Читать бесплатно онлайн книгу автора  Юми. Зеленая книга Алеши

Алёша

Оглавление

«Становясь самим собой, мир ускользает от нас…»

Альбер Камю.

Глава 0. Столица нашей Родины. Выход

— Мальчик, милый мой мальчик…

Комендант Кремля полковник Виктор Хлебников прильнул к монитору. Камера приблизила немолодую белокурую женщину в жалких лохмотьях, робко мнущуюся у входа в Исторический музей. Трещина на старой камере мешала разглядеть ее лицо.

— Изображение четче. И усильте, наконец, звук!

— Сынок, — женщина вытянула вперед руки, ее голос утонул в каком-то странном гуле, будто рядом с Красной площадью играл водопад или шумел улей, то приближая, то удаляя пчелиный рой.

Камера продолжала блуждать между женщиной и воротами в музей, на колоннаде которого какой-то умник выцарапал острием ножа — World of Thanks. Спасибо из прошлого. И никаких танков! Никаких танков… Игра слов, не более того.

Полковник напряг скулы и прошипел:

— Кто выпустил эту чертову бабу?

— Она сказала, что там ее сын… Сказала, что остановит их, — ответил кто-то из солдат.

— Дебилы, — процедил сквозь зубы комендант. — Покажите площадь!

Камера дернулась, нервно уткнулась в булыжник, затем медленно повернулась к залитому солнцем и не по-военному сверкающему куполами Блаженному.

— Ё! — выдохнул Хлебников; у музея, прямо напротив женщины, стояли человекоподобные исполины, их было семеро, все без одежды, без оружия, без намека на дружелюбие, а со стороны Васильевского спуска к ним двигалась живая серая масса. — Юми…

Когда первые серые чудовища поравнялись с теми, что стояли у музея, женщина истошно завопила и бросилась вперед, навстречу сыну. Споткнулась, упала, поднялась на колени. От толпы отделилась гигантская фигура и подошла к женщине. Та обхватила грязные волосатые ноги монстра, из глаз ее хлынули слезы.

— Мальчик, маленький мой, родненький, — причитала женщина, облизывая шерсть и обнимая ноги того, кто когда-то назывался ее сыном. — Ромочка, прости меня, прости…

— Рэм! — прогремело чудовище и оттолкнуло женщину.

— Рэм! — понеслось по площади, утопая за Васильевским спуском в Москва-реке; сотни глоток выкрикивали имя своего вождя, заставляя, казалось, содрогаться вековые стены Кремля.

«Ромул, Рэм… Гребаный Древний Рим»… Не отрывая взгляда от черно-белого старого монитора, Виктор Хлебников нащупал на столе граненый стакан, чуть не опрокинув, залпом опустошил его и прошептал:

— Конец бабе.

Рэм, будто услышав слова коменданта, медленно выкрутил косматую голову навстречу камере, обнажив тошнотворную пасть. И… зловеще улыбнулся. Нет, полковнику это только показалось: чудовища не улыбаются!

— Ближе, еще ближе, — завороженно повторил Хлебников; наконец, не выдержал и заорал что есть мочи:

— Ближе, сука!!!

Но камера не послушалась военного, «отъехав» и снова сосредоточившись на общем плане. Женщина продолжала исступленно целовать грязные ноги Рэма. Тот некоторое время молча и безучастно смотрел на нее сверху вниз, потом что-то пробурчал («Мама», — показалось коменданту) и рывком поднял ее за волосы так, что их взгляды пересеклись. Свободной рукой сын разорвал на женщине одежды и провел когтями между ее худых грудей, оставив на теле глубокие царапины, тут же наполнившиеся густой кровью. Мать пронзительно закричала, а Рэм продолжал медленно царапать податливую плоть, держа женщину вытянутой рукой прямо перед собой. Его движения участились, он вошел в первобытный азарт, разрывая кожу и проникая все глубже и глубже, к самому сердцу. Вскоре в его руке висели ошметки человеческого тела на тонких костях, и лишь перекошенное лицо с застывшим безумным взглядом, не тронутое когтями, напоминало о том, что каких-то пять минут назад это была немолодая белокурая женщина, зовущая у Исторического музея своего потерянного сына.

— Мальчик, милый мой мальчик…

* * *

Иван Хорунжий молча стоял возле большой настенной карты Москвы и вглядывался в названия улиц. Каждый переулок, каждая строка названия на карте была для генерал-майора родной. Он смотрел на красные кольца, которые рисовал после донесений, и видел, как они, эти кольца, сжимаясь, приближаются к последнему убежищу столицы. Или еще не последнему?

За дверью кабинета с пожелтевшей табличкой «Командующий Сопротивлением» послышались торопливые шаги.

— Товарищ генерал, разрешите обратиться? — без стука ворвался в кабинет взволнованный капитан Чижов.

— Валяй.

Капитан нервно вытер рукавом капельки пота со лба:

— Товарищ генерал, наши докладывают о падении еще двух постов.

— Плохо… Назови номера постов, — Хорунжий снова повернулся к карте и взял красный маркер.

— Нет номеров, — опустив глаза, ответил капитан. — Я не знаю.

— Как не знаешь? — генерал повысил голос. — Ты что, семь раз до этого знал, а сейчас забыл?

Казалось, слова командующего врезаются не только в слух стоящего перед ним капитана, но и, проникая сквозь бетон, распространяются дальше, вглубь земли, за пределы бункера.

— Я имел в виду, что сейчас это не имеет значения, — промямлил Чижов. — Там уезжать собираются все. Там решили…

— Уезжать!? Бежать собрались? — холодным голосом прошептал Хорунжий. — Ты хоть понимаешь, что несешь, Чиж сраный!? Хорошо, пошли, посмотрим, что там решили.

Генерал решительно обошел капитана и двинулся по коридору в помещение дежурного первым. Войдя в дежурку, он увидел странную картину: два десятка офицеров выстроились в одну шеренгу, держа в руках вещмешки. Оставшиеся будто под действием гипноза собирали свой скарб, не обращая никакого внимания на разрывающуюся от криков рацию. Странный черный предмет с циферблатом по центру собрал возле себя нескольких человек, которые, казалось, окаменели. Замерев на расстоянии не более метра от него, они пристально всматривались в завораживающее мерцание куба, постепенно сжимая кольцо над ним. Один из лейтенантов, стоящий недалеко от двери, при виде генерала выпрямился и сделал шаг вперед. Остальным вроде и не было никакого дела до вошедшего главнокомандующего.

— Дежурного ко мне! — заорал Хорунжий.

Из толпы неохотно вышел подтянутый майор:

— Генерал, надо уходить, они скоро будут здесь…

Хорунжий, не дав ему договорить, резко выхватил из нагрудного кармана пистолет Макарова и выстрелил майору в грудь. Тот упал. Сделав несколько тяжелых вздохов, он закрыл глаза, и, распластанный в луже крови, затих. В дежурке воцарилась мертвая тишина, а стоящие напротив генерала офицеры потупили взгляды. Военные вокруг куба словно ожили и, встряхнув с себя остатки оцепенения, с опаской смотрели на генерала. Хорунжий оскалился:

— Отошли все от прибора!

