Читать бесплатно онлайн книгу  Мон Сен-Мишель и Шартр

автор Генри Адамс

ГЕНРИ АДАМС
Мон-Сен-Мишель и Шартр

От редактора *

С тех пор как я, благодаря моему другу Баррету Уэнделлу, впервые прочел книгу г-на Генри Адамса «Мон-Сен-Мишель и Шартр», я пребываю в глубоком убеждении, что этот труд, напечатанный частным образом и ревностно оберегаемый от глаз публики, должен покинуть свое укрытие, устроенное среди сокровищ библиофилов и других ценителей книги, и стать широко известным, в пользу чего говорят и его внутренние качества, и дело, которому он способен так прекрасно послужить.

Сказать, что эта книга — откровение, — значит выразиться неверно; богословие, философия, мистика, политика, учение об обществе, экономика, поэзия, изящная словесность и искусство величайшей эпохи в истории христианской цивилизации слились в ней воедино; единственный в своем роде взгляд автора дополняется живой, очень доверительной манерой повествования и изысканным стилем. Мое суждение, которое могло бы выглядеть предвзятым из-за личных интересов, поддержали многие люди на двух континентах, более знающие, чтобы высказываться по этому поводу, и способные говорить более авторитетно; ободренный этим, осенью 1912 года я был рад объявить г-ну Адамсу, что Американский институт архитекторов попросил о высокой чести — подготовить массовое издание этого труда под своей маркой. Итогом стал том, ныне доступный для широкой публики.

Надо отдать должное г-ну Адамсу: он считал это издание ненужным и нежелательным — мнение, которое не разделяет ни Американский институт архитекторов, выпустивший книгу, ни редактор. Более того, автор не имеет отношения к тому, в каком виде предстало это сочинение перед нами: неохотно дав согласие на его публикацию, он ясно указал, что не станет участвовать в столь безумной, по его словам, затее, как вынесение этой книги на суд общественности.

В этом — и только в этом — он ошибся. «Мон-Сен-Мишель и Шартр» на сегодняшний день — один из лучших примеров того, как Америка вносит ценнейший вклад в литературу и обогащает историографию Средневековья. Существует немало достойных трудов, заново открывающих для нас эту великую эпоху христианской цивилизации, религию, философию, экономику, политику и искусство тех лет, но почти во всех случаях затрагиваемый предмет рассматривается как изолированное явление, а другие особенности того времени, когда всё пребывало в теснейшем единстве, освещаются недостаточно. Гуго Сен-Викторского и Фому Аквинского невозможно понять, если не знать о том, как они связаны со святым Ансельмом, святым Бернардом, развитием католической догматики и жизнью Церкви; феодализм, Крестовые походы, цеха, коммуны оказывали влияние на религиозные перемены и становление наций; Данте, строители соборов, живописцы, ваятели, музыканты имели самое прямое отношение к философии, управлению государством, экономике и религиозному благочестию. Можно сказать, что Средние века больше, чем любая другая эпоха в человеческой истории, должны считаться временем единого процесса, состоящего из событий и людей, и это единство следует подчеркивать так же, как силы, двигавшие общество вперед.

Нет надобности упоминать о том, что г-н Адамс исповедует именно такой подход к исследованию Средневековья: он не из тех, кто изучает явления искусства в отрыве от их материальной основы. Он прекрасно сознает, что главное в средневековом искусстве, то, что отличает его от искусства предыдущих и последующих эпох, — это духовный порыв; он мог проявляться и, пожалуй, проявлялся по-разному, иногда случайным образом, но то, что делает Шартрский собор с его витражами, скульптуры Реймса, «Dies Irae», «Окассен и Николетт», «Песнь о Роланде», артуровские легенды великими и неповторимыми, — это не формальное совершенство или верность непреложным канонам, свойственные большому искусству: это особый духовный порыв, который наложил отпечаток на всё то время, энергичный, всепроникающий, двигавший общество вперед, создавший законченную цивилизацию и проявлявшийся тысячью различных способов.

Но, возможно, еще в большей мере, чем осознание удивительного единства средневековой цивилизации, замечательна способность г-на Адамса погружаться в далекое прошлое, мыслить и чувствовать вместе с тогдашними людьми, при помощи своего жаркого дыхания облекать плотью и одеждой мертвые кости, соединять их с отлетевшей некогда душой и возвращать к жизни, так, что читатель не только узнает об их существовании, но и буквально видит их своими глазами. И это не жалкое подобие, создаваемое посредством сомнительных алхимических процедур, не слабый отблеск прошлого, тускло сияющий на этих волшебных страницах, а настоящее погружение в ту эпоху, которое мы претерпеваем. Мы встречаемся с аббатом и его монахами, с крестоносцами и паломниками, идущими к святилищу Михаила Архангела; мы выполняем свой долг перед прекрасными французскими королевами — Бланкой Кастильской, Алиенорой Аквитанской, Марией Шампанской, — сражаясь за них, как верные слуги; мы устраиваем диспуты с Абеляром, Фомой Аквинским, Дунсом Скотом; мы участвуем в заседаниях Суда любви, поем торжественные и звучные каноны Господу, созданные в аббатстве Сен-Виктор; наконец, наши глаза открываются, и по прошествии долгих дней мы преклоняем колени перед Богородицей, оплакивающей Христа, прося ее заступиться за нас, нерадивых, но преданных ей до последнего вздоха молитвенников. Семь веков тают и улетучиваются, словно их и не было, XIII столетие оживает перед нами — нет, не так: мы живем в нем, с его восторгом и беззаботностью, юношеским задором и множеством деяний, детской простотой и открытостью, обыденным, здоровым и всепроникающим благочестием.

