом девка, сквозь щель наблюдала за Николаем, считая своим долгом, дать ему правильный вектор его культурного развития. Крюков даже не заметил, как злой «Купидон» после первой же репетиции, тайно подкрался, и влепил ему промеж лопаток «стрелу» любви. Пронзив сердце насквозь, она застряла в груди, и так заныла, так заныла, что вывернула его душу наизнанку.

— Дедушка Мороз, Дедушка Мороз, выходи! — говорила по тексту Максимовна. Колька театрально кряхтел, раздвигал занавес деревенского театра, и, топая старинными валенками, выползал на сцену.

— Вот и я, ваш Дед Мороз, я подарки всем принес! Шел я снежными полями! Шел оврагами, лесами, чтобы в нужный этот час прийти, радость в дом ваш принести!

Максимовна нагибалась, клянясь в пояс Деду Морозу, и продолжала дальше:

— Здравствуй, здравствуй, дед Мороз, от чего твой красен нос? Борода твоя седа? Ты откуда? Ты куда?

— К вам, друзья, мой путь лежал! К вам на лыжах я бежал! На оленях я скакал! Ох, как внученька, устал! — говорил Колька и, скрючив физиономию, хватался за спину, будто в то мгновение его били по спине совковой лопатой.

Максимовна засовывала тетрадь с текстом под мышку. Достав из-за занавеса стул, она поставляла его деду морозу под зад, и громко говорила:

— Ты, дедуля, посиди! Да на нас, ты, погляди! Будем мы сейчас плясать, тебя будем забавлять!

В это время, когда Балалайкина репетировала новогодний вечер, пришельцы, по прибору вычислив место положения «молодыря», уже стояли под окнами клуба, в надежде вернуть амулет вселенской власти.

Они царапали когтями, дули горячим дыханием на промёрзшие стекла и всматривались вовнутрь, стараясь отыскать среди театрального реквизита хранительницу символа вселенской власти.

Ближе к полуночи, когда самогонка уже текла рекой в глотки землян, в клуб начал подтягиваться костюмированный деревенский люд. Кто тянул с собой бутылку мутной сивухи, кто соленых огурцов, а кто и шмат ароматного сала с чесноком и перцем.

Молодежь, нарядившись в костюмы ряженых, с нетерпением ждала начала карнавального дефиле, желая выиграть ценный приз.

Когда все было готово, грянула новогодняя музыка. На сцене, в лучах софитов переливаясь и искрясь стразами от «Сваровски», блесками и импортным люрексом, появилась статная девушка с ногами, растущими из подмышек. Весь зал, восхищенно посвистывая, дружно рукоплескал.

— Добрый вечер вам друзья! Вас поздравить рада я, — декламировала она со сцены, улыбаясь односельчанам. — С новым годом поздравляю! Счастья, радости желаю!

Сквозь проталину в замерзшем стекле пришельцы наконец-то опознали Максимовну. Рассчитав на нубирийском компьютере эффект её восстановления, они вычислили математическую модель её образа. Внешний вид Снегурочки и фотографии полученной «пришельцами» методом анализа совпадал с её внешностью.

В это время, из-за угла деревенского клуба выполз кузнец Прохор. По случаю нового года он прибывал в состоянии средней алкогольной эйфории. Шапка на его голове торчала развязанными ушами, а тулуп, ввиду бушующего внутреннего жара, был расстегнут, и в разные стороны развевался полами. Глаза горели, словно угли. Во рту торчали «клыки вампира», которые он купил в сельпо у Нинки за десять рублей в придачу к просроченной селёдке.

Именно в этом месте и встретились нос к носу две цивилизации — земная и нубирийская.

О том, что это пришельцы, Прохор узнает намного позже. Спутав их с чертями, он как истинный христианин перекрестил гуманоидов крестным знамением, и, убедившись, что они не поддаются воздействию божественной силы, применил силу физическую. Он нанес сокрушительный удар в первую же физиономию, которая без уважения смотрела на него огромными космическими глазами.

Враг был повержен! Пришельцы ошеломленные «радушным» приемом землян, бросились бежать прочь, чтобы больше не попасть под горячую руку русского кузнеца.

— Слышь Дракула, это кому ты, сейчас вломил, — спросил Коля Шумахер, подойдя поближе к опьяненному кузнецу. — Так мчались пацаны, что даже снег до самой земли протаял.

— Мне кажется, черти то были черти, — ответил Прохор. — Я иду, а они в окно зырят… Ни табе здрасте, ни вам добрый вечер! Ни нам с новым годом! Я человек вежливый, и до бескультурья культурный. Поздоровался… А они на меня смотрят сквозь черные очки, словно какие шпиёны американские…. Вот пришлось залимонить по этим очкам с левой, чтобы часом не убить…

— Пошли брат лучше в клуб, — сказал Коля Шумахер, — концерт в разгаре. — Споем, спляшем, выпьем. Говорят новая завклубом кровь с парным молоком! Ни девка, а разлюли-малина, самогон с клюквой…

— А может, лучше выпьем? А потом и споем, и спляшем, — перебил его Прохор, и заржал, словно кастрированны