Он убрал пистолет и, немного успокоившись, продолжил:

— Если хотите сохранить разум, отойдите от куба. Или хотя бы накройте его…

Военные стали медленно отходить от странного прибора с циферблатом и выстраиваться в шеренгу.

— Где помощник дежурного? — спросил генерал.

— Лейтенант Алексей Древесный! — отрапортовал молодой высокий офицер, делая шаг вперед.

— Отлично! С этого момента и до моего приказа вы начальник дежурного штаба. К кубу допускать только смотрового и только в момент синхронизации, если, конечно, до этого дойдет.

— Есть! — лейтенант отдал честь, повернулся и, положив правую руку на кобуру, направился к рации. Выйдя на центр дежурки, генерал снова заговорил:

— Наши братья умирали, защищая Москву. Они отдают сейчас жизни, в том числе и за нас с вами. Поэтому мы не имеем права на бегство. Это подло и трусливо! Мы должны сдержать юми любой ценой.

— А как же бэтеры? — робко спросил один из офицеров. — Они же уедут сейчас без нас…

Хорунжий нахмурился. Он не умел лгать, но в последнее время все чаще и чаще ему приходилось делать это. Сегодня выбора не было — только правда, мать ее. Генерал поднял указательный палец вверх и начал:

— Да, уедут, и это немаловажная часть большого плана, целью которого является поиск лучших земель для проживания. Москву все сложнее и сложнее отстаивать — живоглоты плодятся как котята, юми наступают, какие еще твари свалятся на нашу голову — одному богу известно. Бэтеры идут на Воронеж, другая экспедиция пойдет на Коломну водой, потом по Оке — к Дону, и снова — Воронеж. Вы видели ту квадратную чертовщину, другая часть ее находится там, в Черноземье. Она нужна нам, как воздух, как кислород!.. Да, возможно они доберутся куда надо и найдут второй куб, но дорога их будет трудна и опасна, им будет куда сложнее, чем нам. Их дорога лежит вдоль Москва-реки, а там сейчас жарко, как никогда. Надеюсь, понятно? — генерал посмотрел вокруг себя.

Не дождавшись ответа, он продолжил:

— Тогда по местам. И уберите это подальше, — Хорунжий кивнул на лежащего в крови дежурного. — Древесный, как там обстановка?

— Товарищ генерал, девятый и тридцать второй посты молчат. Связь потеряна около часа назад, последнее известие от них было невнятным, одни крики… Остальные отбиваются, но сколько еще смогут продержаться, непонятно. С двадцать четвертым постом проблемы, пулеметчик наших положил…

— Что? — нахмурился командующий. — Ты яснее излагай.

— Товарищ генерал-майор, просто мы вчера отправили им 30-миллиметровый пулемет на турели и пятнадцать ящиков патронов с ним. Все было хорошо, пока юми не пошли стеной на этот пулемет. Шли, говорят, два с лишним часа, не останавливаясь, уже мертвые, с выпущенными кишками шли вперед, пока могли. Полный вездец!

— И что дальше?

— Дальше все просто — пулеметчик умом двинулся и наших стал косить почем зря.

— Лейтенант… Пост отстояли или нет?

— Отстояли. Только там всего семеро вроде, и патронов часа на три боя всего.

На столе дежурного зазвонила «связь». Лейтенант подошел к столу и, наклонившись к аппарату, провел указательным пальцем по передней панели. Через мгновенье на дисплее зажглась красная надпись parazIT, а комната наполнилась шумом улицы, криками и эхом далеких выстрелов. Выстрелы и крики продолжались не больше минуты, потом стихли.

— Двадцать седьмой, ответь Дунаю. Двадцать седьмой, доложи обстановку, — пулеметом застрочил лейтенант.

В аппарате что-то щелкнуло, и грубый пропитой голос ответил:

— Двадцать седьмой Дунаю, слышу отлично.

— Двадцать седьмой, доложи обстановку!

— У нас семнадцать бойцов, патронов на два часа боя, но… Мы связались не поэтому. У нас тут юми встали.

— Что значит «встали»? Поясни, двадцать седьмой.

— Юми остановились метров за шестьдесят от нас. Они стоят как неживые, словно их что-то держит и не пускает к нам. Что делать?

Хорунжий выхватил трубку у Древесного.

— Ничего не делать, наблюдать, — заорал он. — Если что, сразу стрелять! И немедленно доложите!

— Есть! — ответили на той стороне.

В течение ближайших минут такие же известия пришли еще от одиннадцати действующих постов. А когда звонки прекратились и в помещении воцарилась тишина, лейтенант задал вопрос, который мучил всех присутствующих в подземном штабе.

— Товарищ генерал, что могло остановить тварей, которых даже пули не останавливают?

— Не знаю, — честно ответил генерал и, опустив руку в нагрудный карман кителя, достал портсигар. — Может, бог из машины…

«То ли еще будет!» — с грустью подумал он и нервно закурил.

В это время куб, стоящий за спинами офицеров, перестал мерцать умиротворенным зеленым светом и, покрывшись холодным инеем, стал однотонно-черным.

* * *

Звуки… Звуки? Звуки!

Лежа на спине, Закурдаев положил грязную ладонь на глаза, прикрывшись от безжалостно-палящего солнца, и задумался. Плеск воды о плот, поскрипывание крепко сжатых бревен и пенопласта да ранний Velvet Underground в шальной голове. И… все! Ни дуновения ветра, ни стонов кровососов, ни писка, ни смеха. Рай на земле, да и только! Рай ада. Позади Большой Каменный мост, слева, наверное, уже руины Воспитательного Дома, Котельническая набережная, справа — чудом уцелевшие стены Кремля. Интересно, что там за ними? Какие твари на этот раз примеряют шапку Мономаха и бьют в Царь-колокол? Впереди перекошенный шпиль Универа, а чуть ближе — Храм Христа-Спасителя.

«Интересно получается — в столице полжизни, а у Храма не бывал никогда»…

Закурдай приоткрыл глаза, покосился налево-направо: ничего, кроме серых облупленных стен набережной. Кое-где — граффити из прошлого.

Звуки. Их отсутствие немного напрягало бывшего банкира Закурдаева, но в большей степени радовало. За последние три дня он убил семерых — это больше, чем за последние двадцать лет, куда больше. И куда проще, чем «заказывать» конкурента. Закурдай вспомнил, что сегодня — 19 июля, день Москвы-реки, большой когда-то праздник. Символично, что именно в этот день он, бывший столичный банкир Павел Иванович Закурдаев, инвестор Воронежской областной типографии и Нижегородского яхт-клуба, владелец еще кучи всякого хлама по всей стране, гроза «хамовнических» и «люберецких», покидает опостылевшую столицу. На самодельном плоту, со скарбом и обрезом, в сапогах, стянутых с какого-то военного, упавшего с крыши торгового центра «Атриум», в его же зеленой кепке, в джинсах, снятых с манекена в ГУМе, плывет он по течению вон из проклятой Москвы, к лучшим другим берегам.

На секунду Закурдаеву показалось, что справа на набережной что-то рыкнуло. Показалось! Затем и слева что-то как будто щелкнуло, еще раз, уже громче. Зашипело, зашуршало, но не громко. Справа будто мотор завелся — но какие здесь моторы?! Здесь, в логове апокалипсиса, столице России?!

