Читать бесплатно онлайн книгу  Цвета истины

автор Кристин Ханна

Дебре Эдвардс Джон и Джули Горсет Джон —
женщинам, которые пришли в нашу семью
и радуют нас своим присутствием.

Двум подругам, Джули Уильямс и Андрее Шмидт.
Вы смешили меня в самые безумные времена.

И, как всегда, Бенджамину и Такеру,
без вас я бы куда меньше знала
о жизни, любви и радости.

Часть первая
До

Что такое страсть? Это, конечно, становление человека... В страсти ищут выражения и тело, и дух... Чем страсть сильнее и ярче, тем невыносимее кажется жизнь без нее. Это напоминает нам, что, если страсть мертва или безответна, мы отчасти сами мертвы и что вскоре, что бы там ни было, мы умрем совсем.

Джон Бурмен, кинорежиссер

Пролог

1979 год

Пятнадцатилетняя Вайнона Грей выглянула в окно и уставилась на прибрежное ранчо, принадлежавшее ее семье на протяжении четырех поколений. Изменилось ли что-нибудь? Горе, свалившееся на них, непременно должно было оставить свой след — может быть, летняя трава вдруг побурела, небо закрыли хмурые тучи, молния разбила дерево? Что-то должно было случиться.

Из окна спальни видна была почти вся их земля. У задней границы имения теснились гигантские кедры, склонив кружевные ветви; лошади паслись вдоль забора, втаптывая в грязь непокорную высокую траву. На холме в лесу притаился маленький домик, который построил еще ее прадед, застолбив этот участок.

Казалось, все как обычно, но Вайнона не обманывалась. Пару лет назад в холодной воде у вашингтонского побережья, недалеко отсюда, утонул ребенок, и потом несколько месяцев все только и говорили, что об этой трагедии. Мама тогда отвела Вайнону в сторонку и рассказала ей о невидимых опасностях, подводных течениях, которые могут погубить даже на мелководье, но теперь она знала, что в тихом омуте повседневной жизни скрываются не меньшие угрозы.

Отвернувшись от окна, Вайнона спустилась вниз. Со вчерашнего дня дом казался слишком большим и тихим. Ее сестра Аврора, поджав ноги, сидела на клетчатом желто-голубом диване и читала. Тоненькая, как карандашик, худющая в свои четырнадцать, она была в том неуклюжем возрасте, когда детство уже закончилось, а зрелость еще не наступила. Подбородок у нее был остренький, длинные темно-русые волосы причесаны на прямой пробор.

— Рано ты встала, Стебелек, — сказала Вайнона.

Аврора подняла глаза:

— Не могла спать.

— Да-а. Я тоже.

— Виви-Энн на кухне. Несколько минут назад я слышала, как она плачет, но... — Аврора пожала худенькими плечами, — я не знаю, что сказать.

Вайнона понимала, как Авроре нужен порядок в жизни, именно она всегда всех в семье мирила, старалась все сгладить, исправить. Неудивительно, что этим утром она выглядит еще более хрупкой, чем обычно. Просто красивые слова сейчас никого бы не утешили.

— Пойду к ней, — сказала Вайнона.

Двенадцатилетняя сестра сгорбилась над столом с желтым пластиковым покрытием и что-то рисовала.

— Привет, Фасолька, — сказала Вайнона, потрепав сестру по голове.

— Привет, Горошинка.

— Что ты делаешь?

— Рисую нас, девочек.

Оторвавшись от своего занятия, она подняла голову. Длинные волосы пшеничного цвета спутались, как воронье гнездо, а зеленые глаза покраснели от слез, и все же она была хорошенькая, как немецкая фарфоровая кукла.

— Мама же увидит с неба мою картину?

Вайнона не знала, что ответить сестре. Прежде вера давалась ей легко, как дыхание, но теперь все изменилось. Рак ворвался в их семью, разбив ее на множество осколков, и трудно было представить, что они когда-нибудь снова станут единым целым.

— Конечно, — вяло ответила она. — Повесим ее на холодильник.

Она отошла от сестры, но сразу поняла, что зря. На кухне все напоминало о маме: самодельные занавески в желто-голубую клетку, магнит «Мое сердце в горах» на холодильнике, ваза с ракушками на подоконнике. Винни, ну пойдем на берег искать сокровища...

Сколько раз Вайнона тем летом отказывала маме? У нее не было времени на маму, она считала себя слишком крутой, чтобы обшаривать пляж в поисках окатанных стеклышек среди обломков устричных ракушек и сохнущих водорослей.

Эта мысль погнала ее к холодильнику. Она нашла в морозилке большой контейнер с неаполитанским мороженым. Только мороженого ей не хватало, с ее-то весом, но как тут удержаться.

Достав ложку, она прислонилась к кухонной стойке и стала есть. Через окно были видны грунтовая дорожка перед домом и закрытый с трех сторон потрепанный темно-красный навес для скота на поляне. Старенький синий пикап отца, пятясь задом, подъезжал к заржавевшему фургону на шесть лошадей. Отец выбрался с водительского сиденья, чтобы прицепить фургон к машине.

— Неужели он на родео поедет, — пробормотала Вайнона, подавшись вперед.

— Конечно, — ответила Виви-Энн, которая снова рисовала. — Он с рассвета готовится.

— Родео? Да ты шутишь. — Аврора вошла в кухню, встала рядом с Вайноной у окна. — Но... как он может?

Вайнона знала, что ей положено занять опустевшее место матери и объяснить, почему нет ничего плохого в том, что папа живет обычной жизнью на следующий день после похорон собственной жены, но такая огромная ложь была ей не под силу — даже ради того, чтобы смягчить боль сестер. А может быть, это и не ложь, может быть, так и поступают взрослые в этом мире, может быть, они просто продолжают жить, и почему-то эта мысль пугала ее еще больше, и она не сказала ничего. Молчание затянулось, и Вайноне стало неловко, она не понимала, что должна говорить, как облегчить им эту муку, хотя знала, что это ее обязанность. Старшей сестре положено заботиться о младших.

— Почему он уводит Клем с луга? — спросила Аврора, забрав у Вайноны ложку и зачерпнув мороженого.

Виви-Энн то ли всхлипнула, то ли вскрикнула. Подскочила и распахнула дверь так, что та врезалась в стену.

— Он хочет продать мамину лошадь, — отрывисто произнесла Вайнона. Она сама на себя злилась, что сразу этого не поняла.

— Не может такого быть. — Аврора жалобно посмотрела на Вайнону: — Правда?

Но Вайноне нечем было ее утешить. Она кинулась вслед за Виви-Энн. К тому времени, когда они добежали до парковки у навеса, она совсем запыхалась. Сестры резко остановились.

Отец держал Клем за чомбур. Солнечный свет бил по пропотевшей тулье ковбойской шляпы, отражался от серебряной ременной пряжки размером с блюдце. Чеканное лицо отца напоминало близлежащие горы: гранитные плоскости и затененные впадины. В нем не было и намека на мягкость.

— Не продавай мамину лошадь, — выдохнула Вайнона.

— Ты мне что, указывать будешь? — сказал он, на мгновение задержав взгляд на мороженом в ее руке.

Вайнона почувствовала, что краснеет. Для ответа ей потребовалось собрать всю свою храбрость, но выбора не было. Если не она, то кто?

— Это же ее любимая лошадь... была.