И как же хорошо, что мы получаем этот опыт! Он не только делает очень нужное дело, устраняя врожденные и поразительно нелепые предрассудки насчет одной из величайших эпох в истории, — он ободряет и веселит нас. Под его влиянием мы начинаем судить современность и современников по-новому, и довольно нелицеприятным образом — но зато обретаем новые идеалы и жизненные цели. Прожив один день в мире, где построили Шартрский собор, мы начинаем не так радостно, как прежде, смотреть на мир, где появились английская «Черная страна» [1] и американский «Железный город» [2], — но прозреваем новый XIII век далеко впереди и преисполняемся решимости способствовать его приближению.

Но значение книги «Мон-Сен-Мишель и Шартр» не исчерпывается этим: она являет нам средневековое искусство в его непреходящем блеске и объясняет, каким образом оно возникло. Ее уникальность и громадная важность будут понятны любому художнику, независимо от выбранной им области приложения своего таланта. То же самое и с архитекторами: оценив его красоту, силу и поучительность, они, безусловно, отдадут должное Американскому институту архитекторов, избравшему г-на Адамса своим почетным членом за выдающиеся заслуги перед искусством, и выразят ему благодарность за то, что он сделал этот труд доступным для них и принес ему известность во всем мире.

Уайтхолл

Садбери, Массачусетс

Июнь 1913

Предисловие

В одной старой елизаветинской пьесе, а может, поэме, есть такие строки:

…Who reads me, when I am ashes

Is my son in wishes…

(Тот, кто прочтет меня, как обращусь я в прах, —

Мой сын, хотя бы и в мечтах…)

Возможно, в царствование королевы Елизаветы I писатель действительно был в некотором роде отцом для читателя, но в наше время между ними нет таких тесных уз. Большее, чего может ожидать писатель от своих читателей, — того, что они вообразят себя его племянниками, да и то вряд ли. И правда: если писатель достиг известного возраста, то легко заметит, что его племянники как социальный класс вовсе ничего не читают, и известен только один случай, когда племянник читал сочинения дяди. Исключение лишь подтверждает правило: дядей был не кто иной, как Маколей [3], а для того, чтобы донести до нас это обстоятельство, понадобилось два тома. И наконец, «племянник» (nephew) вырывается из ритма, нельзя же сказать: «Who reads me, when I am ashes, is my nephew in wishes».

Всё это, однако, неприменимо к слову «племянница» (niece). Ритм выравнивается, как и фактическая сторона дела. Все знают, что племянницы начинают читать уже в нежном возрасте, порой они читают даже труды своих дядьев. Отношения между теми и другими просты и непринужденны, они могут стать всем или остаться ничем, по воле сторон, как в магометанском, или полинезийском, или индейском браке. Против такой перемены в стихе нет никаких разумных возражений. Да будет племянница!

Итак, нижеследующие страницы написаны для моих племянниц или для тех, кто согласен временно стать племянницей «хотя бы и в мечтах». Помня об условиях для путешествующих по Франции, где гостиницам в отдаленных местах недостает простора и роскоши, давайте считать, что племянница только одна. Другие могут присоединиться к ней, но дяде вполне достаточно для беседы одной, да к тому же она будет слушать куда внимательнее, чем две. А еще единственная племянница скорее, чем две, возьмет с собой фотоаппарат «Кодак» и станет заниматься им, ведь у нее нет других предметов интереса, кроме дяди, а временами ее не будут интересовать ни дядя, ни сама поездка. Не следует заранее думать, что ваша читательница — даже племянница — окажется впечатлительной натурой, но вполне можно предположить, что в руках у нее окажется «Кодак».

Путешествие, подробности которого могут меняться соответственно вкусам, начинается в Нью-Йоркском порту в первых числах июня, чтобы провести всё лето во Франции. Прекрасным июньским утром дядя с племянницей прибывают в Шербур или Гавр, садятся на поезд, идущий через всю Нормандию в Понторсон, где в сумерках туристы едут по шоссе, по пескам или через приливные волны и останавливаются в известной гостинице г-жи Пуляр у Бульварных ворот.

Дядя заводит речь…

Декабрь 1904

Глава I
Saint Michiel de la mer del peril [1]

Архангел любит возвышенные места. Он стоит на вершине башни, венчающей его церковь, с расправленными крыльями и поднятым мечом, внизу, под ним, извивается дьявол, а на его закованной в броню ноге сидит петух — символ неусыпной бдительности. Святой Михаил занимает особое положение и на небе, и на земле: в XI столетии он, похоже, затмил Богородицу из крипты Шартрского собора, а в XIII — прекрасного Христа из Амьена. Архангел стоит за Церковь и государство, стоит с оружием в руках. Он — победитель Сатаны, могущественнейший из всех сотворенных духов, ближайший к Господу. Его место — там, где опаснее всего, и вы найдете его в этом месте. По этой же причине он, пока сохранялась опасность со стороны язычников, был небесным покровителем Франции. Нормандцы, обратившись в христианство, отдали себя под его могучую защиту. Так он стоял веками на своей возвышенности, над Морем опасностей, созерцая волнение бескрайнего океана — immensi tremor oceani: эти слова Людовик XI, объятый приступом поэтического вдохновения, сделал девизом учрежденного им ордена Святого Михаила. Солдаты, дворяне, монархи принялись совершать паломничества к этому святилищу; за ними потянулся простой люд — и тянется до сих пор, примером чему служим мы.

