Читать бесплатно онлайн книгу автора Душа имеет форму уха
Антон Понизовский
Душа имеет форму уха
Наверху был ветер, вдруг ударило резким порывом.
Она потянулась к нему, чтоб заслонить, спасти…
Юрий Трифонов.“Другая жизнь”
Ни в одной науке, если это считать наукой,
не было такого количества жуликов.
А как вы думаете, отчего?
Там же
Серия «Классное чтение»
Текст печатается с сохранением авторской орфографии и пунктуации.
© Понизовский А.В.
© Бондаренко А.Л., художественное оформление.
© ООО “Издательство АСТ”.
В тексте упоминается СМИ “Медуза”, внесенное Минюстом РФ в список иностранных агентов.
Первая часть
1
Теперь Наде иногда кажется, что окружающее “шумит”, рассыпается на отдельные пиксели. Фразы делятся на слова, слова дробятся на слоги: Бе, Ри, Бу…
Нужно остановиться и пару секунд переждать.
Наде жаль, что с каждым днём это напоминание реже и реже. Надя подозревает, что очень скоро мир снова застынет в своей немой незыблемой форме, покроется коркой… и ей заранее грустно.
– Бери бумажку и ручку. Неважно, фломастер.
Надя встаёт у Ируна за спиной. Когда та пробует обернуться, Надя слегка придерживает её голову за виски. Ладони у Нади тёплые, а подушечки пальцев – прохладные.
Ирун – подруга с четвёртого класса. В институт они поступали вместе. Родили одна за другой. И живут до сих пор по соседству, на улице Удальцова. Сейчас им под тридцать, но обе чувствуют себя гораздо моложе. Наде – той вообще можно дать двадцать два – двадцать три. Только в последние дни она осунулась от волнений и недосыпа.
Когда Ирун и Надя вдвоём, иногда им не верится, что в соседней комнате взрослые дети – Надиной Анечке девять, Иркин Глеб на год старше. Смешно.
– Нарисуй меня… Нет, не подглядывай! в этом эксперимент…
Ирун пытается сопротивляться:
– Дурь полная…
– А ты условно. На память. Можно словами описывать – и набросок. Смелее. Какая форма лица у меня?
– Нормальная. Ничего не висит…
– Ну квадратное лицо, какое, круглое? Вспоминай. Треугольное?
– Нет, какое квадратное… Ох же ж ты… В детстве кругленькое было, да. Теперь… скорее овальное?..
– Вот отлично, рисуй. Напиши рядом: “О-вал”… Так. Глаза?
– Бесхитростные! Приходи кто хочешь, бери что хочешь…
– А форма, цвет?
– Серые… Серо-зеленоватые. Кругло… Не совсем, нет. Кругловатенькие…
– Умница-молодец. Так и пиши. И рисуй.
Кругловатенькие, это правда, увы. И ресницы короткие. Чтобы в детском саду играть новогоднего зайчика, маленькой Наде не требовался костюм. С годами эта комичная лупоглазость уменьшилась – но не исчезла. Надя всегда кажется чуть удивлённой, как будто говорит: “О!” Или: “Ой”. А уж когда она действительно удивляется или пугается, то всем смешно.
Надя с возрастом научилась использовать это свойство собственной внешности: иногда очень удобно быть беззащитной, забавной… Но в юности каждый взгляд в зеркало её бесил – или повергал во мрак.
Одно время, лет десять назад, она немножко играла на ханге. Это выпуклая штуковина из тонкой стали: круг, симметричные лунки, точь-в-точь летающая тарелка. На ней (на нём) играют медитативную музыку. Самозабвение – в частности, девичье – может выглядеть очень волнующе; Надино – даже когда она закрывала глаза – смотрелось комично. Вместо того, чтобы прокачивать чакры, слушатели перемигивались и хихикали. Надя бросила ханг.
