Читать бесплатно онлайн книгу  Что-то было

автор Ксения Шаманова

Оглавление

Горе тому, кто любил только тела, формы, видимость! Смерть отнимет у него всё. Учитесь любить Души, и вы найдёте их вновь.

Виктор Гюго

Часть 1

1. Исцеление

За спиной послышались осторожные шаги. Он не обернулся: всё равно знал, кто идёт по мокрой траве, примятой вечерним дождём. Идёт, даже не надев обувь. Хотел сделать вид, что не слышит. Якобы его не волнует ничего, кроме этого высокого неба, раскинувшего гигантские крылья над головой.

К Острову приближалась ночь — прохладная и звёздная. Звёзды-звёзды, сколько в вас очарования!.. Разве вы не души новорождённых ангелов? V считал их перед сном и засыпал, так и не узнав точного количества. Да и кто, чёрт возьми, способен сосчитать всех этих шаловливых проказников? Чересчур уж изобретательные и резвые.

Когда непривычно холодная рука коснулась стриженого затылка — прежнее притворство утратило смысл. Он вытянул ноги, обутые в старенькие кеды с разноцветными шнурками, и с показным безразличием протянул:

— Какая чудная ночь.

J ничего не ответила, а только села рядом и запрокинула голову. Всегда такое далёкое и недостижимое, небо казалось ей теперь обманкой, всего-навсего декорацией для низкопробного уличного спектакля.

V повернулся к ней и в ту же секунду пожалел, что всё это время вёл себя так опрометчиво и по-детски. С тех пор как они виделись в прошлый раз (а это могло быть только вчера и ни днём раньше), что-то в ней изменилось. Капризно-неуловимое и вместе с тем слишком важное, чтобы закрывать на это глаза.

Он знал: она никогда не бывает одинаковой. Вместо длинных золотистых волос, вьющихся на концах, — стрижка под мальчика с падающей на лоб чёлкой. Оливковые глаза стали почти карими, с огненными зрачками-пятнышками. На шее нет ни привычно завязанного бантом платка, ни маленького шрама в виде полумесяца. И всё-таки он узнавал её каждый день, какие бы очертания ни приобретало это переменчивое лицо; узнавал благодаря уникальному свечению. Она и вправду казалась V яркой звездой, играющей в прятки с самой Вселенной. Но как бы ни пыталась скрыться, упрямый наблюдатель всегда её находил. Вот только теперь свечение стало холодным и тусклым. Хотелось закрыть глаза или отвернуться.

— У тебя сегодня волосы отливают перламутром, — тихо сказала она, глядя даже не на него, а сквозь, как если бы он стал прозрачным пятном, — и с руками что-то не то. Никак не могу сосчитать пальцы… так, чтобы стало пять.

V знал: он, как и все жители Острова, способен менять внешний облик, но не сам по себе, а только в чужих глазах. В этом мире всё зависит исключительно от смотрящего: кто-то назовёт тебя писаным красавцем, а кому-то ты покажешься редкостным уродцем. Кому угодно, но не J. Она считала его самым привлекательным на всём Острове.

— Ты устала, дорогая. Тебе нужно выспаться.

В голосе звякнули безобразные, фальшивые ноты. Словно музыкант, игравший на скрипке, неловко задел струну. J всё поняла — никто не мог обмануть её чувствительный слух. Она всегда слышала музыку прежде, чем та зарождалась.

Пододвинулась ближе и накрыла ладонью его руку. Он вздрогнул, получив разряд электрического тока, и отшатнулся. С минуту они молча смотрели друг другу в глаза, боясь растревожить пугливую тишину. В огненных зрачках появился зловещий блеск, в волосах — несколько седых прядей, нижняя губа задрожала. Кожа бледнела, приобретая нездоровый пепельный оттенок, а на щеке вдруг возникла маленькая чёрная точка, похожая на родинку. V зажмурился, пытаясь вернуть J румянец и каштановые волосы, но ничего не вышло. Он больше не мог вспомнить лицо, которое, казалось бы, выучил наизусть. Свечение вокруг телесной оболочки заметно потемнело и замигало, как фонарик, издающий сигнал SOS.