Церковь высится на вершине гранитной скалы, перед ее западным фасадом есть площадка, куда турист должен вскарабкаться первым делом. С края этой площадки ваш взгляд устремляется вниз на двести тридцать пять футов, упираясь в обширный пляж или еще более обширный океан, где катятся волны приливов и отливов, под бескрайним небом, посреди неутомимых вод, — даже мы, туристы, способны понять всё это и прочувствовать без книг и путеводителей; но если перевести взгляд с запада на церковные врата в тридцати-сорока футах от парапета, возле которого мы стоим, становится понятно, что лишь человек восьмисот лет от роду может знать, что´ эта громада резного камня означала для ее создателей, и даже ему пришлось бы научиться чувствовать это. Тот, кто начинает путь в XII век, потеряется в нем, если только не сумеет стать необычайно молодым.

Мы способны на это; это как играть с детьми. Вордсворт, чей практический ум не уступал его бессознательному гению, благоразумно советует приезжать сюда лишь в «теплый сезон», и это действительно лучше всего; но в правильном расположении духа можно «увидеть бессмертное море» и перенестись в наши дни из XII столетия; если двигаться еще дальше, мы разглядим детей, резвящихся на берегу. Наши чувства отчасти атрофировались из-за заточения в черепной коробке, но еще живы — по крайней мере, у стариков, единственных, у кого достаточно времени, чтобы быть детьми.

Мон-Сен-Мишель

Надо достаточно состариться, чтобы быть молодым — насколько это возможно, конечно. С высоты монастырской церкви мы смотрим через залив на Авранш, Кутанс и Котантен — Constantinus pagus, побережье которого, глядящее на нас, очень напоминает новоанглийское. Может быть, между гранитом на одном и на другом берегу нет никакой связи, но связь между народами, живущими там и там, крепка и основательна, как сам гранит. Входя в церковь, мы прежде всего замечаем четыре торжественных ряда колонн на пересечении нефов и трансепта, а если заглянуть в архитектурное описание аббатства, подготовленное г-ном Корруае и остающееся главным источником для всех, кто знакомится с Горой Святого Михаила, мы узнаем, что опоры установлены в 1058 году. Четыре американских туриста из пяти тут же вспомнят единственную знакомую им дату из средневековой истории — год завоевания Англии нормандцами. Через восемь лет после установки колонн, в 1066-м, нормандский герцог Вильгельм собрал сорокатысячное войско в этих краях и на севере Франции, а затем переправил его в Англию, где эти воины в большинстве своем и осели. В течение полутора столетий после этого, до 1204 года, Нормандия и Англия составляли единое государство; нормандский крестьянин мог беспрепятственно въехать в Англию со своим господином, духовным или светским; нормандская женщина, с ее природным умом, следовала за мужем или родителями; нормандцы владели почти всеми английскими фьефами, назначались почти на все церковные должности, заполонили английский двор, создали английское законодательство, и нам известно, что еще на рубеже XIV и XV веков в Англии часто слышалась французская речь: «И по-французски говорила плавно, // Как учат в Стратфорде» [2]. Кое-где еще сохранились имена нормандской знати, и, если приглядеться, окажется, что они остались по преимуществу в далеких, крошечных деревнях, которых не найти на обычной карте; но у простолюдинов не было фамилий, и мы не можем их отследить, хотя на каждого аристократа, чей род всё еще продолжается в Англии или Нормандии, наверняка приходились сотни крестьян. После завоевания Англии Вильгельмом сменилось от двадцати восьми до тридцати поколений — легко сосчитать, что вы могли бы иметь в совокупности двести пятьдесят миллионов предков, живших в XI веке. Всё население Англии и Северной Франции доходило тогда до пяти миллионов, но даже если бы их было пятьдесят миллионов, это никак не отразилось бы на том факте, что в любом человеке с английской кровью есть также нормандская. Если бы мы отправились назад во времени и стали поочередно воплощаться в каждом из двухсот пятидесяти миллионов наших гипотетических предков, то обнаружили бы, что мы предаемся самым удивительным занятиям: ходим за плугом в Котантене или Кальвадосе, выступаем с оружием по призыву своего господина, духовного или светского, участвуем в строительстве церкви аббатства Мон-Сен-Мишель. С крыши собора в Кутансе видны нормандские холмы и леса, фермы и поля — такие знакомые, такие родные, что почти можно поклясться: мы некогда жили в этом или похожем месте, и с тех пор наша жизнь никогда не была такой полной.

