Между Кантом и Садом
Глава 1
Библиотека Кнауэра пряталась в венской глуши, за каштанами, где летом орали дрозды, а зимой тишина стояла такая, что слышно было, как снег ложится на крышу. Сам Кнауэр, чудак из прошлого века, собирал всё подряд: редкие книги, гравюры сомнительного содержания, японские свитки с голыми женщинами. В завещании он велел не сортировать добро по ранжиру — пусть лежит вместе. Так Кант оказался по соседству с Садом, а Бодлер — с анонимными картинками, и всё это мирно пылилось под надзором подслеповатых старух, которые давно не различали букв, но чувствовали книги на ощупь, как пульс.
Я — Теодор Ленц, двадцать девять лет, аспирант, по ночам сижу за стеклянной будкой, слушаю гул вентиляции — он похож на дыхание спящего зверя — и выдаю книги редким полуночникам. Скука смертная, но зато у меня есть ключ от закрытого фонда — того самого, с «неприличным» хламом. Восемь вечера до пяти утра — и я призрак в этом храме.
В среду, 14 марта, я решил полистать старую книгу в кожаном переплёте — просто так, от нечего делать. На сто двадцать седьмой странице, где автор толкует о бескорыстном наслаждении, я увидел пометку карандашом. Не владельческий знак, не штамп — мелкий, нервный почерк, почти утопленный в переплётный шов.
Я взял лупу.
*«Он тут врёт. Наслаждение от запретных картинок — самое корыстное, что есть. Мы смотрим на чужое возбуждение, чтобы на миг забыть, что сами существуем. Это не эстетика, это наркоз. Кант бы понял, но побоялся признаться.»*
Я вздрогнул. Пометка была свежей — грифель не стёрся, буквы пахли деревом, а нажим оставил борозду на обороте. Кто-то держал эту книгу сегодня. Библиотека закрывается в семь, я заступаю в восемь — значит, читатель был здесь днём. Я принялся лихорадочно просматривать соседние тома. В каждом — на полях, на форзацах, на вклеенных листочках — я находил такие же заметки. Кто-то писал короткие трактаты, иногда на трёх страницах убористым почерком.
Все они говорили об одном.
Вот с полей книги Шопенгауэра:
*«Если мир — это сплошная воля, то запретное — это воля, посаженная в клетку. Мы гоняемся за чужим телом, а ловим лишь его тень. Подмена случается не в жесте, а в этом призрачном обладании. Мы трогаем экран — а трогаем себя.»*
А на страницах о дисциплинарных практиках — другой почерк, резче:
*«Запретное — это не про подавление и не про свободу. Это технология: через него нас учат хотеть не то, что мы хотим, а то, что можно хотеть в данный момент. Режиссёр — не художник, а тюремщик, который временно даёт нам ключи. Вся политика сидит в том, кто на кого смотрит.»*