Закурдаев присел, присмотрелся; слепящее солнце и высокие берега набережной не давали ему рассмотреть, что там за движение вдоль кремлевской стены. Вот уже и напротив стены звуки усилились — будто тысячи тихих веников метут по разрушенному асфальту. Нет, уже не тихих, уже не веников, уже…

Справа к одному мотору присоединились звуки других двигателей, лязг заполнил весь мозг и… Все стихло! Закурдаев поднялся, схватил обрез и, ничего не понимая, заорал что есть мочи:

— Суки, где вы? Я слышу вас!

Ему почудились голоса, затем слева что-то грохнуло и последнее, что в своей замечательной жизни увидел бывший банкир Закурдаев, был огромный серый камень, летящий прямо в него с Котельнической набережной.

* * *

Алексей Древесный молча смотрел в потолок БТР. В боевой машине вместе с ним находились шестеро бойцов, не считая водителя. Лейтенант никак не мог взять в толк, почему после смерти своего командира, которого так ненавидел, он, получив его пост, сам от него отказался. Не мог понять он и командующего: как на такое важное задание старшим отправили его!? Он ведь мог послать в Воронеж кого угодно, после расстрела дежурного любой бы поехал, а назначили его, да еще и взрывчатку на руку прицепили…

Алексей потер левую руку возле запястья. Подрывной комплекс «барракуда» плотно облегал левое предплечье лейтенанта. 800 граммов адской взрывчатки, расположенной внутри хитрого устройства. Бомба, которой лейтенант мог управлять при помощи своих биоэлектрических импульсов. Оружие, которое в случае смерти «носителя», взорвет целый квартал.

— Товарищ лейтенант, не жмет игрушка? — как будто читая мысли Древесного, спросил один из бойцов.

Лейтенант поднял вверх голову и увидел детское выражение лица младшего сержанта, находящегося в кресле боевого автоматического модуля.

— Забыл представиться, сержант Олег Конев.

— Древесный, Алексей Древесный, — спокойно ответил лейтенант.

— Я про эту штуку поинтересоваться хотел. Она вас не раздражает? Не трет там чего? А то мало ли… Вдруг бабахнет!

— Да нет, не трет она, а в чем вопрос, сержант?

— Давно интересуюсь нашим оружием… Вот, думал, что «барракуда» не выжила после Давления, а это ведь одно из лучших изобретений двадцатых годов! Командира в плен взять нельзя. Живым, по крайней мере. Соответственно, и к врагу она попасть не сможет… Хотя, нашим врагам она зачем!?

— К чему клонишь, сержант?

— Я просто интересуюсь, может, вам нехорошо оттого, что она у вас на руке? Она же реагирует на ваше самочувствие, любая нервотрепка — вы взорветесь, и мы взлетим!

— Понятно, — лейтенант ухмыльнулся, — в общем, как бы она не решила, что я переживаю или пытают меня… И не взорвала нас вместе с двумя десятками домов вокруг из-за пустяка.

— Примерно так, — ответил сержант.

— Расслабься, все хорошо. У меня нервы — камень!

Лейтенант вытянул вперед левую руку. Композитный корпус поменял цвет с темно-коричневого на черный. Затем «барракуда» замерла.

— Это еще и рация, солдат. Хорошая рация. На световых батареях, — он опустил руку. — Вот приедем в Воронеж, синхронизируем ту квадратную чертовщину, тогда, может, и домой вернемся… Только почему-то нам дали цистерну солярки только в один конец. И не объяснили, как синхронизировать. Типа, на месте разберетесь!

Древесный посмотрел на сержанта, тот отвернулся.

— А может, Они, — сержант таинственно указал пальцем в небо, — ждут, когда мы найдем и синхронизируем куб, выполним приказ Родины, так сказать, а дальше возьмут и запустят «барракуду», только нас и видели!

— Не дури, сержант! Мы ж свои, нас-то зачем? Своих не бросают!

— Да уж, знаем, проходили как-то…

БТР резко дернулся и остановился.

— Что случилось? — чертыхнулся Древесный.

— Товарищ лейтенант, взгляните на тот берег, — Конев щелкнул несколько раз по кнопкам пульта управления и постучал по дисплею костяшками пальцев.

Картинка стала четче: на том берегу Москвы-реки шевелилась серая масса, как будто там текла другая, еще более полноводная река. Эта река вскоре застыла, превратившись в неподвижную глыбу.

— Увеличь берег, — произнес лейтенант.

Оператор снова щелкнул по клавишам, берег приблизился. Военные увидели сотню исполинов, которые что-то рассматривали в воде.

— Увеличь, — снова отдал приказ лейтенант и через мгновенье заметил плот на Москве-реке. — Увеличь это!

Картинка стала отчетливей: на плоту, прикрыв глаза ладонью, лежал мужик в джинсах, рядом — обрез и рюкзак.

— Не пойму, к какому берегу он ближе, путешественник чертов!

— Он к нам ближе, — заговорил один из бойцов.

— Посередке он, — прокряхтел водитель бэтера.

— Дай общий план, — отдал команду лейтенант. — И скинь вид Хлебникову.

Оператор щелкнул пультом и на картинке снова появились юми. Огромные, косматые, с острыми когтями, они стояли без движения. И как будто смотрели сквозь броню в самые души людей.

— Они что, видят нас? — спросил кто-то.

— Скорее чувствуют, что мы здесь.

— Механик, у нас маскировка в порядке? — уточнил лейтенант.

— Так точно, все хорошо… Главное, не волнуйтесь, — механик покосился на «барракуду».

— Суки, где вы? Я слышу вас! — донесся истошный крик откуда-то с Москвы-реки.

— Мужик на плоту орет, — пояснил Конев. — Какая нелегкая его занесла туда!?

Гиганты зашевелились, к краю набережной шагнул один из исполинов, нагнулся, а еще через секунду огромный камень весом килограмм в двести взмыл в воздух. Он пролетел метров тридцать и попал точно в плот. Мужик издал отчаянный стон и исчез под водой, а обломки пенопласта и бревен продолжили свой путь дальше по течению.

Алексей Древесный снял фуражку, обернулся на пеших военных и замерших вдоль кремлевской стены БТР, тихо прошептал «Аминь» и снова всмотрелся в противоположный берег. Юми, тот самый, что утопил плот минуту назад, так же невозмутимо стоял впереди всех и зловеще разглядывал отряд Древесного.

«Какая на хер разница, чего они ждут», — подумал лейтенант и скомандовал:

— Огонь!

…Когда пулеметы покосили последних юми на том берегу, когда их поджаренное вонючее мясо заслонило грязный асфальт, Древесный залез в бэтер с надписью МОСКВА на борту и, не медля ни секунды, связался с комендантом Кремля Хлебниковым:

— Витя, ты видел это?

— Да, сегодня я видел много странного и страшного, — «связь» кряхтела и скрипела, но слова коменданта звучали отчетливо. — Давай, лейтенант, двигайся, не время обсуждать все это. Как-нибудь встретимся и поговорим, вспомним за кружкой пива про этот ад где-нибудь в новой «Камчатке». Или в «Жигулях»… С богом!