V потёр воспалённые веки — он хорошо помнил это чувство. Глаза болели и слипались точно так же, когда исчез его дорогой учитель — единственный друг, с которым он до некоторых пор не разлучался. Его красота рассеялась, потеряв прежнее свечение, а на губах застыла виноватая улыбка.

— Значит, ты понял.

— Нет…

— Меня скоро не будет.

— Ни за что!

Он вскочил на ноги и обхватил голову, как делал всякий раз, когда пытался найти выход. Только не J. Если она его оставит, что же тогда будет? Нет, этого не случится. Ему говорили совсем другое. Ему обещали!.. Она такая же, как он. Такая же…

— Слёзы. Я вижу, как ты плачешь, — сказала J, с каждым словом отступая всё дальше. — Я не хотела говорить тебе, но так нужно. Писатель сказал, это моё последнее рождение. Если, конечно, всё пройдёт гладко.

— Писатель! — поморщился V. — Да что знает этот дилетант?

Глаза J округлились, и она прикрыла рот худыми ручонками. Кожа казалась совсем прозрачной.

— Пожалуйста, не говори так!

Спрятала сцепленные в замок пальцы за спиной и выдохнула — всё ещё не могла прийти в себя от услышанного. Никто из жителей Острова не решался роптать на Писателя. И как это V посмел высказать вслух такие кощунственные слова?

Свечение стало совсем тусклым. J увидела сжатые в кулаки руки и заморгала чаще в надежде смахнуть видение, как соринку, попавшую в глаз. Тщетно — ей не хватало сил, да и дышать с каждым разом всё тяжелее. V услышал прерывистые хрипы и закричал, чтобы только заглушить этот беспомощный звук, совсем не подходящий её музыкальной натуре. Чтобы заглушить сдавленное и ненужное «прощай», которое бы всё равно не принял.

Он сорвался с места и побежал, черпая силы из голодной обиды и злобы — дикой, почти первобытной. Ворваться в хижину Писателя и всё высказать, — всё, с чем так долго приходилось мириться. Всему есть предел, и J он ни за что не отдаст. Пусть этот словоблуд пишет другую историю. Ведь для него это, по-видимому, обыкновенное развлечение. Жители Острова должны иметь право выбора. Особенно такие, как V, которым предначертано остаться здесь навсегда.

Он остановился, вздрогнув от чьих-то оглушительных рыданий. V ещё никогда не слышал ничего подобного. Чтобы временный житель Острова так убивался… Такие чувства здесь обычно притуплялись, если только не происходило что-то из ряда вон выходящее. Как в случае с V, который вообще не умел контролировать переполнявшие время от времени эмоции. Даже сам порой удивлялся: может быть, его отправили на Остров по ошибке? Или же так происходит со всеми Вечными? V, к сожалению, ещё не доводилось встречаться с такими же, как он сам. Впрочем, ему всегда казалось, что J — одна из них. Возможно, просто хотел верить в выдуманную наскоро правду.

V остановился, приглядевшись к размытому пятну с грязным, бледнеющим свечением. Потихоньку начали появляться руки и ноги — прижатые к груди колени в чёрных джинсах, а затем и взлохмаченные каштановые волосы с сединой на висках. Несчастный прятал заплаканное лицо и ёжился, пытаясь уменьшиться в размерах. С каждой новой тирадой, извергаемой слабыми лёгкими, свечение тускнело. Казалось, ещё немного — и погаснет совсем, а это могло значить только одно.

V сел напротив страдальца и узнал в нём изгоя и отшельника I. Жители Острова обходили его стороной: каждый видел в нём самого отвратительного урода, какого только могло представить их воображение. Но прямо сейчас V наблюдал перед собой лишь весьма несчастное существо, взывающее о помощи.

— Что с тобой случилось? — спросил, положив руку ему на плечо. Но точно такой же разряд электрического тока, который исходил прежде и от J, заставил отшатнуться. V заглянул в пустые косящие глаза I:

— Ты что, не хочешь рождаться?

I, не привыкший, что с ним кто-то разговаривает, покачал головой. Его лицо изменилось, покрывшись морщинами, как старыми детскими шрамами.

— Послушай, я был бы счастлив, окажись сейчас на твоём месте, — не выдержал V.

И как можно сидеть тут и рыдать из-за собственного рождения? Разве это не уникальная возможность? Вот если бы и он мог последовать за любимой J!