Никогда не была такой полной! Ведь в XI веке мы — упрямые, прижимистые, цепкие, практичные, какими, говорят, до сих пор остаются нормандцы, — находились в средоточии всемирного бурления, чего нельзя сказать о наших английских потомках. Мы были частью — и весьма существенной частью — Церкви, Франции, Европы. Львы и Григории X и XI столетий полагались на нас, претворяя в жизнь свои великие реформы. Наш герцог Ричард Бесстрашный в 966 году выгнал с Горы прежних каноников и поселил там бенедиктинских монахов из Монте-Кассино, самых влиятельных в то время. Ричард II, дед Вильгельма Завоевателя, в 1020 году заложил монастырскую церковь и впоследствии помогал аббату Хильдеберту построить ее. Когда Вильгельм Завоеватель в 1066 году отправился покорять Англию, папа римский Александр II стоял позади него, благословляя его стяг. После этого наши нормандские герцоги затмили королей Франции. У нас были дела в Северной Европе, в Анжу, в Гаскони — но не только там. Добравшись до Кутанса, мы поедем в Отвиль, на родину Танкреда, чьи сыновья Роберт и Рожер завоевывали Неаполь и Сицилию, пока на Горе строилась аббатская церковь. В 1066 году нормандцы были вездесущими, и они никогда не отставали от своего времени. Мы были племенем, с которым приходилось считаться. Если вам нужны еще доказательства, помимо военных и политических успехов, посмотрите на наше искусство. Религиозное искусство есть мера глубины и искренности человека; любая пошлость, любая слабость сразу же обнаруживает себя. Если церковь на Горе недостаточно говорит о нормандском характере, давайте задержимся в Кутансе и присмотримся внимательнее. Затем отправимся в Кан и Байё. Оттуда стоит перенестись в Палермо. В 1131 году или около того Рожер начал строительство собора в Чефалу и Королевской капеллы в Палермо; приблизительно в 1174-м его внук Вильгельм начал возводить собор в Монреале. Ни одно искусство, будь то греческое или византийское, итальянское или арабское, не порождало двух типов религиозных сооружений, одинаково прекрасных, возвышенных, впечатляющих и в то же время таких разных: Мон-Сен-Мишель, глядящий на северный океан, и Монреале, высящийся среди апельсинных и лимонных рощ, над Палермо и сицилийскими морями.

Почти до самого конца XII века никто не мог превзойти нормандцев в умении возводить здания и владеть оружием, хотя XIV век оказался столетием Франции, и лучшее, что было создано тогда, стоит на берегах Сены, Марны и Луары; но пока что мы живем в XI веке, арендуем земли у герцога, или епископа, или мелкого феодального князька, получившего имя своего владения — Бомон, Картере, Гревиль, Перси, Пьерпон; по велению герцога он сзывает своих арендаторов, человек десять, не считая челяди, чтобы сражаться в Бретани, или в области Вексен, перекрывающей путь к Парижу, или в Англии, великое завоевание которой начнется через десять лет — величайшая кампания, предпринятая в Западной Европе с тех пор, как Карл Великий и Роланд были разбиты под Ронсевалем за триста лет до этого. Пока что мы добываем гранит для Аббатской церкви и везем его на Гору или грузим в свою лодку. Мы неукоснительно совершаем паломничество на Гору в День ее Архангела, шестнадцатого октября. Вероятно, нас призовет герцог Вильгельм, замысливший поход против англичан, и мы узнаем о том, что Гарольд Саксонский, могущественный граф Уэссекский, пребывает при дворе герцога, будучи его гостем, а вернее сказать, пленником или заложником, и отправится в Англию вместе с нами. На дворе 1058 год.

Всё это время мы стоим на parvis, прицерковной площадке, смотрим на море и пески, которые ничуть не изменились с XI века, и временами поворачиваемся к дверям храма: они pons seclorum — мост, переброшенный через века и соединяющий нас с предками. Теперь, когда мы совершили какую ни на есть попытку настроиться на переход через этот мост, не рухнув при этом наземь от чрезмерной спешки, давайте войдем в церковь и познакомимся с архитектурой XI века. Стены начали возводить в 1020 году, строительство главной башни (или, по крайней мере, ее опор) датируется 1058-м, церковь же закончена в 1135-м. Во Франции найдется совсем немного таких же древних и значительных сооружений, имеющих к тому же точные даты постройки. Возможно, самым близким примером будет аббатство Флёри (Святого Бенедикта на Луаре), стоящее выше Орлеана по течению реки: святилище, обретшее такую же популярность, как и Гора, и приблизительно в то же время. Еще один известный собор расположен в Шартре, но он посвящен Деве Марии, а его западный портал, к которому мы совершим отдельное паломничество, сооружен на сто лет позднее, чем первые стены Мон-Сен-Мишеля, — правда, от него принято отсчитывать историю северофранцузского искусства. «Женское аббатство», ныне церковь Троицы в Кане, датируется 1066 годом; Сен-Сернен в Тулузе, фасад монастырской церкви в Муассаке, Нотр-Дам-дю-Пор в Клермоне, церковь аббатства Везле — все они относятся, по общепринятому мнению, к XII веку. Даже собор Святого Марка в Венеции в 1020 году был еще совсем новым.

А между тем в том же 1020 году нормандское искусство уже показало свой размах. Конечно, девять столетий не пощадили гранит, как и прочие материалы, но гранитные стены аббата Хильдеберта стояли бы нерушимо, если бы аббат не требовал от них слишком многого. Возможно, он требовал слишком многого от архангела, ведь, судя по всему, церковь должна была прославлять могущество последнего. Выступ гранитной скалы, похожий на сахарную голову, возвышается в двухстах сорока футах (73,6 метра) над морем. Аббат решил не срезать его — что дало бы церкви прочное каменное основание, но уменьшило бы высоту скалы на тридцать футов, — а возвести храм прямо на нем, и распорядился устроить фундаменты для стен. Выступ находится прямо под croisée — пересечением нефа и трансепта. На этом прочном основании покоится самая тяжелая часть церкви — главная башня, поддерживаемая четырьмя опорами, которые сохранились до наших дней; но от croisée до парапета площадки на западе аббат велел уложить камни фундамента, а его преемники продвинулись еще дальше; фундамент протяженностью в двести футов заканчивается теперь отвесной стеной высотой футов в восемьдесят, если не больше. Внутри этого пространства устроены разнообразные помещения, и всё сооружение, пожалуй, выдержало бы легкий фасад в романском стиле, обычный для XI века, но в великую эпоху строительства церквей, сто пятьдесят лет спустя, вкусы поменялись, так что аббат Робер де Ториньи, задумав переделать западный фасад, снабдил его двумя башнями. Несомненно, башни были прекрасны, судя по тем, что до сей поры стоят в Байё и Кутансе, но из-за дополнительной тяжести своды начали рушиться, и одна из башен обвалилась в 1300 году. В 1618 году треснул фасад, а к 1776-му пришлось снести не только его, но и три из семи пролетов нефа. От нефа аббата Хильдеберта осталось только четыре травеи.