— Мы не можем позволить себе кормить кобылу, на которой никто не ездит.

— Я буду на ней ездить, — пообещала Вайнона.

— Ты?

— Я буду лучше стараться. Не буду бояться.

— Да ты же ни в одно седло не влезешь.

Последовала мучительная пауза. Вайнона рванулась вперед и выхватила из рук отца чомбур. Но то ли резкое движение, то ли громкий голос напугал Клементину, и она шарахнулась в сторону. Веревка полоснула по ладони Вайноны, руку ожгло, девочка пошатнулась и чуть не упала.

Тут Виви-Энн подступила к лошади, усмиряя Клементину словом, прикосновением.

— Все в порядке? — прошептала она Вайноне, когда лошадь успокоилась.

От стыда Вайнона ничего не смогла ответить. Она слышала, как отец подходит к ним, как чавкают по грязи его ковбойские сапоги. Они с Виви-Энн медленно повернулись к нему.

— Ты в лошадях ничего не понимаешь, Вайнона, — сказал он. Он ей всю жизнь это говорил. Самые обидные слова от ковбоя.

— Я знаю, но...

Отец ее не слушал. Он смотрел на Виви-Энн. Они как будто что-то говорили друг другу, но Вайнона не понимала что.

— Она кобылка норовистая. И молодая. С ней не каждый справится, — сказал отец.

— Я справлюсь, — ответила Виви-Энн.

Что правда, то правда, и Вайнона это знала. Виви-Энн всего лишь двенадцать, но Вайноне никогда не бывать такой смелой, как она.

Зависть ударила ее, как отскочившая резинка. Она знала, что это плохая, злая мысль, но ей захотелось, чтобы отец отказал Виви-Энн — чтобы он ранил свою самую красивую дочь острым лезвием своего неодобрения.

Но он только произнес: «Мама бы тобой гордилась» — и протянул Виви-Энн потрепанный голубой чомбур.

Как будто издалека Вайнона видела, как они уходят вместе. Она сказала себе, что это неважно, ведь она только хотела, чтобы Клем не продавали, но ложь — слабое утешение.

Лишь теперь, когда драма уже разрешилась, Аврора взобралась по холму и подошла к Вайноне.

— Все в порядке?

— Да.

— Главное, что он Клем не продаст.

— Ага, — кивнула Вайнона. Вот бы она и правда так думала. — Какая разница, кто будет на ней ездить?

— Вот именно.

Но много лет спустя, вспоминая об этой неделе после маминой смерти, Вайнона поняла, что, передав чомбур Виви-Энн, отец изменил все. С тех пор ревность стала бурным подводным течением в тихом омуте их жизни. Но никто этого не замечал. По крайней мере, тогда.

Глава первая

1992 год

День, которого Виви-Энн так ждала, 25 января, все никак не наступал. Когда он наконец пришел, она проснулась раньше обычного. Задолго до того, как рассвет озарил небо, она откинула одеяло и встала с кровати. В холодной темноте комнаты надела прорезиненный комбинезон и шерстяную шапку. Взяла пару поношенных кожаных рабочих перчаток, влезла в высокие резиновые сапоги и вышла на улицу.

В принципе, кормить лошадей ей не нужно. Покормил бы помощник, которого недавно наняли. Но почему бы не сделать что-нибудь полезное, если ей все равно не заснуть.

Луны не было, и Виви-Энн видела лишь серебристый призрачный парок от собственного дыхания, но она лучше всего на свете знала, где что расположено на отцовской земле.

Уотерс-Эдж.

Больше ста лет назад ее прадедушка застолбил этот участок и основал городок Ойстер-Шорс.

Другие мужчины выбрали более населенные участки, куда легче было добраться, но только не Абелярд Грей. На пути сюда он пересек опасные равнины, одного его сына убили индейцы, второго — грипп, а он все ехал и ехал на Запад, его влекла мечта об этом диком, уединенном уголке вечнозеленого штата Вашингтон. И выбрал он потрясающе красивую землю, сто двадцать пять акров [1], уместившихся между теплыми синими водами Худ-Канала и поросшими лесом холмами.

Виви-Энн поднялась по холму к конюшне, построенной десять лет назад. Под высоким бревенчатым потолком дощатой перегородкой отделялась просторная зона для выездки, а с двух сторон, восточной и западной, были устроены двенадцать стойл. Виви-Энн открыла тяжелую раздвижную дверь, свет над головой включился с таким звуком, будто кто-то щелкнул пальцами, и лошади тут же заволновались, радостно заржали, сообщая, что хотят есть.

Весь следующий час она отрывала клоки сена от рулонов, хранившихся под навесом, складывала их в ржавую тачку и развозила по неровным цементным проходам. У последнего стойла на деревянной, изготовленной по особому заказу табличке значилось официальное, редко используемое имя ее кобылы: Голубая Ленточка Клементины.

— Привет, девочка, — сказала она, отпирая дощатую дверь.

Тихонько заржав, Клем приблизилась к ней и загребла охапку сена из тачки.

Виви-Энн бросила сено в железные ясли и закрыла за собой дверь. Пока Клем ела, Виви-Энн стояла рядом, поглаживая ее по шелковистой шее.

— Ты готова к родео, девочка?

В ответ лошадь ткнулась ей в бок носом, чуть не сбив ее с ног.

За годы, прошедшие со смерти мамы, Виви-Энн и Клементина стали неразлучны. Когда отец перестал разговаривать и начал пить, а старшеклассницы Вайнона и Аврора погрузились в учебу, Виви-Энн почти все время проводила с этой лошадью. Иногда, не в силах справиться с горем и пустотой, Виви-Энн выскальзывала из спальни и бежала в конюшню, где и засыпала в кедровой стружке у копыт Клем. Даже когда Виви-Энн повзрослела и приобрела популярность, она все равно считала эту кобылу своей лучшей подругой. Только с ней, в последнем стойле у восточного прохода, где так сладко пахло, она делилась своими самыми сокровенными секретами.

В последний раз потрепав Клем по шее, Виви-Энн вышла из конюшни. Когда она дошла до дома, солнце уже проступило рыжим, как ириска, пятном на черно-сером зимнем небе. От двери открывался вид на стальные воды Канала и зубцы далеких, покрытых снегом горных вершин.

Войдя в полутемный дом, она услышала скрип половиц — значит, отец уже встал. На кухне она накрыла стол на троих и начала готовить завтрак. Только она поставила блюдо с оладушками в духовку, чтобы подогреть их, как на кухне появился отец и сел за стол. Виви-Энн подала ему кофе с сахаром, но отец даже не оторвал глаз от журнала «О коневодстве».

Она чуть-чуть постояла рядом: что бы такого сказать, чтобы завязать разговор?

В своей обычной рабочей одежде — клетчатая рубашка, поношенные джинсы «Рэнглер», за ремень с огромной серебряной пряжкой заткнуты кожаные перчатки — отец выглядел как всегда. Но кое-что все же изменилось: лицо состарилось, покрылось сеточкой морщин.

Годы, прошедшие с маминой смерти, его не пощадили: черты лица заострились, тени пролегли там, где прежде их не было, под глазами набухли мешки. Спина согнулась, и сам он говорил, что иначе и не бывает у коновалов, которые всю жизнь, скрючившись, подковывают лошадей, но горе тоже сыграло свою роль. Виви-Энн в этом не сомневалась. Тяжесть неожиданного одиночества скрутила его не меньше, чем работа. Выпрямлял спину отец теперь только на людях, и она знала, какую боль причиняет ему это усилие.