В глазах I зажёгся хищный огонёк. Он повернул к V преображённое, точно помолодевшее лицо.

— Я слышал, что это возможно. Если попросишь у Писателя, — раздался его сдавленный, скрипучий голос.

— Ты меня не обманываешь? Ты и впрямь в этом уверен? — V снова вскочил на ноги, не в силах усидеть на одном месте. В груди что-то булькнуло, а кожу защекотали мурашки, которые и обнадёживали, и предвкушали новую жизнь вместе со своим неугомонным хозяином.

I фыркнул, как рассерженный кот, вымазавший нос в сметане. V как-то приручил одного такого с голубым свечением, пока и его не забрало Небо.

Это несправедливо. Почему всегда рождаются те, кто не хочет рождаться? Те, кому лучше остаться здесь, ни в чём не нуждаясь? И наоборот. Такие, как он, вынуждены томиться в ожидании чуда, предназначенного для других. Когда J уйдёт, все её воспоминания о жизни на Острове сотрутся, в то время как он продолжит существование с огромной дырой внутри. Ещё никто из его давних знакомых не вернулся. Может быть, они попали на другой берег или… V зажмурился и покачал головой. Нет, он не позволит J исчезнуть. Возьмёт хижину Писателя штурмом, но не позволит этому произойти.

Однако его решимость немного поколебалась, как только он ворвался в скромное жилище хозяина Острова. За широким деревянным столом сидела, выпрямив спину, красивая женщина в лиловом, доходящем до колен сарафане. Её пальцы смиренно лежали на клавишах печатной машинки и будто ждали сигнала. V понял, что эта хрупкая красавица и есть та самая Муза, о которой с восторгом рассказывали жители Острова. Говорят, тот, кто хотя бы раз видел её воочию, уже не мог оставаться прежним — воспоминание об этой ангельской улыбке и нежном, певучем голосе лишало его сначала сна, а потом и рассудка.

V, не закрывая рта, превратившегося в букву «о», перевёл взгляд на Писателя. Он стоял в углу, прислонившись к стене, и держал в руках кофейную кружку. Половину его лица скрывала чёрная маска. По-видимому, Писатель собирался что-то продиктовать жене, которая не смела покидать его во время творческого процесса, но капризное вдохновение всё никак не приходило. Из-под стола красноречиво выглядывали скомканные бумажные листы.

— Как ты, чёрт тебя возьми, посмел сюда заявиться? — по открытой половине лица Писателя пробежала судорога. Он поставил недопитый кофе на краешек стола и скрестил руки на груди. Длинные рукава его чёрного балахона с явной угрозой закачались в воздухе.

— Не надо так с ним, дорогой, — вступилась за гостя Муза, откинув назад длинные светлые кудри. На первый взгляд могло показаться, что эта прелестная фея и безобразный демон совсем не подходят друг другу, но от внимания посетителя не ускользнуло их одинаковое свечение. Тёплое, ярко-жёлтое, точно полуденное солнце, и как-никак успокаивающее.

Когда Муза взяла гостя за руку, ему стало так спокойно, как никогда прежде. Все сегодняшние волнения и мысли на минуту представились выдумкой, глупостью; он лениво зевнул и прикрыл глаза, наслаждаясь упоительным обманом.

Нет-нет-нет! V высвободил запястье и отошёл на безопасное расстояние. Так нельзя. Это неправильно. J прямо сейчас покидает Остров, а I… Что, если не успеет? V набрался храбрости и почти без запинок рассказал Писателю, зачем пришёл. Всё это время он ощущал на себе ласковый взгляд Музы, отчего по всему телу разливалось приятное тепло, согревающее, казалось, даже мысли, и как будто чего-то стыдился. Наверное, щёки покраснели от такого напряжения. Хорошо, что не видит себя со стороны, а то бы давно убежал прочь, так ничего и не добившись.

— Чёрт побери! Да этот малец сбрендил! — выругался Писатель. Он достал из кармана балахона грязную ленту и собрал на затылке чёрные, падающие на плечи волосы. С этой причёской хозяин Острова выглядел ещё менее привлекательно. Да и впившуюся в кожу маску теперь ничего не прикрывало. Глаз, виднеющийся в её прорези, неотрывно наблюдал за решительно настроенным собеседником.