Непревзойденная мощь XI века обнаруживает себя здесь в полной мере, не только в четырех травеях и в рукавах трансепта, но и — прежде всего — в колоннах средокрестия. Тот, кто даст себе труд оказаться внутри этого раннего образца нормандской архитектуры, навсегда запомнит его особенности. По размерам колонны невелики — правда, всё равно больше, чем требует безопасность конструкции. Длина всей церкви аббата Хильдеберта, измеренная внутри, не превышала двухсот тридцати футов, а ширина центрального нефа составляла всего тридцать два фута, если верить книгам. Неф Женского аббатства, видимо, имел такую же ширину, и, вероятно, ни в том ни в другом не намеревались устраивать каменных перекрытий. Высота дранковой крыши в наивысшей точке равнялась приблизительно шестидесяти трем футам. По сравнению с величайшими церквями XIII столетия здание выглядит скромным. Но для нас важен не размер. Его стиль — это отправная точка для наших последующих странствий. Вот она, первая церковь XI века, которую вы видите! Какой она вам представляется?

Слишком серьезной и слишком простой, не так ли? Юноши и девушки редко ценят ее по достоинству, предпочитая готику, хотя здесь есть и ее элементы — там, на хорах, если посмотреть через прекрасную нормандскую аркаду. Вероятно, эти молодые люди правы именно ввиду своей молодости, но те, кто прожил долго и устал, те, кто хочет отдохновения, те, у кого уже не осталось устремлений и честолюбивых порывов, те, чья жизнь напоминает обрушившийся свод, остро ощущают заключенные в ней покой и сдержанность. Невозмутимая мощь изогнутых линий, прочность колонн, служащих надежными опорами, гармоничные пропорции и даже приглушенный свет, ничего показного, натужного, обдуманного — это искусство удовлетворяет их, как никакое другое. Они приходят сюда, чтобы отдохнуть после долгого паломничества: колыбель, из которой вышли их предки и в которую они возвращаются для отдыха. Но и здесь им не суждено обрести глубокий покой.

Действительно, если вглядываться в церковь дольше, начинаешь сомневаться, что она вообще проникнута спокойствием, и думать, что это, может быть, самая беспокойная на свете архитектура. Примостившись на оконечности резко обрывающейся скалы, Воинствующая Церковь вместе со своим рвущимся вверх Архангелом возносится высоко над миром и чуть ли не грозит самим небесам. Заложенная в ней идея тем сильнее и беспокойнее, что церковь Святого Михаила окружена и защищена миром и обществом, над которыми она возвышается, так же как герцог Вильгельм — своими баронами и их рыцарями, на которых полагался. Ни святой, ни герцог не терзались сомнениями относительно своей миссии. Церковь и государство, душа и тело, Бог и человек — всё едино в Мон-Сен-Мишеле, и все они призваны сражаться, каждый по-своему, или охранять друг друга. Ни Церковь, ни государство не имеют ничего общего с ученостью, грамотностью, даже со строгой догматикой. Мы вовсе не видим здесь Троицы, почти не замечаем Девы и Христа — только Архангела и Бога в их единстве. Мы почти не руководствуемся логикой, наша вера проста, но мы полны энергии. Мы не можем делать многое из того, что делается в Византии, средоточии цивилизации, но можем сражаться и строить церковь. Безусловно, мы думаем в первую очередь о Церкви, во вторую — о нашем земном господине и лишь в последнюю — о своих личных делах, которые из-за этого порой страдают; но дела Церкви и государства — тоже наши, и в этом убеждении мы заходим очень далеко. Наша церковь на Горе проникнута честолюбием, беспокойством, стремлением поразить людей; еще более честолюбиво желание покорить Англию, снедающее герцога; но это мелочи по сравнению с тем взрывом, который произойдет при жизни следующего поколения, и Мон-Сен-Мишель воплощает всё это сразу.

Если видеть в архитектуре выплеск энергии, мы можем однажды сравнить Мон-Сен-Мишель с Бовэ и извлечь из этого сравнения мораль, которая соответствует нашему умонастроению; однако для начала отметим, что в XI веке Церковь могла быть простодушной и неученой, но ни в коем случае не была дешевой. Ее самоуважение заслуживает отдельного слова, ибо оно отражалось в искусстве очень недолгое время. Мон-Сен-Мишель, несмотря на изысканную, замысловатую кладку галерей, сложен из гранита. Крипты и подвалы выстроены так же прочно, как и то, что находится на виду. Позже, побывав в Шартрском соборе — который относится преимущественно к XII веку, — вы столкнетесь с той же небывалой добротностью: он построен из самого прочного и тяжелого камня, имевшегося в пределах досягаемости, нет ни одного блока, который бы осел или сдвинулся; и крипта может соперничать с самой церковью. В XIII веке так уже не строили. Великие соборы после 1200 года — это сплошная экономия, если не что похуже. Всё удешевилось, как случается всегда.