Он сидел за столом, читая журнал, пока Виви-Энн готовила и подавала завтрак.

— В этом месяце Клем на тренировочных забегах показывала прекрасные результаты, — сказала она, усаживаясь рядом с отцом. — Думаю, что у нас есть шанс выиграть родео в Техасе.

— А где поджаренный хлеб?

— Я оладушки сделала.

— Как яичницу без тостов есть?

— Ешь с хашбраунами [2]. Хлеб закончился.

Явно недовольный отец тяжело вздохнул. Демонстративно взглянул на пустое место за накрытым столом.

— Ты Трэвиса сегодня видела?

Виви-Энн посмотрела в окно. Работника нигде не видно. Не тарахтит трактор, тачка не стоит у конюшни.

— Я уже покормила лошадей. Он, может, забор чинит.

— Ты опять «удачного» работника выбрала. И если бы ты перестала спасать всех несчастных лошадок в округе, нам бы вообще никого нанимать не пришлось. Это ведь нам даже не по карману.

— Кстати, о деньгах, папа... На этой неделе мне нужно триста долларов на родео, и кофе закончился.

Отец промолчал.

— Папа?

— Я те деньги на сено потратил.

— Больше нет?

— И налоги пора платить.

— Тогда у нас проблемы, — сказала Виви-Энн, нахмурившись. Она, конечно, и раньше слышала, что денег не хватает, всегда это знала, но впервые до нее это действительно дошло. Она вдруг поняла, почему Вайнона все время твердит, что надо откладывать деньги на налоги. Она подняла глаза на отца. Тот наклонился вперед, положив локти на стол. Сестры сказали бы, что это некультурно, но Виви-Энн догадалась, почему он так сидит.

— У тебя опять спина болит?

Отец ничего не ответил, даже не подал виду, что услышал.

Она встала, достала из шкафчика ибупрофен и положила таблетки на стол.

Он прикрыл их своей разлапистой рукой коновала.

— Я достану деньги, папа. И выиграю на этой неделе. Может, тысячи две. Не переживай.

Они молча доели завтрак, отец продолжал читать журнал. Закончив есть, он отодвинул стул и встал. Потянувшись за пропотевшей ковбойской шляпой, висевшей на крючке у двери, сказал:

— Не подведи меня.

— Не подведу. Пока, папа.

Он ушел, а Виви-Энн так и осталась сидеть. Беспокойство не отпускало.

Ей было двадцать четыре, и большую часть жизни она плыла, как листок по воде — куда несло ее течение. Она несколько раз пыталась сменить направление, но каждая попытка (например, поступление в двухгодичный колледж) быстро заканчивалась, и она возвращалась на свою землю.

Ей здесь нравилось, вот и все. Нравилось проводить все дни, от зари до заката, с лошадьми, объезжать их и передавать опыт девочкам с сияющими глазами, боготворившим свою ловкую тренершу. Ей нравилось, что все в городке знают, кто она такая, и уважают ее и ее семью. Ей даже местный климат нравился. Многие жаловались, что с ноября по апрель один серый день сменяет другой, но ее это устраивало. Без дождя не бывает радуги. Такой девиз она избрала себе в двенадцать лет, стоя у свежей могилы и пытаясь осознать неожиданную и страшную потерю. Тогда она сказала себе, что жизнь коротка и прожить ее надо весело.

Но теперь пришло время взрослеть. На этот раз она нужна ранчо, а не наоборот. Однако как все изменить, она не знала. Бизнес и планирование — вряд ли ее сильные стороны, но она умнее, чем считают окружающие. Нужно просто хорошенько подумать.

Только сначала занять триста долларов у одной из сестер.

Она скажет им, что это хорошая инвестиция.

Вайноне нравилось быть главной. В любом деле. И при этом находиться в гуще событий. В колледже ей было достаточно сходить на одно занятие по конституционному праву, и она поняла, чего хочет в будущем. Теперь ей двадцать семь лет, и жизнь, в общем-то, сложилась так, как она и задумала. Не совсем, конечно (она не замужем, ни с кем не встречается, детей тоже нет, а еще лишний вес), но в целом — да. Она, вне всяких сомнений, самый успешный юрист в Ойстер-Шорс. Все знали, что она справедливая, уверенная в себе и умная. Все говорили, что с ней лучше не спорить. Вайнона ценила свою репутацию почти так же, как образование. Пусть папа и Виви-Энн молятся у алтаря своей земли — религия Вайноны шире. Для нее важны сообщество и люди, которые здесь живут. Пусть красавица Виви-Энн будет душой городка, а цель Вайноны — стать его совестью.

Она нажала на кнопку громкой связи:

— Через десять минут здесь будут члены городского совета, Лиза. Кофе точно хватит?

Секретарша тут же отозвалась:

— Да, я уже проверила.

— Хорошо.

Вайнона переключила внимание на стопку бумаг, лежащую перед ней. Пара экологических отчетов, кадастровая карта участка и составленный ею договор купли-продажи недвижимости.

Будем надеяться, это спасет Уотерс-Эдж.

Ну, может быть, она слегка преувеличивает, ведь ранчо не то чтобы на краю финансовой пропасти. Оно, скорее, похоже на одну из тех жалких голодных кляч, которых Виви-Энн все время спасает, — ковыляет себе. Каждый месяц папа и Виви-Энн с трудом зарабатывали на содержание фермы, а налоги все росли. Этот уединенный уголок штата Вашингтон еще не «открыли» яппи, обращающие участки на скалистом побережье в золото, но это лишь вопрос времени. Скоро какой-нибудь девелопер поймет, что их сонный городишко расположен на потрясающе красивом берегу с видами на Олимпийские горы, похожие на Швейцарские Альпы, и когда это произойдет, папины сто двадцать пять акров земли окажутся лакомым кусочком. Из-за роста налогов ему придется продать землю либо лишиться ее, но никто, похоже, не видит неизбежности этого будущего, кроме нее. А ведь такое уже происходит по всему штату.

Вайнона обдумывала и записывала в желтый блокнот фразы для разговора с отцом. Он непременно должен понять, что это важно, что она нашла способ спасти и защитить его. И решить проблему должна непременно она. Может быть, тогда отец наконец-то будет гордиться ею.

Зазвонил телефон:

— Они здесь, Вайнона.

— Проводи их в переговорку.

Вайнона засунула документы в папку из крафтовой бумаги и надела синий блейзер. А в груди-то жмет. Вздохнув, она пошла в переговорку.

Ее офис находился в большом викторианском особняке на угловом участке в центре Ойстер-Шорс. Она купила его четыре года назад и ремонтировала помещения постепенно, одно за другим. Пока что готов только первый этаж, но люди ведь оценивают ее по приемной, а значит, все должно быть идеально. В следующем году она начнет ремонтировать второй, жилой этаж. Деньги на это она уже почти скопила.

В коридоре она задержалась, оценивая свое отражение в зеркале: симпатичное пухлое лицо, темно-карие глаза под изогнутыми черными бровями, полные губы, плечи широкие, как у форварда Национальной футбольной лиги, а грудь такая большая, что хватило бы на трех женщин. Свое главное украшение — длинные черные волосы — она зачесала назад и стянула бело-синей резинкой.

