Любовь семьи — начало всех начал
Любовь семейная — всему живущему начало и корень. Яко от тепла родительского очага возгорается искра жизни во всяком человеке, тако и от родовой любви прорастает и крепнет древо бытия. От неё — и свет негасимый в очах, и твёрдость несгибаемая в руках, и кроткая доброта в сердце. Без неё же человек — как былинка в чистом поле без корня, ветрами гонимая, сирым скитальцем во степи мирской. Посему храните любовь семейную, яко зеницу ока, ибо с нею — и лад в душе, и мир в доме, и несокрушимая крепость земли Русской.
Разлился мёд черничного вина,
Где вскинул Молот яростный Перун,
Из тёмных высей, из седого сна
Звучит напев заветных гуслей-струн.
Разверз Сварог глухие закрома,
И фиолетом красит Мара мрак,
Сгустилась в тучах ведовская тьма,
И шепчет Велес, подавая знак.
Она бежит, отринув дольний мир,
Где Камень-Алатырь векам молчит,
Где звёзд далёких призрачный кумир
В зенит вонзает каменный гранит.
Драконы-змеи в чреве у горы,
Закованы бессмертием в металл,
Хранят Богами данные дары,
Чтоб смертный дух в неволе не завял.
Несёт она белеющий букет,
Где в розах Лады дремлет острый шип,
В них горечь слов и непрожитых лет,
И древних рощ пророческий изгиб.
Луна-багряница, как Око Спас,
Ведёт черёд над спящею землёй,
Призвал её Макоши тихий глас
Вернуться к предкам, обрести покой.
Душа её — как Жива- матушка, река,
Черничная, бездонная купель,
Где тонет кривда, горе и беда,
И затихает жизненная хмель.
В той магии, что Родом сплетена,
Где Прави стяг превыше всех корон,
Она испьёт бессмертие до дна,
Входя в великий, бесконечный сон.
Мила ли тебе пелена туманная, как мила она мне, Мире? Не те зори утренние, что тают от первого луча, а тебе — густые, молочные, что ложатся на землю внезапно, словно сам Род укрыл мир тяжким влажным покрывалом. Люблю их за то, что стирают они межи меж мирами. В тумане пропадают заборы, дома становятся призрачными тенями, а деревья — древними стражами, что вышли из былин. Суета человеческая исчезает, растворяется в белой мгле, и остаётся лишь природа — начинает она говорить на языке истинном, прародительском.
В такой день особенно остро чуешь: земля наша — не просто прах под стопами, а живое нутро, Мать-Сыра-Земля. Она дышит грудью под ногами, и в жилах её течёт память, густая, как кровь предков. Едва стелется туман по низинам — несёт он в себе дух прелой листвы, сырой коры да болотных трав. И в тех запахах, словно в древних свитках, слышится голос самой седой старины. Не звон железный, не грохот колесниц, а шёпот лесов кудрявых, шорох полей бескрайних да те молвы, что наши пращуры шептали, головы склоняя перед Перуном-громовержцем и Велесом-скотьим богом.
Пасмурь — время для думы глубокой. Не зовёт тебя никто на улицу, не требует улыбок натужных да бодрости показной. Сядь у окна, гляди, как слеза дождевая по стеклу ползёт, и думай о вековечном. О том, что было до нас. О том, как в такие же седые дни сбирался люд в избах тёплых, как пахло полынью да воском ярым, как старухи шептали заговоры — оберег на дом от нежити и всякой нечисти. Славянская обиходь обрядовая — не пустые слова то, не скорлупа. То целая вселенная, где каждому жесту, каждому слову — свой сокровенный смысл, своя сила родовая.
Вот, речём, туман. Для пращуров наших он не туманом был — вратами межъявными. Меж миром живых и Навью неоглядной. В час, когда белая мгла стелет по земле кудели свои, говорили старики: то души предков на прогулку выходят. Бродят они вдоль опушек, садятся на пни замшелые, на коряги вековые — и глядят на потомков, молчаливо судят. А посему не след кричать в тумане громко, не то потревожишь покой усопших, разбудишь их память. И одному в лес ходить не моги: заплутаешь не в чаще — во времени. Ступишь на поляну, глядь — а там не твой век, а век пращура. И пойдёшь кружить, покуда петух не пропоёт, покуда заря не развеет морок.
