Читать бесплатно онлайн книгу  Нулевик. Сброс

автор Дмитрий Голяков

Оглавление

Глава 1. Память тела

Он проснулся от того, что земля давила на грудь.

Не метафорически. Буквально. Сотни килограммов сырой, липкой глины, перемешанной с ноябрьским снегом, лежали на нём. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Воздуха не было. Только вкус железа — кровь из разбитых губ — и ощущение, как рёбра ломаются одно за другим под тяжестью чужого мира.

Артём Серебряков открыл глаза.

Потолок. Белый. Чистый. Трещина в углу, похожая на карту неизвестной страны. Квартира. Питер. Сентябрь 2024 года.

Сердце колотилось где-то в горле. Ладони были мокрыми. Простыня под ним — от сырости, будто он только что выбрался из реки.

— Твою мать, — выдохнул он, садясь на кровати.

Нога онемела. Левая. Всегда левая после этого сна. Он потёр икру, восстанавливая кровоток, и посмотрел на часы на тумбочке — 05:47. За окном серое петербургское утро мешало свет фонарей с первыми признаками рассвета. Где-то на Невском уже завывала сирена — скорая, полиция или просто идиот на сигнализации, разницы не было.

Третий раз за неделю.

Нет, не сон. Воспоминание. Он научился различать их лет в двенадцать, когда впервые увидел, как его убивают в смрадном чумном бараке. Тогда он подумал, что сходит с ума. Потом подумал, что это галлюцинации. Потом — что он просто талантливый самоубийца, который придумывает себе чужие смерти, потому что свою собственную прожить не решается.

Потом он перестал думать. И просто принял факт: он помнит свои прошлые жизни. Три штуки.

Первая — 1348 год, Псковская земля. Чума.

Его звали Флор. Он был кожевником. Двадцать восемь лет. Жена, двое детей, собственная мастерская у реки Псковы. Жили бедно, но сносно — Флор умел выделывать кожу так, что купцы из Новгорода специально заезжали к нему.

Чума пришла из Ливонии. Сначала умер соседний кузнец, потом священник в церкви, потом дети на соседней улице. Флор решил бежать. Собрал самое ценное — три тюка выделанной кожи на продажу, мешок овса, топор, ножи. Посадил жену и детей на телегу. Сам пошёл рядом с лошадью.

Они двинулись на юг, к Москве. Шли лесом, подальше от больших дорог — там, где меньше людей, меньше чумы.

На второй день пути, в глухом лесном овраге, их нагнали четверо мужиков. Свои же, псковские. Флор узнал одного — дьякона из соседнего прихода. Дьякон был пьян, его глаза бешено блестели.

«Отдавай кожу и лошадь, — сказал дьякон. — Жену и детей не тронем».

Флор мог закричать. Мог выхватить топор из телеги. Мог хотя бы попытаться. Он был мужчина, не слабый — в мастерской каждый день ворочал тяжести.

Но он испугался. Испугался, что убьют прямо сейчас. Испугался, что дьякон передумает и заберёт жену. Он отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Смотрел, как мужики хватают лошадь под уздцы, как стаскивают тюки с кожей. Слышал, как жена кричит: «Флор! Флор, что ж ты стоишь?!»

Он стоял. Молчал. Не шевелился.

Мужики ушли. Забрали лошадь. Забрали кожу. Забрали почти всю еду. Оставили телегу, немного овса и жену с детьми.

Флор повёл семью дальше — пешком, без лошади, без запасов. Овса хватило на три дня. Потом они начали голодать. Жена ослабла первой, она отдавала последние куски детям. В какой-то момент у неё начался жар. Не чума — просто истощение и простуда. Она умерла на пятый день, на руках у семилетнего сына.

Дети продержались ещё неделю. Артём помнил их лица — они не плакали. Просто смотрели на отца, который шёл впереди и молчал.

Они умерли в один день. Сначала сын, через два часа дочь. Флор закопал их прямо в лесу, руками, без лопаты. До Москвы он добрался один. Там ему удалось продать свою рабочую рубаху — купил кусок хлеба и устроился на ночлег в общий барак для беженцев.

Чума настигла его через неделю. Он лежал на грязной соломе, воняло мочой и гниющим деревом, изо рта сочилась кровь. Перед смертью он думал о жене. И о дьяконе. И о том, что он просто стоял и смотрел.

«Я испугался», — шептал Флор. — «Я испугался».

Он умер на рассвете. Последнее, что он увидел — крыса, перебежавшая через его ноги.

Вторая — 1812 год, Смоленская губерния. Отступление из Москвы.

Его звали Пьер Лефевр. Маркитант наполеоновской армии. Двадцать четыре года. Из Лиона, сын булочника. В армию пошёл не за славой — за деньгами. Торговал сухарями, сушёным мясом, дешёвым вином и тёплыми носками для офицеров. В сражениях не участвовал — прятался в обозе.