Заставив себя улыбнуться, она вошла в бывшую дамскую гостиную. Окна от пола до потолка, у задней стены пара старинных остекленных дверей. Сквозь квадратики стекла виднелся бурый по-зимнему сад, а за ним — кирпичные и деревянные дома на Главной улице. В центре комнаты, за длинным дубовым столом, собрался весь городской совет, там же сидел и ее отец, которого приглашали на все заседания, хотя официально он и не был членом совета.

Вайнона заняла привычное место во главе стола:

— Чем могу быть вам полезна сегодня?

Сидящий по правую руку от нее Кен Оттер, городской дантист, широко улыбнулся. Он всегда широко улыбался, утверждая, что это бесплатная реклама.

— Мы хотим поговорить о том, что происходит в резервации.

Опять эта резервация.

— Я вам уже говорила, их невозможно остановить. Я думаю...

— Но это же казино, — сказала Миртл Микелян, и ее круглое лицо покраснело от одной мысли о таком разврате. — А там и проститутки появятся. Индейцы...

— Стоп, — твердо сказала Вайнона. Она обвела комнату взглядом, останавливаясь на каждом из собравшихся. — Во-первых, не индейцы, а коренные американцы, и никаких законных оснований, чтобы воспрепятствовать им построить казино, у вас нет. Вы проиграете в суде, потратив кучу денег.

Они немного поспорили, но упоминание денег всех охладило. В конце концов возражения заглохли, как сломавшийся двигатель, и все встали, благодаря Вайнону за то, что она помогла им сэкономить средства и разрулила затруднение.

— Папа? — сказала она. — Можешь задержаться на минутку?

— Мне через сорок пять минут надо быть в Шелтоне.

— Это ненадолго.

Вместо того чтобы кивнуть, он дернул подбородком и остался стоять, скрестив руки, пока расходились члены совета. Когда все ушли, Вайнона вернулась на свое место во главе стола, села и открыла папку. Взглянув на документы, буквально почувствовала, как раздувается от гордости. Хороший она план придумала.

— Речь об Уотерс-Эдж, — начала она, поднимая глаза на отца. Она даже не попросила его присесть. Это она уже усвоила: Генри Грей никогда ничего не делал по чужой воле. Точка. Попытаться повлиять на него означало только выставить себя дурой.

Он пробурчал что-то нечленораздельное.

— Я знаю, какая у тебя сейчас напряженка с финансами, но в Уотерс-Эдж много чего надо ремонтировать. Заборы в плохом состоянии, навес накренился, и скоро кто-нибудь утонет в грязи на парковке, если мы не наймем грейдер и не засыплем ее гравием. О налогах даже говорить не стоит. — Она подтолкнула к нему кадастровую карту. — Мы можем продать десять акров вдоль дороги — Билл Дикон готов прямо сейчас заплатить тебе за них пятьдесят пять тысяч долларов — или разбить эту землю на участки по два акра и выручить в два раза больше. В любом случае денег тебе хватит на долгую спокойную жизнь. Ты, должно быть, уже до смерти устал каждый день без продыху подковывать по семь лошадей. — Отец молчал, и Вайнона улыбнулась ему. — Отличный план, правда? Ты же эти акры даже не видишь. Скучать по ним не будешь и...

Отец вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Вайнона вздрогнула. И на что она надеялась? Опять. Она смотрела на закрытую дверь, качая головой: ну почему она, умная женщина, садится в одну и ту же лужу, думая, что там будет сухо? Идиотка она, если все еще ищет отцовского одобрения.

«Ты ненормальная, — сказала она себе. — Жалкая».

На столе громко зазвонил телефон, оторвав ее от мрачных мыслей.

— Люк Коннелли на первой линии, Вайнона.

Она нажала на красную кнопку:

— Я правильно поняла, Люк Коннелли?

— Да. Первая линия.

Вайнона глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, и откликнулась:

— Вайнона Грей.

— Привет, Вин, это Люк Коннелли. Помнишь меня?

— Конечно, помню. Как дела в Монтане?

— Монтану снегом замело, но я не там. Я здесь, в Ойстер-Шорс. Хочу с тобой встретиться.

Она задержала дыхание.

— Правда?

— Все говорят, что ты лучший юрист в городе, и меня это не удивляет. Я думаю купить половину ветеринарной клиники дока Мурмена и хотел бы обсудить с тобой условия договора. Ты не против?

— А, тебе юрист нужен. — Главное, не показывать, что расстроилась. — Конечно, не против.

— Сможешь завтра прийти ко мне домой? Я тут по уши в делах. Последние арендаторы оставили после себя полный бардак. Ну, что скажешь? По пивку выпьем. Как в старые добрые времена.

— Часика в четыре? Лучшее время для «Миллера».

— Отлично. Знаешь, Вин, я очень хочу тебя увидеть.

Она медленно повесила трубку — воздух словно сделался вязким, как вода, сковывая движения. Я очень хочу тебя увидеть. Она встала и вышла из переговорной в приемную, где Лиза, сидя за антикварным обеденным столом, набивала письмо на большой зеленой печатной машинке IBM Selectric.

— Я отлучусь по срочному делу, — сказала Вайнона. — Вернусь через час.

— Тогда я перенесу встречу с Урсулой.

— Хорошо.

Покинув тихий офис, два квартала Вайона шла по тротуару вдоль дороги до безупречного кирпичного дома сестры.

Она открыла чистенькую деревянную калитку на заднем дворе Авроры и постучала в дверь постирочной.

Ждать пришлось целую вечность, а когда Аврора наконец-то появилась, вид у нее был порядком замотанный. На руках она держала четырехлетних близнецов — мальчика и девочку.

— Ты с Виви-Энн разминулась. Она заняла у меня триста долларов на родео. Сказала, что это инвестиция.

— C совершенно невозмутимым видом?

Аврора улыбнулась:

— Ты же знаешь Виви. Все хорошее ей достается запросто.

Вайнона закатила глаза, хотя они обе знали, что это правда. Их младшая сестра как будто вечно жила в лучах солнечного света, который падал только на нее.

— Она в Техас уехала?

— Только что. Надеюсь, грузовик по дороге не развалится.

— А если и развалится, то на заправке она встретит Тома Круза.

Вайнона, отодвинув сестру, вошла в тесную постирочную, заваленную стопками сложенной одежды.

— Можем для разнообразия поговорить обо мне?

— Эй, дети, — сказала Аврора за ее спиной, — тетя Вайнона сегодня бешеная. Отойдите от нее подальше, а то вдруг она взорвется.

— Очень смешно.

Аврора отвела Рики и Джейни на второй этаж и уложила их спать или включила мультики — что там еще делают матери четырехлетних двойняшек часа в три-четыре дня? Через пятнадцать минут она вернулась.

— Ладно, что случилось? — спросила она, войдя в гостиную, где ее ждала Вайнона.

Сегодня на Авроре были узкие черные джинсы, лоферы и свободный жакет с подплечниками. Прямые русые волосы заплетены в «колосок». Густая челка закрывала лоб.

Теперь, когда Аврора спросила напрямую, Вайнона почувствовала, что ей неохота откровенничать, ради чего она сюда прибежала. Она тянула время:

— Я сказала папе, что ему стоит продать десять акров у дороги или разбить их на участки поменьше и тоже продать.

— Ну у тебя память, как у лемминга.

— Ранчо загибается. Иначе зачем Виви-Энн занимать деньги на участие в родео? И ты заметила, как там все запущено?