Древесный высунулся из машины и махнул рукой:

— Поехали!

— Куда, товарищ лейтенант?

— На Воронеж, мать вашу!

Глава 1. Без документов и кожи

Лучник тяжело дышал. В его сознании вновь и вновь вспыхивала картина: громадное убегающее чудовище юми с мальчиком на руках, живые шахматы, стонущий Стадион, Гамлет, Алина, мертвый звонарь, снова лохматая спина юми с Антоном на могучих плечах, вскинутый арбалет и застывшая в нем стрела… Лучник не успел за ними, просто не успел. И не выпустил стрелу, боясь попасть в сына. И теперь дико устал. Опустошенность накрыла его с головой.

Серый разрушенный Воронеж, памятник Черняховскому и безлюдная площадь заброшенного железнодорожного вокзала с разветвленными улицами будто издевались над грязным, промокшим и обессилевшим человеком с арбалетом в грязных руках, продолжали играть с ним в прятки, скрывая самое дорогое, что у него осталось, — его сына Антона.

Или уже Аттона?

Человек смахнул капли дождя со лба.

— Герман, меня зовут Герман…

Он сел на мокрый деревянный поддон и стал равнодушно наблюдать за приближающимися к нему людьми. Он даже не помнил, как оказался здесь, на вокзале. Люди приближались. Да не все ли равно, кто они, когда мир снова рушится? Все равно. Группа, состоящая из динамовских пауков и воинов, остатков валькирий и каких-то незнакомцев в лохмотьях, двигалась прямо к нему. Последними шли Гера и Хава. Та самая Гера…

И тот самый «квадратный», как окрестил его Герман при первой встрече на Ликерке. Серийный маньяк, уважающий оружие, любящий выпить, читающий Библию и Стивена Кинга, презирающий рабство, ненавидящий северян и Завала, гребаный сукин сын! С татуировкой на лбу 1+1=1. Ставший лучшим другом за такой короткий срок. Очень короткий срок…

И Гера… Но Лучник им даже не улыбнулся.

От процессии отделился человек с повязкой на глазу.

— Ну что, утомился? — спросил Каган, лидер динамовцев. — Я тебя понимаю, Тарталья, очень хорошо понимаю.

Лучник не ответил.

— Да ты не серчай… Знаю я про твою беду, Хава сказывал, успели мы познакомиться с твоим другом непутевым, — произнес Каган, кивая на «квадратного». — Дайте бедолаге попить что ли, не в себе он…

Дождавшись, когда Лучник опорожнит бутыль с мутной жидкостью, Каган подсел к нему на грязный поддон.

— Тебе надо уходить, Герман. Всем нам надо уходить… Орги ликерошные считают, что ты вместе с семилукскими ходоками пытался переворот устроить на Играх, скорее всего, приговор тебе подписан. Думают, что ты человек Хозяина, видели, как ты что-то сказал ему. Убьют ведь!

Лучник нехотя повернулся к Кагану.

— Да какой он Хозяин? Шурин он мне, актер бывший, роли вторые играл, а то и третьи. Брат жены моей покойной, только вот как звать запамятовал. Влад, точно Влад! Он и Хозяин, не лепится как-то…

— То-то и оно, что Хозяин! — Каган переглянулся с Хавой. — Давление, оно, брат, знаешь что с людьми делает… Не успеешь глазом моргнуть, как друг врагом обернется, сын — зверем, а дочь — убийцей.

Лучник вспомнил Элен-Элениум, убившую свою мать на Ликерке. Каган продолжил:

— Знаешь, как все со стороны выглядело? Так я тебе расскажу. Представь себе: Игры, Стадион, шахматы эти, и вдруг — ходоки приносят мертвого звонаря, начинается хаос, пальба, кровь. И скачок Давления! Ты на ногах, бодр и подтянут, даже воодушевлен, но вместо того, чтобы спасать Птицелова ликерошного и других оргов, бросаешься к умирающему Хозяину, обнимаешь его, шепчешь что-то… А потом предательски бежишь хрен знает куда, оставив друзей на Стадионе дохнуть да объясняться за тебя.

Лучник сморщил лоб, теребя в кармане медальон, снятый с шурина. Или с семилукского деспота?

— Я сына догнать хотел. Всего лишь. Сына, понимаешь, Каган?

— Да все я понимаю, только в толк не возьму, что теперь будет.

— Я хотел догнать сына, — повторил Лучник.

— Нельзя тебе в центре оставаться, пойдем к нам, на Динамо. Опасно тут чертовски — живоглоты буйствуют повсюду. Кстати, если б не Хава, и я бы поверил в твое предательство. Твой большой друг рассказал, чем вы занимались последние сутки, так что, я верю тебе. А вот орги не поверили и выгнали Хаву с Ликерки, без права вернуться назад… Я правильно излагаю?

— Да, все именно так, — подтвердил Хава и подсел к Лучнику. — Сначала убить хотели по закону военного времени, потом отпустили на все четыре стороны. Времени мало у них на раздумья было. Помнишь, я рассказывал тебе свою историю? Даже тогда мне верили, приютили, помощником начальника охраны сделали. А тут… Впрочем, изгнание с Ликерки можно считать условным, я даже не знаю, устояла она в этом хаосе.

Хава развел руками.

— Кстати, — добавил он. — Там еще Чернову кто-то настучал, что ты типа его друга грохнул по дороге, который сопровождал тебя до Ликерки.

— Штурмана? — опешил Лучник. — Ну, люди…

Каган понимающе сплюнул и дал команду трогаться. С Лучником остались Хава и Гера, девушка с каштановыми волосами, роскошной грудью и хитрой лисьей улыбкой. Гера достала кусок материи и, побрызгав на него водой, принялась вытирать лицо Лучника, но тот отстранился.

Бронзовый Черняховский печально глядел на полуразрушенный железнодорожный вокзал с уцелевшими буквами ВО по самому центру крыши, на которую присела полудохлая стайка ворон. У центрального входа на боку лежал «Икарус», рядом громоздились выцветшие легковушки с побитыми стеклами, из одной из них свисал труп. На грязном пикапе кто-то оставил надпись: «Петя, иду в Сомово, твоя Лена». Под ногами все было усыпано истлевшей одеждой, сапогами и обглоданными костями. Лучник пнул череп и прошептал:

— Господи, чем же все кончится?

Гера тронула его за плечо:

— Пора, нам пора. Здесь опасно.

Группу Кагана удалось нагнать на повороте от улицы Мира к проспекту Революции. В проемах меж развалин было видно то самое здание, с которого Лучник пытался убить звонаря, где под воздействием мощного энергетического удара потерял память, откуда его забрали Алина, Сова и Рыжь, три девчонки-валькирии. Железнодорожная управа с оторванным исковерканным шпилем остро врезалась в память Лучника как начало начал, как стартовая площадка его новой жизни, ибо что было до этого, он практически не помнил. Лишь Антон, его сын, мальчик с губами цвета индиго да еще пара-тройка несвязных воспоминаний: Нововоронеж, Красные Октябри, Кочегар, звонари, ВАСО, «Мелодия»…

— Что с Алиной? — спросил Лучник Хаву, убедившись, что Гера не слышит их.