Она искренне не считала себя особенной: ни красивой, ни очень умной или какой-то глубокой. Но не покидало Надю тихое ощущение, что в осязаемом мире чего-то недостаёт.
В детстве воображала, что обернёшься резко – а сзади ничего нет. Или все вокруг превратились в гусениц-многоножек. Или в геометрические фигуры. В шары?.. Что родители ненастоящие…
Опять же: с возрастом притупилось, но не прошло. Кругом (так получилось, что Надя работала в МФЦ) люди всё время думали и говорили про ерунду, невозможно было поверить, что они это всерьёз: казалось, что притворяются, а на самом деле…
А вот что на самом деле, Надя не знала. Было, пожалуй, одно воспоминание – тоже из юности, незадолго до хангов…
До девятнадцати лет Надя была прилежной домашней девочкой. Ни разу не ночевала вне дома без маминого разрешения. Но в середине второго курса, зимой, вырвалась (со скандалом) на дачу к одной знакомой из института.
На даче как таковой ничего криминального не случилось – но Надя там познакомилась с будущим отцом Ани, Хотько. То есть мама в итоге всё-таки оказалась права…
Пили водку (Надя – совсем чуть-чуть), хозяйка дачи уединилась в комнате с молодым человеком, а дача была небольшая и стены тонкие.
Надя и два других гостя, Хотько и ещё один, полузабытый, пошли гулять в холод и темноту. Бродили-бродили и обнаружили совершенно замёрзший пруд.
Юные идиоты вышли на лёд и дошли до середины пруда. Лёд выглядел прочным, но иногда попадались тёмные лунки, почти как в будущих хангах. Если встать недалеко от лунки и покачаться, то из-подо льда выплёскивалась вода, небольшой чёрный купол…
Никто, как ни странно, не провалился, все выжили. Родилась Анька.
С той поездки на дачу прошло десять лет.
Но в некоем смысле Надя так и продолжала блуждать по ледяному пруду, чувствуя, что внизу – во всяком случае, рядом – есть что-то другое: быть может, опасное, но другое…
Ирун тем временем нарисовала кружочки с палочками-ресничками и подписала: “кругленькие”.
Кое-как изобразила рот (“бантичком”), нос (“трамплинчиком”).
– Теперь главное! – говорит Надя торжественно. – Уши.
– Что уши?
– Какие у меня уши?
– Хрен знает… Уши.
– Тогда ответь мне: у Глебки уши какие?
– Мягкие… Были в детстве. Тёпленькие.
– А по форме?
Здесь нужно отметить, что обе, Ирун и Надя, – так называемые матери-одиночки. Надя родила в двадцать, Ирун на год раньше, и для обеих ребёнок – центр мира. Разница только в том, что Надя с Анькой подружки, а Ирун всё время пытается своего Глеба строить – и в то же время как будто немного боится.
– Да что пристала!.. – Ирун сама удивляется, что чего-то не знает про Глеба, и ей слегка неприятно.
– Сиди на месте. Вот я тебе говорю: За, Кол, До, Ва, Но.
Надя делает перед глазами ладонью туда-сюда.
– Что?
– Уши, уши. Мы видим их – но картинка не сохраняется.
Ирун смотрит на Надю с недоумением. Обычно Надя лишнего не говорит. Первую скрипку играет Ирун, Надя слушает и кивает. Что с ней произошло? Щёки розовые – и уши, кстати, тоже. Глаза кругленькие блестят:
– Ну вот тебе не странно самой? ты родного сына уши не помнишь. Ты видишь их каждый день!
– Что я не помню опять?
– Форму, форму. Вот нарисуй – вообще ухо.
– В смысле?
– Любое. Вообще. Человеческое.
– Ох, не знаю… кружочек…
– Так, это завиток.
– Дырочка…
– Слуховой проход. Чаша.
– …всё.