Возможно, собор понравился бы вам больше, будь он менее серьезным, менее героическим, менее воинственным, в большей мере «буржуазным», как говорят французы, точно так же как стиль Людовика XV может понравиться больше, чем стиль Людовика XIV, — мадам Дюбарри, а не мадам де Монтеспан, — ибо у каждого свой вкус, и хороши все стили, которые развлекают нас; но мы начали с самого раннего, чтобы затем мало-помалу двигаться в сторону современности и остановиться там, где вы предпочтете, — и поэтому мы должны понять, хотя бы отчасти, какую энергию излучает нормандское искусство, или излучало бы, если бы его создатели мыслили в наших категориях. Единственное слово, описывающее нормандский стиль, — французское слово «naïf». Словарь Литтре указывает, что «naïf» происходит от «natif», как «vulgar» от «vulgus», точно всему местному свойственна простота, а заурядность неизменно вульгарна. Эти производные значения были неведомы XI веку. Наивность приравнивалась к естественности, вульгарность — к грубости. Нормандская наивность по своей сути не отличалась от бургундской, гасконской или ломбардской, но средства ее выражения были несколько иными, как вы увидите во время путешествия на юг. По усеченной церкви Мон-Сен-Мишеля трудно судить о чем-либо. Нет даже оригинального фасада, так что нам придется остановиться в какой-нибудь нормандской деревне — Тане или Уистреаме, — чтобы найти западный фасад, достойный аббатства, и всё равно любой из них будет более серьезным, воинственным и приземленным, чем у романских церквей дальше к югу. Кроме того, в Мон-Сен-Мишеле рухнула центральная башенка, или фонарь, — главная отличительная черта нормандских церквей; заменой послужит та, что есть в Серизи-ла-Форе, или в Лесе, или в Фалезе. Мы еще поговорим, и немало, о фонарях нормандских церквей, об особой мощи, которую они выражают. Еще больше мы будем говорить о двух башнях, обрамляющих западный фасад этих церквей, но большинство их возведено в XII веке, и мы далеко отъедем от Кутанса и Байё, путешествуя от flèche до flèche — от шпиля до шпиля, — пока не доберемся до шпиля всех шпилей в Шартре.

Целая глава нашего труда будет посвящена апсидам XI века, но здесь, в Мон-Сен-Мишеле, хоры аббата Хильдеберта повторили судьбу нефов и башни. Строя восточную часть церкви, он проявил еще больше смелости, чем при сооружении западной, и хотя хоры простояли четыреста лет — достаточный срок для любой постройки, — фундамент в конце концов не выдержал, и они обрушились в 1421 году, посреди Столетней войны, оставаясь в руинах до 1450-х. Затем хоры были отстроены заново, став памятником завершающего периода готики, и теперь, стоя у западных дверей и глядя на церковь, вы можете видеть, что в ней отражаются два рубежных этапа в истории средневековой архитектуры — ранненормандский и позднефранцузский. Сквозь романскую аркаду 1058 года вы видите пышные позднеготические хоры, достроенные в 1521-м. Обе эти части разделены между собой полутысячелетием, но удачно сочетаются друг с другом. Готика мирно почила во Франции. Хоры очаровательны, — куда очаровательнее нефа, так же как прекрасная женщина очаровательнее немолодого мужчины. Не стоит спорить о разновидностях красоты, если и мужчина, и женщина явно довольны, всё еще любят друг друга и любуются друг другом, находя опору в крепкой вере; нельзя, однако, не заметить в переходе от раннего стиля к позднему, что как бы ни было сильно очарование дамы XVI столетия, в нем нет и следа наивности, присущей мужчине XI века, — ни малейшего! Простое, серьезное, молчаливое достоинство и энергичность XI века ушли. Их место заняло нечто более сложное: изящное, полное самосознания и риторики, прекрасное, как самая совершенная риторика, ясная, четкая, последовательная; цветистость ажурной резьбы граничит с вычурностью.

Крипта того же времени, устроенная под церковью, пожалуй, еще более изысканна и — хотя бы ввиду своего серьезного облика — дерзко становится в один ряд с романскими частями; но у нас нет времени на заход в XVI век, нам сперва надо освоить азы французского искусства. Только глубоко погрузившись в XI столетие, можно понять следующее, и даже проведя не один год в XII веке, мы обнаружим, что XIII век — вещь в себе, что его красота во многих случаях не была унаследована никем, более того, что порой от нее прямо отказывались. На Горе — в том, что касается архитектуры, — мы не выйдем за пределы XI века. Мы осмотрим романские постройки в Кане, поднимемся вверх по Сене до Иль-де-Франса, затем проследуем вдоль Луары и Роны, на юг, ставший колыбелью этого стиля. Остальные сооружения, воздвигнутые в XI столетии, на Горе были уничтожены или перестроены, единственное исключение — великолепная крипта под хорами, прозванная Гро-Пилье, которую мы только что оставили позади.

Если верить г-ну Корруае, там, в тесном пространстве между великими строениями XII века и многочисленными чудесами XIII века, сохранилась старая трапезная XII столетия: ее оставили, так как она служила для прохода из одной группы зданий в другую. Под ней располагается кухня времен Хильдеберта. Вверху, на том же уровне, что и церковь, был монашеский дормиторий. Главные фасады этих сооружений XI века смотрели на север и на запад; постройки стояли неподалеку от нынешней площадки. Нижние уровни строений, оставшиеся от Хильдеберта, служили опорами или контрфорсами для церкви, а значит, они древнее нефа и даже, вероятно, столпов средокрестия 1058 года.

