Цитаты из книги Петер Каменциндавтор Герман Гессе
Я хотел научить их прислушиваться к биению пульса земли, сливаться с ее жизнью и под гнетом тяжкой судьбы не забывать, что мы не боги, а всего лишь небольшие частички вселенной. Я хотел им напомнить, что подобно песням поэтов и сновидениям ночи, и ручьи, и моря, и облака по сути символы, задача которых вселить в нас уверенность в праве на жизнь и бессмертии всего живого.
Если впоследствии в жизни мне и приходилось по временам очень туго, то все же сладостной мечтательной порой юности я насладился вполне. Подобно молодому воину, отдыхающему на цветущей опушке леса, я жил в блаженном волнении между борьбой и наслаждением; и как проницательный ясновидец, стоял возле темной бездны, прислушиваясь к шуму великих потоков и завыванию бурь; душа моя была готова воспринять созвучие вещей и великую гармонию жизни. Счастливый и радостный, я пил из полного кубка молодости, страдал втайне сладостной болью за прекрасных женщин и до дна испытал благороднейшую отраду юности: радостную, чистую дружбу.
Учиться, творить, созерцать и странствовать, — вся полнота жизни засверкала сияющим блеском перед моими глазами, и снова, как в детстве, во мне содрогнулось что-то, бессознательно, но непреодолимо маня меня навстречу всей шири огромного мира.
Явился священник, собрались почти все женщины деревни; все пошло строго, размеренно, как бы само собой. Даже гроб был принесен без всякого содействия с нашей стороны, и я в первый раз убедился, как хорошо быть среди своих в тяжелые минуты жизни и принадлежать к маленькой сплоченной общине.
Горя я чувствовал мало: я весь был проникнут изумлением и благоговейным трепетом при виде замкнувшегося на моих глазах жизненного круга. Безропотное мужество умирающей было настолько возвышенно, что от ее ореола запал и в мою душу прозрачно ясный и светлый луч.
Я простоял так около двух часов и видел, как моя мать борется со смертью. Она боролась молча, отважно и смело, как соответствовало всей ее натуре и дала мне хороший пример. В комнате было тихо; медленно наполнялась она светом брезжившего утра. Кругом все спало, и у меня было достаточно времени мысленно проводить душу умирающей мимо дома, деревни, озера и снежных вершин на холодную волю ясного утреннего неба.
Целыми днями не выходила у меня из головы мысль, не лучше ли мне остаться и забыть и свою латынь, и все упования, поменяв их на мучительную, тягостную, убогую жизни на родине.
Мучительно и больно было смотреть мне, как пошлая повседневная жизнь грубо предъявляет свои права и пожирает все, что только есть у меня.
Я стал хотя и немного трезвее, но способен был все-таки возноситься в мечтах и ждал грядущего счастья с твердой уверенностью оказаться достойным его.
Еще от матери и из своего собственного неясного чувства я поклонялся женщине, как чуждому, прекрасному, загадочному существу, который превосходит нас своей врожденной красотой и единством натуры и который мы должны считать святыней, так как он, подобно звездам и синеватым горным вершинам, далек от нас и близок к самому Божеству.