Аврора села на новый сиренево-серый диван.

— Его не уговорить продать землю, Вин. Он скорее свою сперму продаст.

— Он эти несколько акров даже не видит, а финансово они бы его обеспечили.

Аврора откинулась на спинку дивана, барабаня длинными красными ногтями по лакированному журнальному столику черного дерева.

— Прежде чем что-то такое затевать, тебе следовало бы поговорить с Виви или со мной.

— С какой стати...

— Я знаю. Ты думаешь, что умнее нас и, как старшая, обязана обо всех заботиться, но, честное слово, ты леса за деревьями не видишь, когда что-то вобьешь себе в голову.

— Я только хотела помочь.

Вайнона приcела на приступку камина, сложенного из кирпичей лососевого цвета, но тут же встала и подошла к окну. Оттуда был виден двор Авроры, оборудованный под детскую площадку, и дома за ним.

Аврора нахмурилась:

— Я тебя такой нервной не видела с тех пор, как Тони Гибсон попросил тебя уехать на выходные.

— Мы же пообещали друг другу никогда этого не упоминать.

— Это ты пообещала. А у меня перед глазами так и стоит его образ в женских трусиках.

Вайнона больше не могла сдерживаться. Она выпалила:

— Мне сегодня позвонил Люк Коннелли.

— Вау. Вот так привет из прошлого. После того, как он уехал учиться на ветеринара, я о нем ничего не слышала.

— Он вернулся в город и подумывает купить долю в клинике дока Мурмена. Хочет, чтобы я документы посмотрела.

— Он позвонил тебе как юристу?

— Он так сказал. — Вайнона глубоко вздохнула и наконец повернулась к сестре: — И еще сказал, что очень хочет меня увидеть.

— А Люк знает, что он тебе нравился?

«Нравился»! Люк ей не просто нравился, но Вайнона, конечно, не собиралась рассказывать сестре о своих чувствах. Она только сказала:

— У нас с ним встреча завтра в четыре часа. Поможешь мне навести красоту? Я понимаю, что это задача со звездочкой, но...

— Конечно, — тут же согласилась Аврора, не улыбаясь.

Вайона нахмурилась:

— Ты на меня смотришь с таким выражением, будто что-то не так.

— Я лучше промолчу. Ладно, спрошу. Тебе же просто нравится Люк, да? Дело только в нем?

— Ты о чем?

— Папа всегда хотел получить землю Коннелли. Не притворяйся, что не знала. И семья эта ему нравилась.

— Ты думаешь, я пойду на свидание, чтобы заслужить папино одобрение?

— Иногда мне кажется, что ради этого ты готова почти на все.

Вайнона выдавила смешок, но прозвучало неестественно. Иногда эта мысль и ее тревожила. На что она готова пойти ради отцовского одобрения?

— Весь это разговор ни к чему, потому что я жирная. Люк меня на свидание не пригласит. Никогда не приглашал.

Аврора посмотрела на нее привычным грустным взглядом.

— Знаешь, что меня в тебе удивляет, Вин?

— Мой острый ум?

— Как ты недооцениваешь свое отражение в зеркале.

— Ну да, у тебя-то до сих пор сорок четвертый размер, ты же бывшая чирлидерша. — Вайнона направилась к двери. — Приходи завтра в три, хорошо?

— Приду.

— И знаешь что, Аврора, никому об этом не рассказывай. Особенно Виви-Энн. Эта дурацкая влюбленность давно прошла. Только бы никто не подумал, будто это для меня сейчас важно. Черт, может, он давно женат и у него трое детей.

— Я всегда хранила твои секреты, Вин.

На следующий день Вайнона в спальне перед зеркалом разглядывала себя в полный рост. Мода в то время не подходила для женщин ее размера: подплечники, узкие джинсы с высокой талией и ковбойские сапоги едва ли стройнили.

Аврора сделала что смогла, и Вайнона была ей благодарна, но некоторые усилия просто обречены на провал. Вайнона скинула сапоги и с некоторым удовлетворением услышала, как они шмякнулись об стену. Вместо сапог она надела поношенные балетки.

— Люк подумает, что с тех пор, как он уехал, я жрала не переставая.

Все время, пока Вайнона шла к машине и потом ехала по городу, она напоминала себе, что это деловая встреча с мужчиной, с которым они общались в далеком прошлом. Не следует путать прошлое с настоящим. Это была всего лишь детская влюбленность.

Она проехала по побережью, мимо туристических магазинов у Канала и у выезда из города повернула налево. Вот граница Уотерс-Эдж. От ее внимания не ускользнул обшарпанный забор. Это снова напомнило ей о вчерашней встрече с отцом. На шоссе она еще четверть мили проехала на юг, а потом завернула на участок Люка. Хотя участки Греев и Коннелли примыкали друг к другу, землей Люка уже много лет никто не занимался, даже зимой ее покрывала высокая трава. А в последние годы повсюду, как сорняки, проросли хилые ольховые деревца, что придавало участку еще более запущенный вид. Старый одноэтажный дом буквой «Г», построенный в начале семидесятых, давно не мешало бы покрасить, а буйную поросль кустов вокруг него привести в порядок. Можжевельник сплелся с рододендронами, проглядывающими сквозь азалии.

Припарковавшись рядом с принадлежавшим Люку большим пикапом со спаренными колесами и заглушив мотор, Вайнона сказала себе: «Он просто даст тебе документы и скажет, как он рад снова тебя видеть. А потом представит жене и детям». После чего глубоко вдохнула и пошла к входной двери по мокрой бурой траве. Следы тут же наполнялись грязной водой.

У входа она провела рукой по волосам, которые Аврора так тщательно завила и побрызгала лаком. А потом постучала.

Он открыл почти сразу — и она тут же поняла, что попалась.

В старших классах Люк был не просто высоким, а долговязым и слегка неуклюжим. Но это осталось в прошлом. Теперь плечи у него широкие, а талия узкая — ясно, что ходит в спортзал. Волосы все такие же густые и каштановые, как мех норки, — цвет идеально подходит к его зеленым глазам.

— Вин, — произнес он.

Вот она, улыбка, от которой ее сердце всегда начинало колотиться как бешеное.

— Л-Люк, — ответила она, заикаясь. — Я зашла за документами...

Он притянул ее к себе и крепко обнял — она уже почти забыла, что такое бывает.

— Ты думаешь, я просто так отпущу мою лучшую школьную подругу?

Он взял ее за руку и завел в дом. Она как будто бы перенеслась в прошлое на машине времени: гостиная совсем не изменилась, под ногами все тот же оранжевый ковер с рельефным рисунком, у стены диван в коричнево-золотисто-оранжевую клеточку, а на приставных столиках лампы с плафонами из желтого стекла и выключателем на цепочке.

— Не хватает только ультрафиолетовой лампы, — широко улыбнулся Люк, доставая из зеленого, как авокадо, холодильника пару бутылок пива. — Воздух спертый. Наверное, арендаторы курили. Пойдем на крыльцо?

— Да, как раньше.

Вслед за Люком Вайнона вышла в залитый цементом двор. Слева ржавел мангал, и увядшие герани печально поникли в цветочных горшках у перил, но даже это не портило вида. Как и Уотерс-Эдж, этот участок земли выходил на Канал, блестевший серебром на закате дня, а на противоположном берегу виднелись покрытые снегом зубчатые вершины Олимпийских гор. Густая поросль скрывала соседний участок. Они сели на двухместные качели — некогда самое любимое место Вайноны в целом мире.