— Я не знаю, друг. На Стадионе ее крепко ранили, валькирии унесли ее в подсобные помещения, дальше — Давление, хаос, бойня… Думаю, что под трибунами куда больше шансов выжить в такой драчке, чем наверху. Ты же сам видел, что началось… Наверное, на Ликерке она сейчас, выходят ее!

Лучник задумался, уставившись в спину шагающей впереди Гере. Попытался вспомнить жену, но тщетно. Да, видимо, многочисленные женщины — лишь повод поверить, что ты еще кому-то дорог, кому-то нужен, что кто-то думает о тебе и считает часы, минуты до долгожданной встречи. Самообман! И Гера, и медсестра из «Мелодии» Мария, и девочка-убийца Элен с Ликерки, все прочие — это только самообман! Алину, спасшую ему жизнь, Лучник не ставил в этот ряд, но так и не мог понять, почему. Впрочем, он старался особенно и не задумываться по этому поводу — судьба сама расставит все по своим местам. И он был уверен, что Алина жива, и встреча с ней не за горами. А значит, ее загадка будет решена однажды. Обязательно выяснится, что их связывает незримой, но прочной нитью.

Громкий крик Кагана привел в чувство замешкавшего Лучника. Он увидел, что идущие впереди динамовские воины на повороте к проспекту резко рванули назад.

— Что там еще? — крикнул Хава.

— Живоглоты! — завопил Каган. — Много живоглотов! Уходим!

Динамовцы бросились прочь. Их догоняли другие люди, повернувшие с некогда главной улицы Воронежа, — семилукские ходоки вперемешку с валькириями и ликеровскими. Людей становилось все больше и больше. Руки Лучника быстро нащупали несколько стрел, и арбалет оказался в полной боевой готовности. Верный точный Nikon!

— Бесполезно, — Гера замотала головой. — Оружие не поможет. Бежим!

Она исчезла в толпе, оставив Лучника и Хаву. Крики становились все громче и громче, гул нарастал, превращаясь в страшный грохочущий смех, и вскоре друзьям предстала ужасающая картина. Сотни, тысячи живоглотов, словно полноводная река, заполонили собой весь главный проспект Воронежа. От страшной реки потек ручеек по улице Мира — прямо на отступавших Лучника и Хаву. Двигаясь на четвереньках, люди-нелюди, заразившиеся Хохочущей смертью, вирусом Куру, походили на уродливых чупокабр, заливающихся истеричным смехом. Неведомая сила, собравшая здесь живых зомби, устроила смертельную ловушку для тех несчастных, что попадались им на пути. Стоны и крики, кровь и слезы сопровождали течение этой страшной реки.

Несколько десятков до смерти перепуганных людей отчаянно бежали от стремительной толпы живоглотов, и Лучник с Хавой были среди отстающих. Они мчались без оглядки, отчетливо слыша за своими спинами жуткий смех. Человекоподобные создания, стирая колени до костей, исступленно преследовали свою добычу. Гримасы тонули в слюне, которая не капала — лилась на землю при каждом припадке смеха. Впереди были крупные особи, недавно зараженные вирусом. Вирус не смог лишить их рассудка окончательно, но подчинив себе их волю, заставлял жить только для одного. Жить, чтобы Жрать!

— Я больше не могу, — прохрипел Хава, цепляясь за друга.

— Давай, давай, не останавливайся, — Лучник подхватил его под локоть. — Подведет тебя твоя комплекция!

В этот момент он уловил чей-то силуэт в проеме окна — четвертый этаж, выбитые стекла, свисающий краешек ковра. Человек показался в окне на доли секунды и исчез, будто его и не было.

«Джумла!» — пронеслось в голове Лучника.

Хава, тяжело дыша, перешел на шаг. Лучник, понимая, что эти твари скоро настигнут их, снова достал стрелы и арбалет. Хава стоял рядом, согнувшись пополам. До тварей оставалось совсем ничего. И в это самое время раздался выстрел. В небо поднялась зеленая осветительная ракета. Повисла. Живоглоты остановились как по команде, замерли. Задрав отвратительные головы вверх, они смотрели на огонек, то здесь, то там гортанно похихикивая.

— Уходим, — воспользовавшись паузой, Лучник потащил друга в переулок, где совсем недавно скрылись последние динамовцы.

Свернув в подъезд невысокого дома и прикрыв за собой металлическую дверь, друзья постарались перевести дух. Лучник приложил указательный палец к губам, начал прислушиваться. Затем тихо спросил:

— Ты как?

— Да в норме я, не переживай.

— Хава, а что за хрень у тебя под ногами? — удивился Лучник.

Хава поднял руку, на которую опирался, и начал разглядывать белые крупинки, прилипшие к большой ладони.

— Блин, белый порошок какой-то. По запаху вроде отбеливатель, были такие на Ликерке. Не кокаин же…

Снаружи раздался громкий идиотский смех. Живоглоты, будто ведомые незримым путеводителем, подтягивались к двери, за которой прятались Лучник и Хава. Наконец один из живоглотов, самый крупный, растолкав оставшихся, опустился на четвереньки и, шмыгнув носом, принялся истошно хохотать. Что это означало, было понятно одному лишь дьяволу, но твари, выгнув спины, стали медленно отползать от дома. Вскоре переулок был пуст.

— Ушли, — прошептал Лучник.

— Ты таких здоровых зомбиков видел раньше? — поинтересовался Хава.

— Да я не специалист по ним. Мои живоглоты были гораздо меньше, ниже, да как-то боялись меня что ли…

— Да ладно! — явно с издевкой проговорил Хава. — Боялись! Ты, главное, не скажи никому об этом. Живоглоты — это безмозглые твари, у которых вирус поразил центральную нервную систему. И как они без мозгов могут тебя бояться? Чем им тебя боятся, если мозгов нет?

— Да не знаю я, но они боялись… И этот… Он же только что своим смехом сигнал им подал какой-то… Ладно, давай лучше до Динамо доберемся, там и поговорим.

— Хорошо, — усмехнулся окончательно пришедший в себя Хава и распахнул дверь. — Никого. Вперед!

Снова очутившись на проспекте Революции, пробежав мимо разрушенной Железнодорожной поликлиники, вдоль бетонного забора, через покосившийся виадук, они остановились напротив школы. Лучник, будто почувствовал какую-то невидимую угрозу, подал знак не двигаться. Так бывало с ним уже не раз. Некоторые из таких моментов ушли вместе с памятью. Но и те, которые он помнил, твердили ему сейчас только об одном: их что-то или кто-то преследует! И даже если он никого не видит и не слышит, ЭТО рядом и оно смертельно опасно.

— Хава, нам нужно найти другой путь и очень срочно!

— Блин… До Динамо всего пара километров под горочку…

— Мне кажется, это Эд преследует меня. Что же я сделал тебе, Эд?

— Что? Ад?

— Не бери в голову.

— Как скажешь.

Лучник решительно схватил Хаву и потащил мимо бывшего автоцентра в сторону покореженного девятиэтажного здания.

— Нам сюда, — Лучник махнул рукой в сторону заваленного центрального входа и ржавой лестницы для пожарной эвакуации.

— Туда-сюда. Одни проблемы.