Хильдеберт замыслил их в 1020-м и скончался, успев так далеко продвинуться в исполнении своих планов, что начатое им без труда завершил аббат Ральф де Бомон, выбранный герцогом Вильгельмом в 1048 году «более за свое высокое происхождение, нежели за свои заслуги». Ральф де Бомон умер в 1060-м, и на смену ему пришел аббат Ранульф, которому особенно благоволила герцогиня Матильда, Вильгельм же относился к нему с большим уважением. Перечень имен показывает, как много значило это место для общества. Обязанности аббата включали в немалой степени общение с гостями. Гора была одним из знаменитейших святилищ Северной Европы. Можно быть уверенным, что все известные в Нормандии особы ночевали здесь и, если г-н Корруае прав, обедали в этом самом зале между 1050 годом, когда зал впервые стал служить такой цели, и 1122-м, когда отстроили новые аббатские покои.

Насколько монашеские правила ограничивали светские обычаи, насколько эти правила соблюдались могущественными светскими властителями? Пусть в этом разбираются, если могут, любители старины; но в целом XI столетие не отличалось особой строгостью нравов, а бенедиктинские правила всегда были мягкими до ужесточения дисциплины цистерцианцами и святым Бернардом около 1120 года. И даже тогда в Церкви совсем не чуждались светской поэзии и простонародных вкусов. Что до пьес, то почти все они сочинялись ее служителями, а мистерии и миракли, разыгрывавшиеся под ее покровительством, часто не содержали ничего религиозного, кроме самого факта чуда (miracle). Величайшая поэма XI века — «Песнь о Роланде», и ее Церковь тоже в каком-то смысле присвоила себе. В Шартре мы найдем Карла Великого и Роланда, дорогих Деве Марии. Приблизительно тогда же далеко отсюда, в перуджийском Ассизи, сам святой Франциск — больше всех западных людей приблизившийся к тому, чтобы стать воплощением божественной сущности в восточном понимании, — хвалил французские романы и находил себя в «Песни о Роланде». Мон-Сен-Мишель и «Песнь о Роланде» почти неотделимы друг от друга. «Песнь» в поэзии — то же, что Гора в архитектуре. Без «Песни» не понять чувства, которое люди XI века вложили в церковь Архангела. Пожалуй, на протяжении нескольких столетий не было ни одного дня и уж точно — ни одной недели, когда отрывки из «Песни» не пелись бы или не читались на Горе, и если есть место, где она в наибольшей мере чувствует себя как дома, то вот оно — старая монашеская трапезная.

Глава II
Песнь о Роланде

Многие паломники, отправляющиеся на Гору,
Спрашивают многое и имеют право знать,
Как была основана церковь,
Построена и возведена.
Те, кто рассказывает им историю,
Которую паломники просят поведать,
Делают это плохо, ошибаются
Во многих местах и сбиваются.
Чтобы сделать ее понятной
Для тех, кто не знает грамоты,
Один ученый человек перевел
Всё с латыни и изложил
На новом романском языке,
В большой тайне от своего аббатства.
Это молодой монах с Горы;
Да отведет ему Бог место в Своем царстве!
Его зовут Гийом де Сен-Пер —
Я вижу, что так написано в этой книге.
Во времена Робера де Ториньи
Был создан и придуман этот роман.

Этими стихами начинается «Роман Мон-Сен-Мишель», и если слегка подправить орфографию, они будут читаться так же легко, как Вольтер, легче, чем Верлен, — почти как детский стишок; но туристы не должны останавливаться, чтобы расчистить себе дорогу или убрать камни, их надобно переносить через неудобные места, даже когда неудобство равно красоте. Перевод есть зло прежде всего потому, что человеку, которому интересна средневековая архитектура, интересен и средневековый французский, а тем более — средневековый английский. Язык этого «Романа» был литературным языком Англии. Гийом де Сен-Пер был подданным Генриха II, короля Англии и Нормандии; его стихи, как и стихи Ричарда Львиное Сердце, — памятники английской литературы. До сего дня их балладная метрика больше подходит английскому языку, чем французскому; даже слова и идиомы — скорее английские, чем французские. Тот, кто отважно приступит к ним, обнаружит, что «veirs romieus» струятся, как баллада, выпевая свой особый смысл и мало заботясь о том, точен этот смысл или нет. В переводе, конечно, будет много грубых ошибок, но главная ошибка — это стараться уловить не факт, а чувство. Если уж надо переводить, давайте для начала попытаемся передать всё буквально, держа в уме, что совершенно неважно, добьемся ли мы успеха. Искусство XII века не было «точным», а тем более «прециозным», как знаменитые мольеровские жеманницы XVII века.

Сочиняя стихи, юный монах Гийом, уроженец нормандской деревушки Сен-Пер близ Гранвиля, которую видно с Горы, не намеревался сотворить нечто исключительное. Обычным людям рифмованные строки нравятся больше прозы, даже когда там и там говорится об одном и том же, точно так же как кривая нравится больше прямой, а синий цвет — больше серого; но, помимо того, что диктует чувство, они выбирают рифмованный текст из практических соображений: он запоминается лучше прозы. Тогда библиотеку приходилось держать у себя в голове.

Эти строки, которыми начинается поэма, ценны тем, что сообщают нам имя и дату. Аббат Робер де Ториньи правил Горой с 1154 по 1186 год. Когда мы попадем в это время, нам придется перемещаться между Мон-Сен-Мишелем и Шартром, но пока что поспешим назад, к Вильгельму Завоевателю и «Песни о Роланде». Гийом де Сен-Пер оказался здесь случайно — только из-за данного им красивого описания ежегодного паломничества на Гору. Считается, что приблизительно такую картину он видел каждый год в День Архангела и что этот обычай существовал со времен обращения нормандцев в христианство (912 год):

День был ясным, без сильного ветра.
Девы и юноши
Все пели стихи или песни.
Даже старики возвращались, напевая.
Все выглядели счастливыми.
Те, кто ничего не знал, пели: «Ура!»,
«Да поможет Бог!» или «Бог с нами!».
Там, где они шли,
Жонглеры доставали свои скрипки,
Наигрывая песни и мелодии.
 