— Начнем с начала, — сказал Люк, открывая пиво и откидываясь на спинку качелей. — После того как мы переехали в Монтану, я в итоге пошел в Вашингтонский университет учиться на ветеринара. Специалист по крупным животным. А ты где училась?

— Висконсинский университет, юрфак.

— А я думал, ты уедешь посмотреть мир. Удивился, что ты домой вернулась.

— Я дома нужна. А ты? До Австралии добрался?

— Нет. Слишком много кредитов за учебу.

— Понимаю тебя.

Она засмеялась, но потом вдруг стало слишком тихо.

— Ты женат? — несмело спросила она.

— Нет. А ты замужем?

— Нет.

— Влюблена?

Она невольно повернулась к нему:

— Нет. А ты?

Люк покачал головой:

— Наверное, пока еще не встретил ту самую девушку.

Вайнона откинулась на спинку качелей, уставилась вдаль.

— Твоя мама, наверное, расстраивается, что ты уехал так далеко.

— Не-а. У Каролины четверо детей, а мужа нет. Так что маме скучать некогда. И она знала, что мне на месте не сидится.

— В смысле?

— Иногда приходится поискать свою судьбу. — Он глотнул пива. — А твои сестры как?

— Хорошо. Несколько лет назад Аврора вышла замуж за парня по имени Ричард — он врач, — у них двойняшки, четыре годика. Рики и Джейни. Думаю, у них все хорошо, но по Авроре не понять. Она хочет, чтобы все были счастливы, поэтому о своих проблемах не рассказывает. А Виви-Энн все такая же. Импульсивная. Упрямая. Сначала делает, а потом думает.

— По сравнению с тобой, люди вообще мало думают.

Как тут было не рассмеяться:

— Что тут скажешь? Умнее меня никого нет.

Они еще посидели-помолчали, глядя на необработанное поле и потягивая пиво, а потом Люк негромко сказал:

— По-моему, я вчера видел, как Виви-Энн выезжает с заправки.

Что-то в его голосе насторожило Вайнону.

— Это она в Техас ехала. Она хорошо зарабатывает на родео по выходным. И знакомится с красавчиками-ковбоями.

— Неудивительно. Она сама красавица, — сказал Люк.

Всю жизнь Вайнона слышала, как мужчины называют ее сестру красавицей, обычно добавляя: «Как думаешь, она согласится пойти со мной на свидание?» И сейчас почувствовала, как вся деревенеет, теряя надежду, которую так глупо себе позволила. «Знай свое место», — чуть не пробормотала она вслух.

И вообще, о чем она только думала? Слишком уж Люк красивый для такой, как она, бессмысленно хоть на что-нибудь рассчитывать. Особенно теперь, когда он уже увидел красавицу Виви-Энн.

— Дома хорошо, — сказал он, толкнув ее плечом, как делал это, когда они были детьми, когда были лучшими друзьями, и вдруг все ее здравомыслие улетучилось.

— Да, — ответила Вайнона, не осмеливаясь взглянуть на него. — Хорошо, когда ты дома.

Глава вторая

Весь следующий день Вайнона говорила себе, что он не позвонит, но все равно с тоской посматривала на телефон, подскакивая всякий раз, когда раздавался звонок.

Один день.

Всего один день прошел после вечерних посиделок на качелях с мужчиной, который некогда был ее лучшим другом. Один день. Конечно, ему еще рано звонить. Может, он и вообще не позвонит.

В конце концов, она настоящая слониха. С чего бы такому красавчику, как Люк Коннелли, приглашать ее на свидание?

— Сосредоточься, Вайнона, — сказала она, просматривая бумаги, которые Люк передал ей вчера. Она сделала множество пометок: кое-что нужно с ним обсудить, принять меры для защиты его интересов. Помимо профессиональной оценки, она и с чисто человеческой точки зрения сомневалась, что Вуди Мурмен — подходящий партнер, всем было известно, что он крепко выпивал и с годами растерял клиентов.

Она закрыла папку Коннелли и открыла протокол допроса сына Смита. На несколько часов Вайнона погрузилась в работу, а когда время близилось к пяти, закрыла кабинет и поднялась наверх.

Обычно ей нравилось смотреть вечерние новости, но сегодня она была сама не своя, все ждала, когда зазвонит телефон. Наконец, не выдержав, надела джинсы, белую водолазку и черную жилетку: прогноз погоды сегодня обещал один из тех редких январских вечеров, когда на сливовом небе ни облачка. Укутавшись шарфом, она решила дойти до Уотерс-Эдж пешком. Холодный воздух освежит ей голову, а уж физическая нагрузка точно не помешает. Да и вообше, от двери до двери меньше мили.

Довольная своим решением (навестить родных — точно лучше, чем смотреть телевизор в одиночестве), она направилась на Главную улицу.

Как и многие другие прибрежные поселения в Западном Вашингтоне, Ойстер-Шорс имел форму буквы «T». На окраине города вдоль серой береговой линии Канала тянулся отрезок улицы в четыре квартала длиной. Здесь располагались все заведения для туристов: аренда каяков, кафе-мороженое, рыбный ресторанчик и несколько сувенирных магазинов. В промежутке четыре на семь кварталов между Каналом и шоссе и прошло почти все детство Вайноны. Долгие часы она проводила в библиотеке, читая детективы о Нэнси Дрю и книги Лоры Инглз-Уайлдер, в Грей-парке научилась играть в футбол и софтбол, а в теплые летние дни они с сестрами часто ходили в магазин за взрывной карамелью и шоколадками.

Хотя Вайнона все это видела уже миллион раз, она невольно замерла на Шор-драйв, глядя на потрясающий пейзаж. В других, менее диких, более цивилизованных уголках планеты каналы были узкими, сонными, и по ним спокойно плавали лодки-плоскодонки. Но не таков широкий и бурный залив Пьюджет-саунд, вдающийся в сушу на добрых пятьдесят миль, единственный настоящий фьорд на сорок восемь штатов США к югу от Канады.

Вайнона повернула налево и вышла из города. У ресторана «Волны» зажглись фонари, отбрасывая красивые золотые пятна на серые тротуары и черную мостовую. В холодное время года, когда лодок мало, а туристов еще меньше, на улице тишина, она как будто заброшена. Ветровой указатель в виде русалки вяло свисал с флагштока на пансионе «Дом у канала». В июне отдыхающие заполнят эти улицы, захватят парковочные места и будут прорываться без очереди, чтобы спустить лодку на воду, но пока все тихо. Городок принадлежит местным жителям, их всего 1300 человек.

Вход на ранчо отмечала деревянная табличка, вытесанная прадедом Греем в 1881 году. Пройдя мимо нее, Вайнона повернула на длинную, усыпанную гравием подъездную дорожку к дому. И справа и слева — зеленые пастбища, огороженные покосившимся забором. По обеим сторонам дороги канавы с бурой водой. К гравию пристали гниющие, почерневшие кленовые листья, рытвины сочились серой дождевой влагой. Без ремонта не обойтись.

Почему отец не понимает, что она может ему помочь? В который раз вспоминая унизительную встречу с ним, Вайнона неожиданно заметила пикап Люка.

Она остановилась и огляделась по сторонам.