— Не надо, милый… — Муза взяла супруга за руку, и тот немного смягчился. Наверное, тоже в очередной раз попал под её чары.

— Простите… Он много ругается, но всё равно очень добрый, — она расплылась в обворожительной улыбке. V сглотнул; в горле пересохло так, что становилось трудно вытаскивать из себя сколько-нибудь разборчивые звуки.

— Я знаю, ты переживаешь из-за своей… возлюбленной. Но, пойми, мы ничем не можем тебе помочь. Ты прожил достойную жизнь и больше не будешь перерождаться. Это твоя награда.

— А теперь проваливай и не мешай нам работать, — пробурчал в свою очередь Писатель.

V сжал кулаки. Его пульс участился — совсем как у живого. Да как они смеют? К чёрту такую награду! Он ненавидит Остров и больше не хочет здесь оставаться. И где теперь то самое обещанное счастье, которого якобы заслуживают все Вечные? Да нет здесь ничего, кроме страдания. И вообще, если хотят, чтобы он остался, пусть создают нормальные условия. А то сначала наобещают всего, а потом как всегда… V даже ногой топнул в такт своим недовольным мыслям.

— А у этого паренька и правда есть воля к жизни, — задумчивым тоном проговорила Муза. Она приложила ладонь ко лбу гостя. V заметил мурашки, побежавшие по её коже.

— Хм, и лоб влажный, как будто и правда готов для… — она осеклась, поймав быстрый взгляд мужа. Его поджатые губы и угрюмое выражение лица говорили куда больше слов, ставших вконец бесполезными.

— Я чувствую боль, — V ударил себя в грудь, — вот здесь, да, прямо здесь. Она всегда появляется перед чьим-нибудь уходом. Я отпустил близкого друга, смирился, принял удар судьбы, но… Только не J. Понимаете? Только не она! Что, если бы вас с женой вдруг разлучили? — он бросил последний камешек-аргумент в надежде, что Писатель передумает. И тот действительно побледнел, даже пошатнулся и снова прислонился к стене, точно был не в силах держать равновесие.

— Когда ты переродишься, у тебя больше не будет воспоминаний. В точности как и у неё. Вы можете никогда не встретиться. Тоже мне, Орфей хренов!

— Дорогой, тебе нельзя так ругаться!

— Я найду её, — твёрдо сказал V. — Что бы ни случилось, найду её. Это не та связь, которую может разрушить забвение.

— Но ты берёшь на себя груз чужой жизни! — голос Писателя захрипел. — Какой же ты идиот, если думаешь, что сможешь сохранить своё чёртово Эго!

Он ещё долго плевался, бросая ему вслед унизительные слова, а Муза только молча смотрела, но в её взгляде, помимо грусти, было что-то ещё. Она пообещала подумать до полуночи, она подарила ему крошечную надежду. Но для него это уже очень много… даже слишком, учитывая реакцию её супруга. Муза найдёт способ ему помочь. Она ведь…

— Вот дерьмо! Зачем ты ему пообещала? — Писатель схватился за чёрную маску, пытаясь сорвать ненужный груз с лица, но Муза крепко сжала руку супруга.

— Потому что я хочу, чтобы ты перестал винить себя, — тихо сказала она, наклонившись к его уху.

— Всё повторится… всё точно повторится, — как помешанный, забормотал Писатель.

— Ты видел, что это за парнишка? Он сильный. Он очень сильный и заслуживает нашей помощи.

— I… Он же подлец, ты ведь знаешь. Убийца! Это его страдание. Только его и ничьё больше.

— Я знаю, но ему лучше остаться здесь ещё на какое-то время. Я наблюдала за ним… Он совсем не готов. Повторит предыдущую жизнь и даже хуже… Давай хотя бы попробуем?

— Не уговаривай меня. Я больше не возьму на себя такой грех. Ты заразилась бреднями этого мальчишки. Он сам не знает, что говорит. Вообразил себе какую-то несусветную любовь… Тьфу! Полный псих!

