1
Наступила весна, долгожданная и неоднозначная. Для города и его горожан — время, когда гуманное правительство, каковым считают себя его представители, чиновники и бюрократы, подгоняет главные часы вороватым, но привычным для всех нас образом: стрелка циферблата, обгоняя и прошлое, и настоящее, преодолевает пару делений как одно, что приносит барыш работодателям, под которыми прогибаются, как камердинер в былое имперское время перед волей своего господина, так и те самые бахвальные чиновники-фанфароны и бюрократы-фанфароны в нашу пору. Такая афера проворачивается ежегодно и воспринимается как обычай. За его пределами — время, когда страдальцы, наивные простолюдины, радуются солнцу, простирают ввысь, к его направленным лучам, свои пыльные и грязные длани, как вешние растения или стадо животных, чтобы отблагодарить его и просить, молясь, на грядущий урожай: «Не обдели и нас, нашу землю, Боженька, дай хорошие посевы, пусть и наши копны да снопы будут таких величественных размеров, что придется скирды хранить и вне гумна», — говорили они, мужики-батраки; бабы в свою очередь молились на качественную, высокосортную пряжу, приговаривая: «Не обдели и наших, Боженька, овец, пусть шерсть их будет в этом году как никогда прежде благотворна» — как бы пытались замолвить за них словечко, а у самих на пальцах, жилистых и потрескавшихся, стигматы: следы страданий, каторги, мозолей и впитавшегося во взбухшие жилы пота.
С наступлением весны, в частности месяца нисана, начались и радовавшие всех без исключения тёплые вечера, приятные телу. И там, где чайки собираются в громадные стаи, чье белое полотно заполняет весь сизый небосвод, превратно заставляя верить, что человеческий взор привык и стал восприимчив к ангельскому свету, но вдруг, не успеешь оглянуться, как они резко разлетятся и уже хаотично парят по разные стороны, как бы предчувствуя приближение опасности, вскоре покидая прибрежные бухты, — в ту пору, в один из таких поздних вечеров брел юноша, то ли белолицый, то ли, из-за сгустившегося мрака, казалось, темнолицый — нельзя было толком разглядеть, ни зги не было видно, — с выбритыми щеками и подбородком, стройного роста. Он с трудом оторвался от людской толпы, в отражении которой самые отбитые, опасные обществу, принимались за прилежных и вовсе нормальных. Гениев в толпе провозглашает в сумасшедших, что и произошло с Александром Андреевичем Чацким.
Повесил голову и бредет; разум его, мягко говоря, находился в арьергардном состоянии, как, впрочем, и он сам. Мысли, редкие и туманные, перетекали в необдуманные активности (например, он мог себе позволить какой-то отрезок пройти как на ходулях или в приседе на одной ноге, как цапля), пока он, зевая, что окаймляло просторы глухим эхом, тащил вялые ноги по узкой, поросшей ивами и тамарисками, свешивающимися над головой, как смерть с косой, проселочной дороге, которая, как он себя убеждал с начала пути, давно ему знакома и верно выведет его к родительскому дому. Тут юноша намеревался благополучно переночевать. Он был сильно, невозвратно пьян, да так, что на лице выступила испарина, как будто он агонизировал в предсмертном бреду; далее приведу доказательства к своему тезису.
В действительности дело обстояло совсем иначе: после некогда суровой грозы свежий запах петрикора так подействовал на и без всего легкомысленную его головушку, да для пущей важности не трезвевшую целый день от ночного ухарства, что он вдруг наутро вразумил крайне нелепую метаморфозу как «родительский дом». Абсурд. Предрассудки. Галлюцинации. И не более. Ведь он давно сирота, точнее, признан таковым — где находятся его отец и мать, неизвестно. По одной версии они живы и лечатся в родном городе в доме престарелых, по другой — их останки незаконно захоронены под мужским монастырем Святого Франциска, где они гниют у устья реки, никому не мешая.
Тем временем юноша упорно продвигался по вымышленному маршруту, цепляясь за свой план, как неумелый всадник постукивающими ногтями в гриву каурого жеребца, хоть безжизненный и опустошенный, что глумило его фантазию. Он отбивал старательно нудный, целенаправленно монотонный и избегающий кульминации ритм, в роли инструмента используя свой заостренный каблук туфли, налакированный до такой степени скрупулезно, что натурально поблескивал тафтой. Постепенно наш юный мечтатель погружался в края воспоминаний, где слышал отдаленную колыбельную, похожую на ту, что сочинил сейчас, сказки и сплетни, мягко и ласково слетающие с уст молодой женщины, чья фигура склонилась над кроватью, загородив младенца от всех гроз. Разумеется, это была его мать. Словом — жил прошлым, в котором проще, беззаботней, и чувствовал себя ложно свободным.