— Лезь, говорю, времени мало.

— Ну ладно, лезу уже.

Металлическая ржавая лестница с одним поручнем вела на широкую площадку третьего этажа. Поднявшись на нее и осмотрев печальные окрестности, Лучник с Хавой продолжили подниматься вверх. Даже стены здесь гнали их прочь: «Вон из нашего дома!», «Смерть ждет тебя выше»… На последнем этаже они увидели люк, к которому были приставлены стол и шкаф. Поддерживаемый руками Хавы, Лучник осторожно поднялся по импровизированной лестнице и заглянул в проем люка.

— Ну что там? — еле слышно спросил Хава.

— Навес какой-то, труп на мешках, — Лучник ловко подтянулся и оказался на крыше, помог подняться Хаве. — Дальше вон еще трупы.

Обойдя площадку, они приблизились к первому мертвому солдату. На мешках, набитых песком, под брезентовым навесом в позиции «лежа с упором на локтях» застыл обгоревший боец. Военная форма напоминала ту, что носили солдаты Чернова, генерала Че с «Мелодии». Мертвец крепко сжимал в руках винтовку, рядом валялась рация с надписью parazIT, один бок которой сильно оплавился.

— Давненько не видел такого! — восхищенно протянул Хава, обшарив карманы бойца и поднимая настоящую военную рацию. — Всем скарбам скарб! Труп-то, кстати, свежий совсем. Это что ж получается, пока мы Игры смотрели, Чернов здесь караул зачем-то поставил. А «паразита» этого ща попробуем реанимировать, знакомое что-то. Ты осмотрись пока, вдруг еще что интересного найдешь.

Лучник направился к другим трупам, а Хава присел на корточки и со знанием дела принялся нажимать кнопки рации. Рация зачихала, закряхтела, но ничего более выдать не могла.

— Ладненько, сейчас запись еще проверим. Да с собой ее прихватим, пригодится авось.

Хава вновь нажал какие-то кнопки и из динамиков «паразита» послышалась нервная человеческая речь. Записанные помехи не давали разобрать все слова, но суть была понятна. Хава перемотал запись назад и позвал Лучника.

— Делаю громче! Слушаем?

Лучник кивнул и присел рядом.

— Чччч… Чернов, мать твою! Хорунжий на связи. Ччччч… Мать твою! Воронеж, ответь, это Москва, Москва… Лейтенант, ты пишешь? Хорошо. Внимание, всем постам Дона. Если кто меня слышит, передайте сообщение генералу Чернову. Мы вычислили субмарину, она в ваших водах, в реке. Как попала туда, не знаем. Направил к тебе своих с техникой. Как синхронизировать, будут разбираться на месте. Твоя задача — до нашего прибытия извлечь подлодку из вашего болота. Как хочешь это делай, но что б была в целости и сохранности. Не вскрывать. Будут выходить — брать всех живыми. Внутри ничего не трогать, ничего!!! Понял меня, мать твою? Ччччч… Лейтенант, туши эту херь. Повторять запись каждый час!

Послышались щелчки и запись оборвалась.

Хава еще раз включил запись.

— Ну, внятно все вроде, — задумчиво произнес Хава и вопросительно взглянул на Лучника. — О чем это вообще? Может, москвичи?

— Одни вопросы. Без ответов. Как же задолбало все!

Хава окинул задумчивым взглядом обгоревших солдат.

— Я прошарил всех — нет никаких бумаг, без документов и кожи все, оружие без патронов, все постреляли, — Лучник напрягся. — Мне Дульсинея в Ликерке вашей о какой-то лодке говорила. И о часах, которые должен Антон остановить. Может, об этой субмарине речь? Тогда что за тайна в ней? Что за синхронизация? Чернов ничего не рассказывал.

— Ну, если это военная тайна, то от Че ничего не добьемся. Хотя попробовать можно… Как раз про Штурмана расскажешь… Если генерал жив еще, конечно.

Хава поднялся и подошел к самому краю крыши. Река была как на ладони, но воды ее несли только грязные льдины вперемешку с илом и травой. К нему подошел Лучник.

— Нет никакой лодки, — задумчиво сказал Хава и продолжил. — В двадцатые годы, когда человечество еще окончательно не свихнулось от скачков Давления, мы считали, что катаклизмы, которые уже тогда начали потихоньку проявляться, — это разработка наших врагов. Ну, типа, Хаарп на Аляске. Объединились тогда ряд мелких государств в крупный военный союз. Учения совместные и все такое… Привлекли мы тогда одну крупную корпорацию для обеспечения этого союза новыми военными технологиями, связанными с развертыванием различных сил на территории противника. Основной фишкой этой технологии было то, что мы могли людей перебрасывать на разные расстояния вместе с небольшой техникой, припасами, рацией или еще чем… Не знаю, правда ли это, но поговаривали о телепортации и еще какой-то чертовщине. Конечно, нельзя этому верить, но мы ведь и в Давление тогда не верили. И я бы долго ржал, если б мне про живоглотов и звонарей кто рассказал! О многом я слыхал, об одних и тех же вещах разные люди по-разному рассказывали, как будто мы на разных планетах живем. Странно все, ты не поверишь, расскажу ща историю одну…

— Хава, я тебе все больше удивляюсь, — вскинул брови Лучник. — Ты кем был все-таки в прошлой жизни? До тюрьмы и Ликерки?

— Не парься, не буду тебя расстраивать, маньяком я был. Так вот…

— Погоди, а откуда ты все это знаешь? В интернете начитался двадцать лет назад, когда он еще работал?

— Ты не издевайся, — возмутился Хава, — это корешок мне один в тюряге рассказал, у нас там много люда всякого попадало интересного, но этот был совсем особенным. Пацан с Машмета… Его так и звали — Пацан с Машмета!

— И что в нем такого было?

— А особенное в нем было то, что он работал инженером в этой корпорации и рассказывал, что они там изобретали. Если честно, бред нес полнейший, небылицы… Вся тюряга над ним ржала, пока некоторые из нас не получили подтверждения этим небылицам с воли. А корпорация так и называлась, как рация эта.

Оба обернулись и посмотрели на рацию, в углу которой поблескивало название: parazIT.

— И тогда вы начали прислушиваться к его бреду? — Лучник взглянул на друга.

— Прислушивались мы к нему и раньше, рассказчиком он был хорошим, ну а когда начали появляться различные штуковины с технологиями, о которых он говорил, мы начали ему верить. А еще он сказывал, что когда увольнялся, ему как и многим другим память обнулили, чтобы коммерческие тайны свои защитить.

Лучник расхохотался.

— А мне звонарь память обнулил? Как же он все эти хитрые штуковины вспомнил? Тоже интернет?

— Хватит! — начал заводиться Хава. — Хватит ржать. Самое странное то, что об этих технологиях он нам рассказывал лет за пять до их появления. Лет за пять до появления паразита этого!!! Представляешь!? За пять лет, как появилась первая статья об этой гребаной корпорации… А вспомнил, когда его чуть током не убило. Однажды попросили его как человека с высшим образованием бульбулятор сделать, кипятильник по-нашему, а он из проводов «косичку» сплел и в розетку сунул. Думали, убило его, а он выжил, и память после этого стала к нему возвращаться. Вот ты не веришь мне, а сам память потерял как? — оживившись, спросил Хава.