Люблю я эту мистику, ой как люблю. Не страхом она веет, а врачует душу, словно матушка тихую молитву шепчет на сон грядущий. Есть в ней тот древний лад, тот извечный порядок, что мы посеяли в погоне за железными правдами. Привыкли мы всё мерять наукой: метеорологией, физикой, цифрами сухими да бессердечными. А пращуры наши мерили сердцем — оттого и мир их полнился чудесами, как небеса — звёздами частыми. У каждого ручья свой водяной хозяин, у каждого камня — дух-хранитель, а лесной овраг дышал тайной вековою. Берёза плакала соком не от весеннего сокодвижения, а оттого, что обидели её словом недобрым, лихим. Ветер выл по ночам не от перепадов давления, а потому что Стрибог-батюшка гневался али чад своих кликал. И в той вере была истина — тёплая, живая, что согревала пуще печи русской и была крепче самого Калинова моста.
Помню, как бабушка сказывала: в этакий день, когда туман белёсой кисеёй ложится на землю, не моги оставлять на столе ни ножей, ни вилок — слетится нечистая сила, остранится о железо да и примется злобиться, беду накликать. А ещё наказала она: непременно запали лучину али хоть свечу сальную — огонь-батюшка злой морок прогоняет, стены родные от напасти бережёт. Счёт таким приметам бабуля вела на десятки, и каждая врастала корнями в вековую мудрость предков. Ныне же разумею: то не пустое суеверие было, а тайный узел, что род с родом связует. Когда зажигаешь свечу в студёной пелене тумана — не тьму разгоняешь, а повторяешь обряд, что творила прабабка твоя, а до ней и пращурка её. И та нить из рук не выпадает, не рвётся.
Хмурое небо льнёт к окнам, словно просится в душу — и тянет к старым книгам, к дремотной мудрости пращуров. Я снимаю с полки тяжёлые сборники: былины, сказки, обрядовые песни, где каждый слог — как зерно, брошенное в вековую землю. Читаю о Костроме, что в венке из трав уходит в воды, о Яриле, что будит землю горячим дыханием, о русалках — туманных девах, что выходят на берега при луне и чешут длинные власы, напевая песни, понятные лишь ветру. И чудится мне: в горнице становится сыро и прохладно, тянет речной тиной, мокрой травой и древней сыростью. Слышу я не только голос книжный — слышу шёпот веков, шорох времени, что струится меж пальцев, как вода. Нет в этих письменах суеты, нет мирской спешки. Текут они плавно, словно туманная река в полусне, словно сам Сварожий круг поворачивается неспешно. И в них сокрыты ответы на те вопросы, что мы робко таим в груди — те, что боимся вымолвить вслух, но о которых шепчут нам листья, травы и тихий дождь за окном.
Что есть жизнь? Вопрос сей древнее мира, и не нам, смертным, искать на него ответа, но чуять — чуять сердцем. Почему мы страдаем? А как без того? Земля родит хлеб лишь после того, как пройдёт по ней плуг. Без боли нет и воскресения. Что будет после смерти? Славянская мудрость не ведает страха пред концом, ибо конца нет. Есть круговорот, великое коло, что вертится от века и до века. Зима — это не смерть, а лишь сон земли, в котором она набирает силу, чтобы явить себя летом в буйстве трав и злаков. Смерть — не падение в бездну, а переход, тихая ладья, что перевозит душу через реку забвения, в мир так же живой, как и этот, только зримый иными очами. А туман, что стелется по утрам над рекой и лугом? То не простая мгла, то занавес меж мирами. На миг приподнимется он, и душа наша, если чиста, узрит тайну, что за гранью. Не надобно бояться. Страх — это узы, что сковывают Дух. Надобно слушать. Слушать, как шуршит листва под ногою — то предки шепчут нам. Как капель звенит с крыши — то слёзы радости самой Матери -Сырой- Земли. Как далеко, у самого края неба, где ночь с рассветом сходится, поёт петух — могучий глас, что прогоняет тьму и навь. Это язык Рода, язык отцов и дедов. Он не канул в Лету, не забыт в гордыне нашей. Он ждёт. Он терпели