– Ха-ха, всё. Это, наверное, у медведей такие уши. А у людей…
Надя вытаскивает из рюкзачка допотопный лэптоп. Крышка при открывании громко скрипит.
– Отвалится, – предупреждает Ирун.
Включаясь, лэптоп угрожающе взжужживает и ещё полминуты жужжит и трясётся, потом стихает.
Надя листает уши. По большей части рисунки, но попадаются и фотографии, и гравюры – старинные, чёрно-белые, с надписями на латыни, – и схемы, где уши истыканы тонкими стрелочками, как иголками. Изображений сотни.
– Хрена себе. Это откуда такое?
– Из интернета, откуда же… Анечку уложу – и полночи…
Сколько Ирун помнит Надю, та в девять вечера начинает зевать. Какие ещё “полночи”? Очевидно, что Надя без памяти влюблена – и это как раз хорошо, давно пора (хотя могла бы, зараза, подробнее поделиться с лучшей подругой), – но при чём тут картинки из интернета? Бред. Ирун смотрит на Надю уже не с удивлением, а с испугом. Надя не замечает. Тасует картинки, не может остановиться: каждая хороша, и каждая не совершенна…
Кликает антикварную чёрно-белую схему: пунктирная гравировка, точки напоминают ей пиксели. Наде хочется прикоснуться к экрану – как в санатории “Соловей”, проскользить по узкому жёлобу, по ладьевидной ямке, scapha…
Каждый из этих, казалось бы, равнодушных латинских терминов вызывает у Нади сильные чувства. Scapha – радость и облегчение. Сrura antihelicis – наоборот, тревогу, особенно crura antihelicis inferior, у Нади прямо-таки сжимается в животе…
Ей приходится сделать усилие над собой, чтобы вернуться на Иркину кухню.
– Ну смотри, – со вздохом говорит Надя. – Это ты первое нарисовала. Самый краешек называется завиток. А внутри как бы такой пригорочек выпирает – противозавиток. Между ними канавка. Называется ладьевидная ямка. Или просто ладья, scapha… Ну, дольку ты знаешь…
– Что?
– Долька, мочка. У Глеба она, между прочим, горизонтальная. Высокий противозавиток – и сама concha, раковина, очень узкая, как замочная скважина…
– Ну и что это значит?
– Очень сильный характер. По “Люйши чуньцу”, такое ухо было у одного великого полководца…
– Чунь… чё?
– “Люйши чуньцу”. Это китайский трактат. Там про физиогномику…
– Ты читала китайский трактат?!
– Только эту главу. Просто мне интересно… Чего ты так напряглась?
Надя уже понимает, что на первый раз информации более чем достаточно, надо притормозить… но всё-таки не удерживается и выкладывает главный козырь, схему Ножье. Изображение перевёрнутого эмбриона, который точно вписывается в рамку уха. Голова – мочка. Скорченная рука уложена в ладьевидную ямку. Нога – в треугольную вмятину между ножками противозавитка. Сама ушная раковина – это грудь и живот: грудь внизу, живот наверху. Собственно слуховое отверстие – пуповина…
Когда Надя доходит до пуповины, у неё бьётся сердце и дрожит голос.
Ирун говорит очень плавно, не глядя в глаза, как будто имеет дело с душевнобольной:
– Очень информативно. Только… к чему это всё?
– А ты помнишь, как мы с Хотько гуляли по льду? Я рассказывала. В день знакомства… Точнее, в ночь, темно было…
Здесь Надя чувствует, что ей не под силу выразить связь между своими тонкими ощущениями и схемой Поля Ножье. Нужно взять что-то попроще.
– Нет, лучше другое. Вот ты сама говоришь, что все рыхлые, тухлые?