— А я верю в любовь, — умные глаза Музы блеснули, как будто кто-то зажёг в них фонари, чтобы осветить дорогу заблудившемуся путнику. — В любовь, которая никогда не перестаёт[1]…

V не мог заставить себя сидеть на одном месте и просто ждать назначенного часа. За окном его маленькой хижины уже смеркалось, и довольная луна выплывала на берег чернеющего неба. Какую весть принесёт ему эта горделивая красавица? Она шлёпнулась среди звёзд и игриво подмигнула наблюдателю. Он взглянул на часы и прислонился к холодной белой стене. Муза ведь не могла его обмануть? V вспомнил её сочувственный взгляд и закрыл руками лицо. Если даже такие, как она, умеют лгать, мир обречён.

Он вытянул уставшие ноги и прикрыл веки, зная, что всё равно не уснёт. Впервые за всё это время V подумал о том, чьё место собирался занять, и его бросило в дрожь. Говорят, I — убийца, кровожадный преступник. Новое рождение — возможность ответить за свои грехи, но едва ли искупить… Он будет мучиться, гореть в земном аду, не вполне понимая, за что так страдает. Как бы то ни было, его чёрная душа это заслужила, тогда как V… Он вспомнил грязное свечение I, его кривую ухмылку и содрогнулся. Что, если Писатель прав и брать на себя чужую судьбу — это величайшая из глупостей, полный абсурд, чистое безумие? V совсем другой: не тот, кто может уйти, когда ему вздумается, а из Вечных. А значит, он уже прошёл свой круг испытаний и отвоевал у судьбы право на покой. И кто знает, как всё повернётся, посмей он бросить вызов общему замыслу. Ведь им даже сам Писатель не в силах управлять. Он лишь Посредник, взваливший на свои плечи слишком ответственное дело. Сизифов труд — не более. Никакая Муза тут не поможет, какой бы очаровательной и добродушной ни казалась.

V открыл глаза и посмотрел на портрет, который написал всего пару дней назад. У J ещё были светло-каштановые волосы до плеч и озорные ямочки на щеках. Ему впервые удалось передать её многоцветную улыбку — ту, что оставалась неизменной, даже когда менялась она сама. Мысли о возлюбленной снова отозвались тупой болью в области груди. Он злился на себя и презирал за малодушие. Пройти путь I? Да это самое малое, что он может для неё сделать. V снял со стены портрет и поцеловал в губы. Он обязательно её найдёт, чего бы ему это ни стоило. Главное — не прекращать писать. Скольким бы ни навредил этот гадёныш I, нужно всего лишь оставаться художником. Только это позволит ему снова встретиться с J.

Скрип двери заставил незадачливого философа вздрогнуть. Желтоглазое пламя свечи ворвалось в тёмную хижину. Через пару секунд он уже различил строгие черты лица недавней знакомой. Сейчас и здесь, когда вот-вот решится его судьба, Муза выглядела старше и суровее. V подумал, что уже видел такое выражение и, кажется, у самого Писателя. Удивительно, но теперь она скорее походила не на его жену, а на сестру-близнеца. Но наваждение рассеялось, как только Муза разрушила напряжённое молчание. Её музыкальный голос прогнал хмурый вид и подарил щекам лёгкий румянец.

— Если ты всё ещё хочешь занять место I, тебе следует поторопиться. У него агония. Ты ведь не передумал? — она бросила на него пытливый взгляд, точно решив устроить проверку на прочность.

— Нет, — хотел сказать твёрдо, но вышло слишком неестественно и немного пискляво.

Тонкая бровь Музы приподнялась. Фальшивые ноты никогда не ускользали от её чуткого слуха.

— Я должна предупредить тебя. Тот, кто берёт на себя чужую судьбу, будет страдать. Быть может, в двойном размере. И ещё: ты нежеланный ребёнок.

V кивнул, стараясь казаться уверенным и невозмутимым, но его колени предательски подгибались, когда он шёл вслед за грозной женщиной в длинном сером плаще, которая говорила ему такие жестокие слова.

— Хуже всего, ты ничего не вспомнишь, — между тем продолжала она, высоко поднимая свечу. — Будешь считать себя несправедливо обиженным. Жалеть, что вообще родился. Но заруби себе на носу: хоть мы с мужем и пишем твою историю, выбор всегда делаешь только ты сам, — она резко обернулась, и V выронил портрет, который всё это время прижимал к груди.

— Ты не можешь взять его с собой. Там, куда ты идёшь, этот портрет ещё не написан. Да и едва ли когда-нибудь будет… Иди, — она подтолкнула его вперёд, к маленькой мрачной хижине, больше похожей на нору.