Вот они, на крылечке, Люк и ее отец, разговаривают, как старые друзья. Она направилась к ним по грязной дорожке мимо конюшни.

Отец что-то сказал, и Люк рассмеялся.

Увидев улыбку отца, Вайнона даже остановилась. Все равно что океан стал красным или луна позеленела.

— Привет, — сказала она, поднимаясь на крыльцо. Старая древесина прогнулась под непривычным весом, сразу напомнив Вайноне, что она жирная, а крылечко пора чинить.

Люк обнял ее, и Вайнона на мгновение потеряла способность соображать.

— Если бы не Вайнона, — сказал он, обращаясь к ее отцу, — я бы ни за что не стал ветеринаром. Она за меня почти всю домашку по английскому в школе делала.

— Да, она у нас башковитая, это точно. Вот недавно предложила мне продать фамильное имение.

Как отец мог такое рассказать Люку?

— Я просто пыталась обеспечить твое будущее, — сказала она.

Не обращая на нее внимания, отец посмотрел на Люка:

— Абелярд уехал из Уэльса с четырнадцатью долларами в кармане.

— Хватит, папа. Кому интересны эти старые истории...

— Элайджа остался на войне без ноги, а когда он вернулся домой, его жена уже умерла, и сын умирал, и земля от сырости ничего не родила, но он все равно ни акра не потерял во время Великой депрессии. Он, черт возьми, передал сыну всю ту землю, которую сам получил в наследство.

— Пап, тогда время было другое. Мы это знаем. И нам все равно, сколько земли ты нам оставишь.

— Я и не сомневался, что ты это скажешь.

— Я не то имела в виду. Я только хочу, чтобы тебе было хорошо. Вот что для меня важно.

— Ты не понимаешь, что значит любить эту землю так, как любим мы с Виви. Тебе этого просто не дано.

Как легко он отделил ее от семьи, будто паршивую овцу.

— Тут все в полном порядке, — нарушил Люк неловкое молчание. — Все в точности как в моих воспоминаниях. И спасибо, что починил забор. Кстати, я бы хотел вернуть тебе этот должок. Почему-то мы с мамой совсем о нем забыли.

— Я с тебя ни цента не возьму, сынок, — покачал головой отец. — Это не по-соседски.

Сынок.

А вот Люка отец считает своим, и Вайнона почувствовала боль, будто мыла посуду и наткнулась на острый нож в мыльной воде. Даже и не поймешь, что порезалась, пока не увидишь кровь на пальце.

— Это все заслуга Виви-Энн и работников, которых ей удается найти. Она сюда душу вкладывает. — При этих словах отец взглянул на Вайнону.

— Говорят, она в родео побеждает.

— Лучшая в штате, — кивнул отец.

— Я нисколько не удивлен. Постоянно видел ее на кобыле Донны, она вечно носилась со скоростью звука.

— Да, — сказал отец. — Они с Клем — настоящая команда.

И отец продолжил расписывать достоинства Виви-Энн. Какая она прекрасная лошадница, как все обращаются к ней за помощью, как мужчины стоят в очереди, чтобы пригласить ее на свидание, но она все еще не нашла своего суженого.

Наконец Вайнона не выдержала и влезла в разговор:

— Я лучше пойду. Я просто зашла...

— О нет, не уходи, — сказал Люк, взяв ее за руку. — Я хочу пригласить тебя с Генри на ужин в городе.

— Не могу, — отказался отец. — Встречаюсь с ребятами в «Орлах». Но спасибо за приглашение.

Люк повернулся к Вайноне:

— А ты?

Не забивай себе голову. Он и отца пригласил. Голос разума четко звучал у нее в голове, но стоило ей взглянуть на Люка, и голос тут же затих, а на смену ему пришло самое опасное чувство: надежда.

— С удовольствием.

— Куда пойдем? — спросил он.

— В «Волнах» хорошо. На углу Первой улицы и Прибрежного проезда.

— Пошли.

Люк пожал отцу руку:

— Еще раз спасибо за все, Генри. И не забывай о моем предложении: если тебе нужно мое пастбище, ты просто скажи.

Генри кивнул и вернулся в дом, плотно прикрыв за собой дверь.

— Мудак, — пробормотала Вайнона.

Люк ухмыльнулся:

— Ты раньше его придурком называла.

— Я расширила словарный запас. Если хочешь, могу еще вариантов накидать.

Улыбаясь, она прошла через двор и села на пассажирское место в машине Люка. Музыка заиграла, как только включился мотор. «Лестница в небо» [3].

Взглянув на Люка, Вайнона поняла, что они оба вспоминают одно и то же: они танцуют — или пытаются танцевать — «белый танец» под эту песню под серебристым шаром на школьной дискотеке.

— Мы показали всем этим модникам, как танцевать, да? — сказал он.

Она почувствовала, что улыбается. Волнуясь из-за его возвращения, она как-то забыла, до чего они сблизились в первый год после смерти ее матери — толстая тихая пятнадцатилетняя девочка, вечно погруженная в себя, и нескладный прыщавый подросток, отец которого утонул почти за десять лет до этого. Потом станет легче. После этих слов она и обратила на него внимание. До этого Люк был для нее просто сыном маминой лучшей подруги.

Они дружили два года, и почти все, что он говорил, оказалось правдой. А затем Люк уехал, даже не поцеловав ее, и ни разу не позвонил. Некоторое время они переписывались, а потом перестали.

Он припарковался на обочине у ресторана «Волны». При летнем солнце керамические гномы во дворе выглядели мило, но сейчас, зимним вечером, в свете фонаря казались зловещими. Она первой пошла к ресторану — бывшему викторианскому особняку. В этот вечер в ресторане, кроме них, не было никого моложе шестидесяти, и хостес провела их к угловому столику с видом на Канал. Выцветшая дамба удерживала воду, открывая полоску серого песка, покрытого осколками белых устричных ракушек и прядями бронзовых водорослей. На деревянном причале ресторана сгрудились тюлени.

Им сразу же принесли напитки: ему — пиво, ей — «Маргариту».

— За дружбу, — сказал он.

— За дружбу.

Потом Люк спросил:

— Ты уже успела посмотреть документы?

— Да. С юридической точки зрения все в порядке. Я бы внесла некоторые изменения, но ничего серьезного. — Взглянув на Люка, она сказала тише: — Но, как твоя подруга, должна сказать, что репутация у Мурмена не лучшая. Он уже много лет страдает от пьянства, а точнее, нисколько не страдает. Его все устраивает. Несколько лет назад он заключил партнерство с молодым ветеринаром и, говорят, подставил парня по-крупному.

— Правда?

— Честно говоря, Люк, я думаю, тебе лучше открыть собственную практику. Тебя тут встретят с распростертыми объятиями. Можешь устроить кабинет у себя дома, отремонтировать конюшню с четырьмя стойлами. А через несколько лет, может быть, отдельное помещение построишь.

Люк откинулся на спинку стула:

— Ты меня расстроила.

— Извини. Ты попросил поделиться мнением.

— За что тут извиняться? Я тебя всегда любил за ум. И я знаю, что могу доверять тебе. Спасибо.

После слова «любил» Вайнона уже ничего не слышала.

Виви-Энн ждала своей очереди в коротком раунде. В этом состязании участвовали только пятнадцать лучших наездниц. По громкоговорителю передавали время заезда, подсчет результатов шел полным ходом — от самой медленной до самой быстрой участницы. Виви-Энн провела в Техасе почти неделю, и пока что это родео — одно из самых удачных в ее жизни.