Погода была хорошей, радость была огромной.
Лошади, маленькие и большие,
И вьючные животные,
Которые шли по дороге,
Ведомые паломниками,
Ржали повсюду
От великой радости.
Даже в лесах пели
Все птицы, большие и маленькие.
 
Быки и коровы мычали
На выпасе в лесах.
Рога и трубы,
Флейты и шалмейки
Звучали так, что горы
И равнины отзывались эхом.
Как прекрасны были тогда луга,
Леса и поляны!
В тех местах раздавались такие звуки,
Словно олени звали друг друга.
 
Вокруг холма в лиственном лесу
Разбили палатки;
Вдоль дорог поставили лавки.
Было много разных сортов вина,
Хлеба и выпечки, фруктов и рыбы,
Птиц, печенья, дичи —
Везде были товары на продажу
В изобилии для того, кто мог заплатить.

Если вы недовольны этим переводом, любой специалист по французскому языку любезно сделает для вас более совершенный, ведь мы не изучаем грамматику или археологию и можем ошибаться в таких вещах, если это позволит нам свободнее улавливать суть искусства. Еще лучше обратиться к Чосеру, написавшему «Кентерберийские рассказы» два века спустя:

Когда Апрель обильными дождями
Разрыхлил землю, взрытую ростками, <…>
Тогда со всех концов родной страны
Паломников бессчетных вереницы
Мощам заморским снова поклониться
Стремились истово; но многих влек
Фома Бекет, святой, что им помог
В беде иль исцелил недуг старинный,
Сам смерть приняв, как мученик безвинный [3].

Наши предки, насколько мы можем заглянуть в глубь веков, всегда питали страсть к паломничествам. Не менее тысячи лет они были главным их удовольствием и до сих пор не отошли в прошлое. Чтобы прочувствовать искусство Мон-Сен-Мишеля и Шартра, мы должны сделаться паломниками, подобно им; но сейчас нам интересен не столько паломник, сколько забавляющий его менестрель — jugleor, или jongleur, который везде был как дома: в каждом аббатстве, замке, усадебном доме и храме. Jugleor стал jongleur’ом и выродился в street-juggler’а — уличного артиста; слово minstrel, или menestrier, очень рано сделалось ругательным, обозначая теперь что-то вроде «подлеца»; само же занятие с самого начала вызывало общественное осуждение, как позже — профессия певички из мюзик-холла или танцовщицы; но в XI веке, а может, и до того, жонглер, видимо, был поэтом и сам слагал песни, которые пел. Великое множество поэтических произведений, известных как «жесты» или chansons de geste, по всей вероятности, сочинялись и исполнялись безымянными французскими гомерами; из всех мест в различных провинциях, где преобладал французский язык в виде его многочисленных диалектов, Мон-Сен-Мишель, наверное, пользовался особой любовью жонглеров, не только потому, что толпы паломников обещали верный кусок хлеба, а порой и серебряную монету, но и потому, что святой Михаил был небесным заступником всех воинов, чьи подвиги воспевались в chansons de geste. Гийом де Сен-Пер был священником-стихослагателем; он не был менестрелем, а его «Роман» не представлял собой chanson, ибо его читали, а не декламировали наизусть; другое дело — «Песнь о Роланде» [Chanson de Roland].

Это относится также к современникам и соперникам Гийома, как и его предшественникам, исполинам нормандско-английской словесности. Вас (Wace), автор рифмованной истории нормандских герцогов — «Романа о Ру», или «Романа о Роллоне», — считающийся английским классиком первого ряда, был каноником в Байё, Гийом де Сен-Пер — каноником в Мон-Сен-Мишеле. Его соперник Бенуа (Benoist), создавший известную хронику с описанием тех же событий, тоже был историком, а не певцом. В те дни литература равнялась стихосложению; французская проза пока еще не отличалась изяществом; но изящная поэзия XII века в каком-то смысле так же далека от большого стиля XI столетия, как Вергилий — от Гомера.

Гийом де Сен-Пер повествует нам о паломничествах и жонглерах, которые существовали по меньшей мере за двести лет до него и никуда не делись через двести лет после него. Из всех двухсот пятидесяти миллионов наших гипотетических предков, которые совершали паломничества в середине XI века, два человека, скорее всего, заинтересуют вас больше остальных — после восьми прошедших столетий: это Вильгельм Нормандский и Гарольд Саксонский. Благодаря творениям Гийома де Сен-Пера, Васа, Бенуа и самому прелестному из всех литературно-изобразительных памятников — гобелену из Байё, вышитому по велению королевы Матильды, — мы можем реконструировать ход такого паломничества: он будет исторически достоверным, как битва при Гастингсе, и художественно правдивым, как церковь Аббатства.

В «Романе о Ру» Васа говорится, что после смерти отца Гарольда, эрла Уэссекского, 15 апреля 1053 года Гарольд решил добиться свободы для двух заложников, брата и кузена, которых Годвин вручил Эдуарду Исповеднику в залог своего добропорядочного поведения; Эдуард же отослал их к герцогу Вильгельму, под его надежную охрану. Повествование Васа основано на других, более древних, источниках, и о его точности ведутся жаркие споры, но, видимо, следует считать несомненным то, что Гарольд направился в