— Почему вы согласились? — всё-таки не сдержался V. Сейчас Муза не казалась особенно доброжелательной, но его тронул этот поступок. Она пошла на опасную сделку против воли любимого мужа. А вдруг всё обман и ей просто нравится наблюдать за чужими страданиями? Возможно, её помощь — это и есть та самая высшая степень садизма, которую называют милосердием. V покачал головой, прогоняя очередную тревожную мысль.

V вошёл в хижину и сразу же бросился к кровати, где мучилось в предсмертных муках что-то откровенно жалкое и беспомощное. Оно стонало и извивалось, почти совсем потеряв свечение, но всё ещё отчаянно цеплялось за ничтожную плоть. При виде V стон прекратился, и кривой рот тронул призрак дерзкой улыбки. I даже попытался сказать пару слов в знак приветствия, но вместо этого разразился хриплым кашлем с кровавыми сгустками.

V вопросительно посмотрел на Музу — она кивнула и наконец-то, покопавшись в тишине, вытащила оттуда долгожданный ответ.

— Я лишь хочу помочь мужу. Он должен отпустить свою вину. Однажды кое-кто сделал то же самое, что и ты. Писатель выполнил эту просьбу, но всё вышло из-под контроля, — отчаянная помощница тряхнула головой, скрыв лицо за густыми светлыми прядями.

— Где же он теперь? — голос V дрогнул. Бедняга невольно отстранился от дёргающегося уродца, чью судьбу собирался забрать.

— Она… — Муза выдохнула, — она теперь там, откуда ещё никто не возвращался.

V отступил. Голова закружилась. От неприятного, сырого запаха, пропитавшего стены убогой хижины, заложило нос. Несколько раз чихнул, провёл рукой по влажному лбу, покачнулся, едва не потерял равновесие, но Муза крепко сжала его руку.

— Ну всё, хватит… Покричал, погеройствовал, а теперь возвращайся домой.

— Нет, — справившись с минутной слабостью, проговорил V. — Нет, — уже намного твёрже сказал он. Перед глазами на пару секунд появилось румяное лицо с красивыми ямочками. Вот бы сейчас кисть в руки — и он воссоздаст его по памяти, ничуть не исказив и в то же время нисколько не приукрасив.

Муза вложила его ладонь в липкую руку I. Разряд электрического тока проскочил по венам недлинный путь и достиг пункта назначения, ударив по голове. Напоследок V увидел улыбку ликующего духа, которого исцелили от жизни.

 Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. (послание апостола Павла к Коринфянам).

2. За колючей проволокой

Смерть настигла его ещё задолго до первого удара. Там, на скользком пороге между бытием и забвением, стоял он и не он одновременно. С виду тот же лопоухий мальчишка в разорванной рубахе, но в глазах ещё мерцали светлячки — посланники хрупкой надежды. Он догадывался, что мир за пределами грязного общежития жесток и неприступен, как древняя крепость. Захочешь заявить о себе — придётся перепрыгнуть через ворота. Но они настолько высокие, что ты рискуешь сломать себе ноги. И всё же отсутствие неудачной попытки дарило иллюзию возможности.

Но что осталось у него сейчас? Рослый парень в рыжей ветровке занёс над ним длинную ногу и ударил в живот. За спиной гоготали остальные участники расправы — то ли шестеро, то ли семеро, разница невелика. Каждый из них внёс личный вклад в общее дело — вот что по-настоящему важно. Никому не пришло в голову, что любая война противоречит здравому смыслу. Щуплый мальчонка в расшнурованных кедах наступил на руку несчастного, пару секунд потанцевав на его пальцах. Толстяк в кепке поднёс к его лицу вонючий ботинок, вымазанный в уличной грязи. Карлик с выбитым зубом плюнул ему в глаз, вытянув и без того длинный подбородок. Наверное, грыз червь любопытства: а как отреагирует жертва на очередное унижение? А тот и не думал сопротивляться. Ждал, когда забьют, как домашний скот, и всё наконец-то закончится.

— Ну чё, можт харэ уже, бл? — с едва уловимой ноткой сочувствия промямлил невысокий парень, чья бритая голова напоминала дыню.