Она наклонилась и погладила Клем по потной шее:

— Эй, девочка. Ты готова к победе?

Сердце лошади билось, как перфораторный молоток. Клем готова.

Спустя несколько мгновений Виви-Энн услышала собственное имя из гигантских черных колонок, и волна адреналина стерла все посторонние мысли.

Виви-Энн низко надвинула шляпу на лоб. Клем поскакала к воротам. Виви-Энн натягивала вожжи, удерживая Клем, пока они не оказались в нужной позиции для объезда первой бочки.

Тогда она наклонилась вперед и отпустила вожжи, и они, опустив головы, так быстро понеслись к арене, что все вокруг слилось в одно пятно звука и цвета. Виви-Энн видела только поджидавший их ярко-желтый треугольник из трех бочек. Объезжая бочки, Виви-Энн все время пинала Клем в бока: быстрее, быстрее. Секунды летели с пугающей скоростью, но для Виви-Энн время как будто замедлилось. Вот Клем проскользнула мимо первой бочки, вот уже вторая, а теперь они огибают последнюю и возвращаются назад. Проезжая мимо хронометра, Виви-Энн тихонько потянула поводья назад, переводя Клем на рысь.

Объявили время их заезда, и Виви-Энн широко улыбнулась и рассмеялась.

14:09.

Обогнать их будет непросто. Она попыталась подсчитать в уме, выигрывает ли она по среднему показателю, но это было слишком сложно. Она уже выиграла один из двух предыдущих раундов. Только у пары участниц есть шанс побить ее, и то вряд ли. Ей сейчас чуть-чуть не хватило до рекорда на этой арене.

— Умница, Клем, — сказала она, поглаживая лошадь по шее.

Потом спрыгнула на землю и пошла к прицепу. Дала Клем ведро воды и овес с патокой, расседлала и привязала лошадь сбоку к проржавевшему старому прицепу.

Улыбаясь, почти бегом поднялась на трибуну. Некоторые из участниц уже сидели там, в основном те, кто на этот раз не попал в топ-пятнадцать. Пэм. Рыжая. Эми.

— Классный заезд, Виви, — сказала Холли Брюн, пододвигаясь, чтобы подруге хватило места.

Виви-Энн улыбнулась.

— Клем еще бодрая, в ее-то годы, да?

— Это точно.

Холли достала пиво из сумки-холодильника:

— Держи. Но выпей, только если твой результат никто не побьет.

— Ха! — Виви-Энн поднесла банку к губам.

Холли протянула Виви-Энн бумажку:

— Это тебе.

Виви-Энн посмотрела на флаер. Такие она видела раз сто в своей жизни, а то и больше. Серия скачек вокруг бочек. Единственная разница в том, что соревнования проходят по выходным, а в конце победитель получает крупный денежный приз.

— Запускаем зимнюю серию, — сказала Холли. — Теперь, когда конюшня в рабочем состоянии, нам нужно получать доход. Здорово, если ты примешь участие. И скажи своим ученицам.

Вот она — идея. Она пришла к ней уже готовой, и решение показалось Виви-Энн таким очевидным, что она даже удивилась, почему сама раньше не догадалась.

— Сколько человек уже записалось?

— Пока около девяноста. Вот расписание в разных ценовых категориях. Для детей тоже есть заезды. Чтобы получить право на приз, нужно участвовать в четырех из восьми заездов, а значит, тебе нельзя пропустить ни одного, раз уж ты не с самого начала соревнуешься.

— Вы что, деньги и призы раздаете?

Холли кивнула:

— Призы в конце, деньги по ходу серии.

— А вы еще проводите командные соревнования?

— Каждую пятницу. Пока мы только раскачиваемся — о нашей арене еще не все знают, — но с каждой неделей дела идут все лучше и лучше.

С этого момента Виви-Энн не могла думать ни о чем другом. Даже забирая выигранные седло и деньги, она ничего толком не сказала, настолько ее захватили эти мысли. Она не пошла на танцы с подружками, а сразу погрузила Клем в фургон и отправилась домой. На долгом пути из Техаса она со всех сторон обдумывала свою идею под звуки песен Гарта Брукса [4], пытаясь отыскать подвох. Но все сходилось. Наконец-то она нашла решение, которое так нужно ее отцу.

И это она сама все придумала. Как тут не улыбаться.

О, она знала, что люди о ней думают. Даже любящие сестры видели в ней всего лишь красотку, которая скачет на лошади со скоростью ветра, однако ни на что путное в жизни не годится.

Но теперь она наконец-то покажет всем, кто тут не только красавица, но и умница.

Эта мысль, эта надежда грела ее всю дорогу до дома. И когда в субботу в полночь Виви-Энн наконец-то доехала до Уотерс-Эдж, она уже собрала все свои идеи воедино и сообразила, как представить их семье.

Скорее бы. Все будут так ею гордиться.

Припарковавшись, она выключила мотор, вышла из машины и открыла дверь фургона.

— Эй, Клемми, — позвала она и потрепала ее по широкому крупу. — Ты так же устала, как и я, девочка?

Клем повернулась и ткнулась ей в бок, тихонько заржав.

Виви-Энн пристегнула чомбур к нейлоновому недоуздку Клем и вывела ее из прицепа.

— Хватит, настоялась, — сказала она, отвела лошадь на пастбище и отстегнула недоуздок. Шлепнула любимицу по заднице, и Клем ринулась прочь. Мгновение — и здоровенная кобыла уже катается в траве.

Решив отложить уборку фургона на завтра, Виви-Энн закрыла дверь и направилась к дому, но по пути заметила, что кто-то оставил дверь конюшни нараспашку.

Она зашла внутрь проверить, все ли в порядке, и обнаружила полный разгром. В стойлах грязно, у нескольких лошадей нет воды.

Виви-Энн вполголоса выругалась и пошла по тропинке к старому домику, где раньше жили ее бабушка с дедушкой. Уже давно его отдали в пользование наемным работникам. Она несколько раз постучалась и, не дождавшись ответа, вошла.

Внутри все было еще хуже, чем в конюшне.

Кухонька завалена немытыми тарелками и сковородками с остатками присохшей еды, на столе пустые коробки из-под пиццы и пивные банки, на диване и стуле ворох грязной одежды.

Из спальни доносился мужской храп. Виви-Энн проскочила тесную гостиную, распахнула дверь в спальню и включила свет.

Трэвис спал, растянувшись на кровати с латунной спинкой. Одетый, даже ковбойские сапоги не снял, измазал бабушкино покрывало.

— Трэвис, — резко позвала она, — просыпайся.

Ей пришлось несколько раз окликнуть его, и только тогда он наконец повернулся, открыл мутные, налитые кровью глаза.

— Привет, Виви.

Он взъерошил свои коротко стриженные волосы.

Щеки белые как мел, под глазами темные круги. Виви определенно разбудила его после двухдневного запоя.

— В конюшне бардак, Трэвис, и воды у лошадей нет. Ты их вообще кормил сегодня?

Он попытался сесть.

— Извини. Просто... Салли нашла себе нового парня.

Казалось, он вот-вот заплачет, и Виви-Энн присела на кровать рядом, не в силах на него сердиться. Трэвис и Салли еще со школы были влюблены друг в друга.

— Может, вы еще помиритесь, — попыталас