В Москву Пьер вошёл одним из первых, но грабить не стал. Он боялся. Боялся наказания, боялся мародёров, боялся, что русские вернутся и перережут всех, кто взял чужое. Поэтому он просто торговал в своём фургоне — честно, без наценок. Офицеры его уважали: «Пьер — хороший парень, не ворюга».

Отступление началось 19 октября. Французы уходили из Москвы по Калужской дороге, но русские войска преградили путь. Пришлось поворачивать на старую Смоленскую — ту самую, где не было ни запасов, ни жилья, ни даже нормальных деревень.

Пьер шёл со своим фургоном. У него были две крепкие лошади, запас продовольствия на месяц, бочонок вина и два тулупа — себе и на продажу.

В конце октября ударили морозы. Сразу минус двадцать. Лошади падали, солдаты замерзали прямо на ходу. Обоз растянулся на десять километров, командиры бросили своих людей, никто никого не ждал.

В какой-то день к Пьеру подошёл молодой поручик. Лоран Делон. Двадцать два года. Бледный, с красными глазами, без шинели. Он попросил подвезти его до Вильно.

— Я не больной, — сказал Лоран. — Просто замёрз. И ночью не спал. Дай посидеть на облучке.

Пьер пожалел его. Посадил рядом с собой. Накормил сухарём, налил вина для тепла.

Два дня они ехали вместе. Лоран оказался приятным парнем — из хорошей семьи, знал итальянский, смеялся над собственным положением: «Мой отец сказал: „Иди прославляй Францию“. Не думаю, что он имел в виду замерзание в русской грязи».

На третий день Лорана скрутило. Он начал кашлять — сначала сухо, потом с мокротой. Температура подскочила так, что жар чувствовался через два тулупа. Пьер понял: это не простуда. Это тиф.

Он испугался. Смертельно. В бессмертие души Пьер не верил, он был сыном булочника — верил в хлеб, деньги и здоровье. А тиф косил французскую армию быстрее, чем русские пули.

Пьер решил избавиться от Лорана.

Он сделал это ночью, когда поручик спал в фургоне. Не убивал — просто выпряг одну лошадь, перетащил на неё самые ценные припасы: половину сухарей, бочонок с вином, один тулуп. Лоран проснулся от того, что фургон накренился.

— Пьер? — окликнул он. — Что ты делаешь?

— Прости, — сказал Пьер. — Я не могу рисковать. У меня семья в Лионе.

— Какая семья? Ты же говорил — нет ни жены, ни детей!

Пьер ничего не ответил. Он вскочил на лошадь и уехал в темноту, не оборачиваясь.

Что случилось с Лораном, Пьер узнал через три дня. Он нагнал другую группу отступающих. Там был офицер из того же полка, что и Лоран. Офицер сказал:

— Делон? Он умер. Нашли в фургоне. Лошадь сдохла, еды не было. Он замёрз. Но перед смертью написал письмо отцу, представляешь? Своей кровью на краю фургона. «Простите, не оправдал надежд».

Пьер запомнил эти слова. Они врезались в память, как заноза.

Он добрался до Вильно, но через две недели сам слёг с тифом. Умирал в лазарете, где на полу вповалку лежали десятки таких же. Перед последним вздохом он всё пытался вспомнить лицо Лорана. Вспомнил только бледную щёку и красные глаза. И кашель. И слова: «Простите, не оправдал надежд».

Он умер с ощущением, что его кожа горит изнутри. Хотя это был всего лишь жар.

Третья — 1919 год, Екатеринославская губерния, село Синельниково. Гражданская война.

Его звали Андрей Соболев. Поручик Добровольческой армии. Двадцать девять лет.

Это предательство было самым чистым. Без чумы, без тифа, без голода. Просто страх.

Их взяли в плен 4 ноября. Отряд Андрея прикрывал отступление белых к Перекопу. Красноармейцев было втрое больше, бой длился четыре часа, потом кончились патроны.

Андрея и штабс-капитана Владимира Кирсанова захватили вместе. С ними ещё пятерых солдат и командира полка — полковника Ржевского. Ржевского расстреляли сразу, прямо во дворе помещичьего дома, где устроили допросную.

Андрей и Кирсанов сидели в подвале. Дверь была старая, дубовая, с железной лентой. Можно было попытаться выломать — пьяный красноармеец на входе спал. Кирсанов предлагал.

— Рискнём, Андрей. Вдвоём уйдём.

— Увидят, — сказал Андрей. — Застрелят.

— А так не застрелят?

— Так хоть не сразу.

Они не ушли. Через два часа Андрея вызвали на допрос.