— Не-е-е, рано ищ-щ-о! — толкнул его в бок рослый — вероятно, лидер шайки. — Вмажь вон, шоб понял… Наши законы соблюдай: чужое не трожь и не воняй. Усёк, тварь?

Лопоухий закрыл глаза, чтобы не видеть огромную бородавку на шее обидчика, и облизал губы. Вкус крови на языке напомнил ему, что он всё ещё жив. По необъяснимым причинам и без каких-либо очевидных целей. Почему они его не убили?

Всего несколько дней назад почти такой же высокий мальчуган, чуть постарше, нацепивший на себя форму блюстителя порядка, скрутил ему руки и зашипел в ухо: «Не рыпайся!» А он даже и не пытался. Всё равно не знал, куда пойти. Знал бы, будь у него близкий человек — тот, кто тоскует и ждёт. Но парень в форме упивался собственной властью. Одежда, которую он стал носить совсем недавно, давала ему карт-бланш. Несколько раз оглянулся, проверяя, нет ли где-нибудь поблизости непрошеных зрителей, и ударил найдёныша по лицу. Нижняя губа опухла, и капельки крови защекотали подбородок.

— Гнильё! — процедил сквозь зубы молодой милиционер, кивнул подошедшему коллеге и затолкал арестованного беспризорника в машину.

Его обозвали вором, малолетним преступником, наклеили ярлык будущего убийцы и наркомана. Слова ударяли больно, как пощёчина. Презрительные интонации казались странными и незаслуженными. Он ведь ничего не украл. Так только, постоял на шухере. Это было выражение его нового друга. Сказал как-то перед задуманным делом и по-товарищески похлопал по плечу.

Бедняге хотелось кричать и топать ногами, чтобы его наконец-то услышали. Вот, можете сами проверить, у него нет ничего, кроме дырявых карманов… Но милицию это не слишком волновало. Они нашли козла отпущения и успокоились. А где искать настоящего вора — это уже не их забота.

Лопоухий впервые вскрикнул, когда толстяк потушил о его запястье сигарету. Парни снова дружно загоготали и обрушили на жертву град тяжёлых ударов. Несчастный сглотнул. Кровь приобрела солоноватый привкус. Неужели всё из-за той злополучной чайной заварки? Он и вправду не знал, что ему нельзя. Думал, ничего страшного не случится. К тому же его так сильно лихорадило… Горячий чай всегда помогал выздороветь при первых признаках простуды.

Он открыл левый глаз. Тот дынеголовый, что совсем недавно за него заступался, теперь с силой давил подошвой на шею. Ещё немного — и точно задохнётся. Но, может быть, умереть вот так всё же лучше… Легче, чем каждый день бороться за выживание в этой тюрьме. Освобождение не давало ему никакой надежды. Всякий знает, что мир за колючей проволокой настроен враждебно к бывшему заключённому. Кем бы он ни был — взрослым или ребёнком. Общество никому не даёт поблажек.

Лопоухий почти смирился с судьбой, закрыл глаза и утонул в море свинцовых, негостеприимных видений.

Когда он проснулся в угрюмой комнате с холодными серыми стенами, он не сразу понял, где находится. Знал только, что с прежней жизнью давно покончено и ему не вернуться. Ведь возвращаются лишь те, кого ищут, а на Лопоухого всем было наплевать. Он даже не знал собственного имени, чего не скажешь о других парнях из колонии. Да, эти кровожадные выродки могли похвастаться таким невиданным богатством, а он — лишь наспех придуманным и к тому же обидным прозвищем. Нашивка на его одежде временно пустовала — до восстановления документов. В милиции его назвали призраком. Кто знает, возможно, они правы? Мир, куда он попал, воздвиг крепкую стену между настоящим и прошлым. Превратил человека в насекомое. Стёр личность, как ребёнок, который сначала пишет нехорошее слово в учебнике, а потом, точно испугавшись чего-то, стирает его ластиком. Но Лопоухий, выброшенный в толпу одинаковых лиц, не смог с ними слиться. Люди в очередной раз его не приняли, увидели в нём чужака, который якобы собирался захватить их территорию.