— Ты же знаешь, я звонаря завалить хотел.

— А зачем — не помнишь. И потом, звонаря убить нереально, но я же тебе верю!

— Пример не к месту совсем.

— Почему не к месту, обоснуй? — не унимался Хава.

— Сейчас обосную, только ты не перебивай, а то мы никогда с этой крыши не уйдем. Хорошо?

— Обещаю, — согласился Хава.

— Во-первых, звонаря убить можно, помнишь, как ходоки его на Стадион приволокли?

— Это был не звонарь, а ряженый труп, — парировал Хава.

— Хава, обещал же не перебивать…

— Имею право перебить, потому что тебя тогда не было на Стадионе, а охрана оргов осматривала этого клоуна. Не звонаря, а жмурика. Я это видел собственными глазами.

Лучник несогласно тряхнул головой и продолжил, сбившись с мысли:

— Во-вторых, я сам не помню ничего про звонаря. О том, что случилось тогда, мне рассказали другие люди. И память вернулась обрывками, я как не помнил ничего, так и сейчас не помню.

— Ладно, — Хава сделал успокаивающий жест, — с другой стороны зайду. Как, скажи мне, у этого солдатика тело сгорело, а камуфляж и ботинки — нет?

Лучник склонился к мертвецу и вновь стал осматривать его. Сняв каску, он повернулся к Хаве и со знанием дела ответил:

— Его убила молния. Вот, посмотри, — он протянул каску другу.

— А форма его? Так она с пропиткой не горит, не тонет, не плавится, ее надо с солдата снять и забрать себе. Помародерствуем, ничего страшного. Кстати, как ты объяснишь, что винтовку и форму никто не забрал?

— Да легко. Видишь сколько вокруг пустых гильз, всех, кто к нему пытался подойти, он отстреливал, а остальные просто не лезли к этой башне. Боялись. Хава, а к чему ты об этом вашем пацане с Машмета рассказал?

— Переброска! Та корпорация работала над телепортацией, будто готовилась к этому Давлению. Может, она и Давление вызвала, и подлодку сюда закинула?

Лучник вновь взглянул на водохранилище. Хава похлопал его по плечу и пропел:

Я пью до дна за тех, кто в море,

За тех, кого любит волна,

За тех, кому повезет…

— Помнишь такую? То ли Макаревич, то ли Кутиков пел. А то ли вместе. Хорошая песня… Нам повезет, Лучник, найдем мы твоего сына, и лодку вытащим, и часы остановим, а там гори все синим пламенем!

— Путиков, — мрачно ответил Герман.

— Что? — не понял Хава.

— Путиков это пел, я вспомнил.

— Да какой Путиков!? — смачно заржал Хава. — Это президент у нас был такой — ПУТИН! А певец Кутиков.

— Президент Кутин, а певец Путиков, — отмахнулся Лучник.

— Герман, да где ты видел президента Кутина? Говорю тебе — Путин, точно тебе говорю. Пути-нути, лапти гнути!

И заржал еще сильнее. Лучник сделал вид, что обиделся.

— Ладно, пойдем отсюда, хватит на сегодня приключений, — сказал Лучник и начал спускаться.

Хава засунул рацию в вещмешок и последовал за другом. На восьмом этаже они обнаружили других мертвых военных. Проверили огнестрел — патроны тоже все были израсходованы, а значит, и ни к чему теперь эти железки, ставшие игрушками.

— Потом надо будет вернуться сюда. С пауками, — шепнул Хава. — Получше прошариться.

— Хорошо, как-нибудь вернемся. А лучше Кагану наводку дадим. Мне Антона найти надо, живого или мертвого.

— Герман, я с тобой, куда б ты ни пошел. И черт с ней, этой Ликеркой, опостылела уже… Кстати, я давно уже уйти оттуда хотел. В Хреновое за Бобров. Тянет меня туда.

— А там-то что?

— Говорят, там коневоды мирную жизнь настраивают. И никого вокруг — мир да покой. А я лошадей страсть как люблю! Но не судьба мне видно в Хреновое, тебя вот встретил, — Хава вздохнул. — Ладно, пойдем уже сына твоего спасать.

Лучник крепко пожал могучую ладонь Хавы. Спустившись вниз, товарищи очутились на маленькой уютной улочке. Одноэтажные дома напоминали небольшие музеи-мавзолеи, стены которых были сделаны из пластика и мрамора. В далекие двадцатые эта технология считалась очень дорогой. И воспользоваться таким строением могли только весьма преуспевающие граждане Воронежа. Эти дома могли выдержать взрыв противотанкового фугаса, а преобразователи солнечной энергии делали проживание полностью автономным. И сегодня лишь слегка эти чудо-строения были потрепаны временем.

— Обязательно вернемся. Может, жить здесь когда-нибудь будем, семьями дружить…

Вскоре Лучник и Хава оказались на разбитой в хлам улице. Дома здесь были куда проще! Построенные из обычного кирпича, они представляли унылую картину. Люди, жившие, вернее, выживавшие здесь до организации динамовской локации Смерти.net и центральной Ликерки, пытаясь согреться холодными зимами, сжигали все, что могли. Некоторые хибары были заколочены железными щитами, а заборы окутаны колючей проволокой. В воздухе парил сладковато-тошнотворный трупный запах, хотя трупов видно не было. За исключением лишь одного, висевшего на металлической трубе вверх ногами скелета. С табличкой «На Динамо меня не ждали». Рядом красовалась другая надпись: «Прохода нет. Здравствуй, погибель».

Хава остановился.

— Герман, скелет-то пластиковый, не настоящий. Там проволока внутри.

— Был бы настоящим, его б свиньям Каган скормил, — хмыкнул Лучник.

— Они что, свиней человечиной кормят? — не понял Хава.

— Да всем они их кормят, — Лучник улыбнулся, — кого поймают, тем и кормят. Люди ведь это самые страшные животные! Между прочим, динамовские свиньи предпочитают упитанных, лысых, квадратных и татуированных. Ладно, шучу я, если скормят кого по приказу Кагана, так это буду скорее я, чем ты.

Впереди показались динамовские дозорные… Лучник вспомнил, как его уже принимали недавно в этой доброй локации, как пауки-верхолазы показывали с Чертова колеса разрушенный Воронеж. Как дед Мухомор угощал крепким напитком со странным названием «Ленинский дубняк», во хмелю рассказывая о других выживших в Черноземье. Как енота Сеню подарили и с ясновидящей свели, лекарем Эльзой, с которой, несомненно, что-то связывало его в далеком прошлом. В прошлом, которого он не помнит…

Как метким выстрелом спас он Геру от пришлого сарацина, как мыла она его в забавной маленькой баньке… Даже запах того душистого мыла вспомнил Лучник, и тем более запах самой Геры, мягкой, влажной и податливой.

Проблемы сами собой замкнулись в секретных тайниках мозга, и Лучник радостно шагнул вперед, даже не представляя, что за испытания ждут его в парке культуры и отдыха имени Кагановича.

— Кстати, Хава, а ты помнишь, как умирал Хозяин?