– У тебя мысли скачут как блохи. Да, тухленькие. Я вообще-то про мужиков говорила…
– Вот! Раньше – вроде “ковид”, “ковид”… Но ковид прошёл – а все еле ползают. Я же вижу. Не только мужики. Тётки. И даже дети стали какие-то вялые…
Ах как трудно. Вот на работе бюрократические формулировки так и соскальзывают с языка. А сейчас – надо выразить самое главное, самое судьбоносное, привезённое из санатория “Соловей”…
Надя не хочет себе признаться в том, что ей ужасно не хочется знакомить Ируна с Митей – даже заочно. Даже имя его не хочется называть. Ирун может помнить Митю по институту. Да помнит, скорее всего…
Ирун-то как раз – красотка, гораздо ярче, чем Надя.
И Митя очень красивый.
А она нет. Глаза кругленькие. Нос трамплинчиком… Надя внутренне мечется.
Но всё равно ведь когда-то придётся взять быка за рога. Так почему не сейчас? Надя делает вдох…
А мы нажимаем на паузу.
Сейчас она всё равно ничего не расскажет. Через секунду – если уж совсем точно, то через две с половиной секунды после того, как Надя сделала вдох, – блямкнет её телефон, старенький хуавей, который лежит рядом с сахарницей на скатёрке.
Надя схватит его как спасение, уже зная, что эсэмэска – от Мити…
Когда наконец оторвётся от телефона, взгляд будет нездешне-сияющим.
Ирун скажет:
“Ох, теряю подругу…”
Или просто:
“Беги, беги”.
Надя её расцелует, выскочит в комнату, крепко обнимет Анечку, потреплет Глебку, в прихожей опять поцелуется с Ируном, сил не будет ждать лифта, сбежит по лестнице – и из подъезда вскачь понесётся к метро…
Да. Но всё это – в гипотетическом будущем.
А мы с вами сейчас находимся в том мгновении, когда Надя не знает, с чего начать свой рассказ.
Всё путается, мельтешит: коридор санатория “Соловей”, козий мостик, сброшенные ботинки; как выгоняли с собрания; чёрные вертикальные ноздри; палочка, напоминавшая градусник, почиркивание по экрану со звёздным небом, боль в плече, в локте; Медуза Горгона с синими волосами; бедный лохматый Бах… Какофония перед началом концерта, каждый в свою дуду…
Но правда, с чего начать?
Если слишком издалека – будет нудно.
А если вклиниться в середину истории, Ирун запутается вконец, Наде придётся всё время скакать то туда, то сюда, объяснять… Кстати, Митя обычно делает именно так: пытается сказать сразу про всё, получается каша.
Наверное, всё-таки нужен разгон… но какой-нибудь небольшой. Например, можно начать с утра минувшей пятницы, последней пятницы сентября.
Прогноз погоды наврал: было и не тепло, и не солнечно, – но, видимо, все решили в последние выходные выбраться на свои дачи, и уже днём, с двух часов, внешняя сторона МКАДа встала в глухую пробку.
2
Кабы Надя была умелой рассказчицей, повеселила бы Ируна, описав (или даже изобразив) бурчание в животе: Бру, Бро, Впро…
В прошлую пятницу Надя проснулась ни свет ни заря, забросила Анечку к маме, сбежала от маминых деликатных вопросов и творога, попыталась успеть навести красоту – в общем, с утра было не до еды.
Теперь они ехали в тесной машине (точнее, стояли, дрыгались и вставали опять), а Надин живот выдавал пространные монологи.
Надя старалась напрягать пресс и украдкой сдавливать рёбра локтями. Хорошенькое начало для романтического путешествия…
Митя вроде бы не замечал. Он был занят: охал и чертыхался, вдавливая в пол педаль, когда наперерез внезапно сворачивала очередная громада – вот, например, тягач, вернее, только кабина огромного тягача, похожая на отрубленную великанскую голову. (Наде казалось, что эта кабина вот-вот перевесит и кувырнётся вперёд.) Одно колесо этого тягача было больше, чем весь Митин автомобильчик.
– Когда ты маленький… – пробормотал Митя.