— Физрук! — цыкнул кто-то из парней. Не прошло и минуты, как все разбежались, оставив жертву плеваться кровью в одиночку. Лопоухий не сразу понял, что к чему, но был готов поспорить: уже как-то раз слышал в точности такой же стремительный топот. А сам только метался из стороны в сторону, что-то крича вслед, в конце концов погнался за тем, кого считал другом, тронул за рукав…

— Отстань, — ужалил грубостью, изо всех сил толкнул и шлёпнулся в седло украденного мотоцикла.

Лопоухий упал на колени, размазывая по щекам грязные слёзы. Он не боялся наказания. Просто хотел, чтобы его взяли, признали своим, приняли в круг… Один за всех и все за одного. Кажется, это больше не работает. Человек человеку волк — вот принцип, которому всё подчиняется.

Сознание ненадолго вернулось. Неужели ещё здесь, не истёк кровью и не умер? Шевельнул ногой, пытаясь подняться, и закричал. Каждое движение отзывалось эхом боли в изувеченном теле. Но всё же её невозможно сравнить с той, оглушительной, как пощёчина дорогого человека. Болью, которую он испытывал не сегодня, а совсем в другой жизни. Был ведь всего-навсего сторонним наблюдателем, но это не умаляло душевных мук.

Мать в очередной раз напилась и забыла покормить его младшую сестрёнку. Бедняжка рыдала и почти задыхалась, не зная, как ещё обратить на себя внимание. У старшего брата разрывалось сердце, и, если бы он только мог поменяться местами с малышкой, сделал бы это не раздумывая. Ему хотелось сбежать, куда-нибудь подальше, чтобы не слышать безутешных всхлипов, и в то же время он не мог оставить её одну, в этой грязной комнате без обоев и отопления.

Закусил губу, немного потоптался на месте и тронул маму за рукав. Она повернула к нему опухшее лицо с растёкшейся тушью, взяла в руки пустую бутылку и подошла к детской кроватке. Девочка даже примолкла ненадолго в надежде, что её наконец-то услышали. Но вместо ласковой улыбки увидела звериный оскал и разрыдалась ещё громче прежнего. Всего несколько движений — и сын перехватил жестокую руку с бутылкой, занесённой над головой малышки. Мать оттолкнула его в сторону, но бутылку спрятала за спиной, отступила на пару шагов и обвела взглядом пропахшую алкоголем комнату. По голым стенам ползали толстые тараканы, даже не стыдясь показываться на глаза людям. Над мусорными пакетами у холодильника кружились жадные мухи. На холодном полу с продавленными досками выстроились в ряд пивные банки и бутылки. Она смотрела на всё это так, точно видела впервые, перевела взгляд на сына, который сидел на полу, прижимая к груди грязные разбитые коленки, и покачала головой. Он тогда подумал, что это вовсе не мать, а чужая женщина, похитившая их с сестрой из тёплого родительского дома. Вот только где его теперь искать? Как им с малышкой туда вернуться?

Кое-как поднялся на ноги и закрыл худеньким тельцем старую кроватку, которую принесла им сердобольная соседка сразу после рождения сестрёнки. С этих пор он будет защищать свою бедную девочку и никого к ней не подпустит. Мать стянула с вешалки чёрную ветровку и хлопнула дверью. Разве он мог тогда знать, что она больше не вернётся?

Да, сегодняшняя боль, которая рвала его тело на части, переносилась куда легче. Пожалуй, он мог бы назвать её приятной. Избей его мать в тот день, разве был бы он несчастнее, чем сейчас? Лопоухий зашмыгал носом, желая прогнать горькое воспоминание. В конце концов, с тех пор всё изменилось. Он уже не тот мальчишка, который мечтал стать для кого-то рыцарем. Кто же защитит его самого?

Лопоухий приподнялся на локтях, увидев перед собой учителя физкультуры. Суровый, сильный и грубый, он понравился мальчику намного больше других работников колонии. На первом же занятии заставил бегать по стадиону полтора часа без перерыва, а потом велел отжиматься тридцать раз и сдавать норматив по прыжкам в длину. Учитель не церемонился в выражениях, то и дело называл воспитанников свиньями и прохиндеями, а иным отвешивал оплеуху за непослушание. И всё-таки Лопоухий сразу догадался: этот самодур куда человечнее слащавой воспитательницы. Она кружила вокруг малолетних преступников, выдавливая из себя приторную у