— Да, надеюсь, в аду черти его уже шпилят в задницу обугленным поленом.

— Хава, он был родным братом моей покойной жены, — Лучник протянул другу медальон, снятый на Стадионе с Хозяина. — Я никогда не мог бы представить, что он может стать таким чудовищем. Он был хорошим человеком…

Хава равнодушно взглянул на странный медальон в руках Лучника и отвернулся.

— Да!? А я вот не слыхал еще о втором таком извращенце! Это был самый мерзкий, самый отвратительный, самый грязный и страшный уродец на всем белом свете. Забудь его, Герман. Аминь!

Глава 2. Повесть о настоящем человечке

— Не плачь, Саймон! Гарфункель вон не плачет больше, и ты не плачь, — маленький толстый человечек в темно-зеленой толстовке с надписью JOHN LOCKE IS NOT DEAD заботливо погладил небритого верзилу по щеке, отсел от него поближе к костру и с упоением вгрызся в ляжку-жаренку. — Благодать… Я те щас такую историйку расскажу, что и сам заплачу. Хочешь?

— Да, — неуверенно ответил тот, которого Хозяин назвал Саймоном.

— А ты, Коля, что молчишь? Тоже, небось, чего-нибудь слезливого хочешь?

— Хо, — раздалось из темноты. — Майя хо.

— Вот и молодец! Мои рассказы, брат, вмиг из тебя человека сделают. Уже сдвиги есть! — Хозяин расхохотался, отщипнул от громадной ляжки добрый кусок, смачно рыгнул и продолжил. — Вечер-то какой чудный! Располагает к сентиментам. В общем, это случилось еще до Воронежа, до цирка, до знакомства с моим разлюбезным двойником-актером, до Семилук, я тогда о зверье только мечтал…

Сзади кто-то невразумительно хмыкнул. Хозяин потянулся за бейсбольной битой, с которой не расставался едва не с Первого Давления. Обернулся.

— Коля, накажу! — он еще раз облизнул кость и воткнул ее в сухую землю рядом со своим сапогом. — Ты меня знаешь.

В беззлобном, но строгом голоске Хозяина сквозили отеческие нотки, что-то безумно-ласковое так и пыталось вырваться из волосатой груди вчерашнего семилукского изверга, чья нелепая внешность, порой милая до отвращения, никак не вязалась с его природным даром управлять и властвовать. В нем уживались жестокость и нежность, ум и наитие блондинки. Его ненавидели и боготворили одновременно. Недаром, однажды провожая на закате ненавистными взглядами два силуэта, покидающие в обнимку горящие Семилуки, благодарные рабы и их мучители, рабыни и их насильники — вместе, спустя месяц после ухода маленького пухлого Хозяина и огромного атлантоподобного Калигулы (по-нашему, Коли) снесли с холма на Огибени стелу и воздвигли на ее месте удивительный памятник. Символ совместимости несовместимого. В назидание потомкам и на устрашение всем, кто приближается к Семилукам со стороны враждебного Воронежа. Жаль, что Хозяин этого не видел, он бы оценил…

Каменные мужчины, уходящие вдаль, несли в своих руках каждый свое, один — каменную бейсбольную биту, второй — каменную бутылку с каменным спиртом внутри. Да, каменные мужчины уходили в обнимку, и ничего зазорного жители Семилук в этом не видели. С одной лишь оказией, которую не удалось скрыть местному скульптору: в силу разного роста Калигула обнимал Хозяина за голову, а Хозяин Калигулу — за каменную попу. Впрочем, попробуйте сделать памятник сами, и вы поймете, как это трудно, когда дело касается настоящих мужчин…

— Так вот, — продолжил Хозяин свою историю, — это случилось еще до Воронежа, я служил в Питере, в стройбате. Ну, понимаете, устав, деды, каша да хлеб, лопата — друг солдата. Днем рыл Новый Грибоедовский канал, по ночам дрочил и дневалил, а по выходным по Питеру рассекал, девок выглядывал. Долго не везло, а потом друзья научили: ты, мол, в гражданку оденься, по-другому относиться будут. Купил я костюмчик черный, спрятал в камере хранения на Витебском вокзале, и как в увольнение — так сразу туда да по злачным местам, переодевшись.

Хозяин отложил биту, хлебнул остывшего соснового чайку и потянулся за второй ляжкой, верзила напротив всхлипнул. Коля не издал ни звука.

— Да подожди ты хлюпать, Саймон. Все еще впереди. Как говорили в Воронеже на выборах в восемнадцатом году, «Плачь, не плачь — все равно придет Палач!» Шутка… Может, ты жрать хочешь опять? — Хозяин протянул слегка подгоревшую на костре ляжку.

Тот, которого Хозяин назвал Саймоном, сжался и затих.

— Если не хочешь, я продолжу… Так вот, однажды случилось чудо. До дембеля мне оставалось всего пару-тройку месяцев, и на набережной Невы я встретил Ее. Мою Лену. Не правда ли, именно эстетика Питера — «На Неве я встретил Лену». Моя река рек! В общем, ее звали Еленой Васильевной Карамзеной, через «е». Маленькая черная кошечка, ангельское личико, пушок на щечках, аппетитная попка (Хозяин чавкнул), доброе сердце и громадная душа. Она работала, по ее словам, буфетчицей в интернет-кафе Fobos на Будапештской, иногда ездила на маминой «Матильде» и папа у нее был Запрещенным космонавтом. Признаюсь, запамятовал, что это такое, но умер он, когда ей было два годика… Кажется, просто улетел в космос и не вернулся. Это почти все, что я узнал о ней за три дня наших встреч на три месяца. Первая встреча закончилась бурным сексом в какой-то питерской подворотне. Это был божественный секс. На мне сидел настоящий ангел в черном пальто, задыхающийся от страсти, выворачивающий меня наизнанку и делавший меня зверем…

При этих словах Коля, прячущийся за спиной Хозяина, по-кошачьи замурлыкал и утробно пробурчал что-то невнятное. Ночной рассказчик улыбнулся и продолжил:

— В общем, моя маленькая девочка залила своей волшебной влагой всю подворотню, немного подпортила мой костюм и потом долго повторяла на каком-то монгольском языке «янем-йебу», «янем-йебу», валяясь в грязном углу на битом пивном стекле и семечной шелухе, истошно утираясь между ног своим черным пальто. Потом она, не приводя себя в порядок, с белыми пятнами на черной одежде прыгнула в красную «Матильду» и умчалась прочь, а я решил, что больше ее не увижу. Никогда. Это потом я понял, что она говорила. Убей меня… Вот что она просила тогда.

Верзила Саймон снова заплакал. Тихонечко, заунывно. Коля завыл. Хозяину показалось, что где-то вдали в деревне залаяли на луну собаки, услышав его спутников, но он отогнал от себя эту нездоровую мысль. Вскоре и Коля с Саймоном замолчали. Ни шороха, ни птичьего пения, ни стрекота цикад, ни дуновенья ветра. Тиха воронежская ночь! И Хозяин перешел ко второй главе.

— Я ошибся, думая, что она меня возненавидела. Вторая встреча состоялась на КПП, прямо на КПП, при моих офицерах и сослуживцах. Я стоял в нелепой грязной форме на