ОТТЕПЕЛЬ
— Прочитайте и если не имеете замечаний, распишитесь внизу каждого листа протокола, — я пододвинул допрашиваемому заполненный с его слов бланк допроса, который тот стал внимательной изучать, читая про себя и шевеля при этом губами.
Подследственный владел языком судопроизводства в рамках средней национальной школы, уровень которой с трудом мог бы быть соизмерим с классом четвёртым такой же школы в пределах метрополии. За годы службы здесь в глухом гарнизоне строительных войск оборонного министерства на национальной окраине Союза я уже привык к тому, что провозглашаемая официально всеобщая грамотность и обязательность того же среднего образования в районах отдалённых как от столиц метрополии, так и от столиц национальных образований имеет весьма специфические особенности, что в подборе педагогических кадров, что в качестве образования их учеников. Сначала я по каждому следственному действию, в котором принимал участие представитель некоренной нации Союза, коих здесь служило чуть ли не девяносто процентов личного состава, искал переводчика с его родного языка, как того требовал закон. Но потом, глядя, что мои потуги в соблюдении процессуальных тонкостей не нужны ни здешнему прокурору, ни суду, также сплошь укомплектованному «национальными кадрами», перестал быть таким уж строгим законником и прибегал к услугам «толмачей» только уж в случаях полнейшей лингвистической немоты допрашиваемых.
Я отвернулся от читающего свои показания солдатика, который обвинялся в том, что решил из расположения части смотаться в свой кишлак по собственному желанию, да задержался там на срок, который законом предусматривал несколько лет каторжных работ в той же военной системе, но уже не в плоскости срочной военной службы, а в качестве отбытия уголовного наказания в гораздо более суровых условиях дисциплинарного батальона. Из окна моего служебного кабинета открывался вид на плац гарнизона, который, казалось, плавился под лучами местного жаркого солнца. Созерцание асфальта, покрытого множеством трещин от этой непрестанной жары, заставило меня её физически ощутить в относительной прохладе кабинета, по пространству которого гонял горячий воздух практически бесполезный в здешних погодных условиях вентилятор.
— Прочитал… — голос подследственного вывел меня из этого удушливого оцепенения.
Я ткнул пальцем в нужные места листов протокола, где он поставил свои корявые подписи, после чего поручил его заботам конвоя из комендантского взвода, которые повели его на местную гауптвахту. После того как кабинет опустел, в нем опять воцарилась знойная тишина, которая, как мне казалось физически давила на меня. Я снова обратил взор к окну. Залитый солнцем плац слепил. Мне внезапно вспомнилось начало моей истории многолетней давности, которая начиналась очень похоже — тоже со взгляда в окно служебного кабинета. Хотя начало, несмотря на промозглую погоду Северо — Запада, было климатически гораздо комфортнее нынешнего пекла. Оно повлекло цепь стремительных событий, которые перевернули моё тогдашнее мироощущение и миропонимание, и привели меня в результате тайной дипломатии государства в эту знойную дыру на его окраине. Чем руководствовалось начальство органов безопасности, отправляя меня в этот богом забытый гарнизон, а Иконникова в такой же богом забытый НИИ, оставалось только догадываться. Вряд ли мы с ним своими рассказами могли как то расшатать могущество нашей империи, кто бы нам поверил, учитывая какие времена тогда стояли на дворе. Ну разве что, кто — нибудь из нас написал бы на эту тематику фантастическую повесть. Но государственная машина, требовала, чтобы даже гипотетические разрушители привычного земного бытия оставались в изоляционном молчании. С той поры с Иконниковым, я, понятное дело, не общался. И даже не делал попыток к этому, поскольку любой звонок или письмишко, направленное в его захолустный НИИ, сразу бы послужи