Красноармейский командир — молодой, лет двадцати пяти, с наганом на боку — говорил с ним почти вежливо. Спросил про адреса, про связи в городе, про другие офицерские группы. Андрей молчал.

Тогда командир сказал спокойно, без угрозы:

— Соболев, у тебя же семья в Харькове? Жена, дочка? Мы можем найти. Не мы, так особисты. Хочешь, чтобы они сидели в подвале вместо тебя?

У Андрея действительно была семья в Харькове. Жена Катя, дочка Наденька, четыре года. Он не знал, правда ли красноармейцы могут их найти. Но он испугался. Он представил Катю в этом подвале. И назвал адрес.

Явка на Сумской улице. Дом 17, квартира 9. Там скрывались ещё два офицера их полка. И там же, по иронии судьбы, в тот момент находился Кирсанов — его отпустили за водой и приказали вернуться. Кирсанов вернулся. Попал в засаду.

Его повесили на следующий день на базарной площади.

Андрея расстреляли через неделю. Но перед этим, как объяснил командир, «для острастки» закопали живьём по грудь в земле. Стоял ноябрь, земля уже промёрзла, яму копали три часа. Его опустили в неё, засыпали до живота, прибили доской.

— Подумай, — сказал командир. — Подумай, правильно ли ты прожил жизнь.

Андрей думал. Десять часов. Пока мороз не добрался до костей. Пока слёзы не замёрзли на щеках. Он думал о Кирсанове, который доверял ему. Который сказал: «Вместе, Андрей, не сдаём своих». И о том, как он произнёс адрес тихим голосом, боясь за жену и дочь, которых всё равно потерял — год спустя Катя вышла замуж за красного командира и уехала в Москву, а Наденьку он так и не увидел.

Перед смертью, когда земля дошла до груди, Андрей прошептал:

— Прости, Володя. Я испугался.

Артём Серебряков, 2024 год, Санкт-Петербург, частный детектив. Тридцать пять лет.

Он помнил все три смерти. Не как кино — как собственные дни рождения. Вкусы, запахи, цвет неба перед тем, как наступила тьма. Помнил и ненавидел себя за каждую.

«Ты предатель», — говорил он себе каждое утро. — «Ты трус. Ты заслужил страдать».

Он заслужил. Он знал это точно.

Артём встал с кровати, прошлёпал босыми ногами в ванную, сунул голову под кран. Ледяная вода обожгла затылок, стекая по шее на грудь. Он стоял так с минуту, пока дыхание не выровнялось. Потом вытер голову полотенцем, подошёл к зеркалу.

Лицо было бледным. Синяки под глазами — поживее, чем обычно. Он знал, что это не бессонница. Это от воспоминаний. Тело помнило смерть лучше, чем мозг. Левая нога ныла после сна про 1919 год — ныла ровно в том месте, где земля давила сильнее всего. Живот крутило после чумного барака. А после 1812-го чесалась кожа, будто сыпь на ней была.

— Фантомные боли, — сказал он вслух. — У мертвецов их не бывает. Только у живых.

Он умылся, почистил зубы, побрился — механически, без зеркала, наощупь. Руки делали своё дело, пока мысли крутились вокруг звонка.

Девушка. Лилия Черепанова. Двадцать три года. Выбросилась из окна в четыре утра. На руке написано «Ноль».

Артём вышел из ванной, достал из тумбочки чистую рубашку — единственную, которую погладил на прошлой неделе. Джинсы, куртка, ботинки. Пистолет в сейфе он трогать не стал — не тот случай. Никто не угрожал. Просто странная смерть.

Он сел за стол, включил ноутбук. Пока грузился — минута, не меньше — налил остывший чай, сделал глоток. Горький. Принцесса Нури, мать её.

Система ожила. Артём вбил в поиск: «Лилия Черепанова самоубийство».

Вылезла только одна новость — короткая, на городском портале, без фото. «В ночь на 12 сентября в доме 24 по набережной Фонтанки выбросилась из окна 23-летняя девушка. Личность установлена, по факту ведётся проверка. Предварительная причина — суицид».

Ниже — десять комментариев. Два соболезнования, три «эпидемия самоубийств, где власти смотрят», один оккультный бред про «чёрных жнецов» и четыре срача меж анонимов.

Артём закрыл вкладку.

Полез в соцсети. «ВКонтакте» у Лилии был открытый профиль. Последний пост — от 10 сентября, за два дня до смерти. Фото: кофе в бумажном стаканчике, на заднем плане Невский. Подпись: «Иногда кажется, что если перестать бояться, мир рухнет. А может, это мир и есть страх?»

Под постом — три лайка, один комментарий от подруги: «Лиля, ты в порядке?» Ответа не было.

Артём пролистал стену дальше. Обычная девушка. Селфи, цитаты про психологию (она же училась на