Глава первая. Подвал Доминика
Петербург дышал осенью тысяча восемьсот девяносто девятого года тяжело и сыро, точно чахоточный больной на сквозняке истории. Свинцовое небо, вечно прохудившееся, то и дело роняло на Невский проспект то мелкую, назойливую морось, то редкие, но тяжелые, как пули, капли. Воздух, пропитанный запахом мокрой верблюжьей шерсти шинелей, конского навоза, гари из труб и сладковатым дымом папирос, был густ и осязаем. По тротуарам, под зонтиками, плыла пестрая толпа: чиновники в вицмундирах, торопящиеся в департаменты; дамы в модных, узких у талии пальто, с высокими, как тюльпаны, шляпами; гимназисты с ранцами; разносчики с криками «Свежий „Новости дня“!»; и за всем этим — вечный, гулкий грохот конок, сливающийся в один сплошной, нервный гул великого города.
А среди этого гула, на углу Невского и Мойки, стояло невзрачное трехэтажное здание, а в нем — кафе «Доминик». Оно было не просто заведением; это был клуб, парламент, академия и биржа новостей для всей мыслящей и ищущей Петербурской публики. Войдя с улицы, человек погружался в плотную, теплую атмосферу, сотканную из ароматов. Горьковатый, возбуждающий дух свежесмолотого и заваренного кофе витал здесь, как главное божество. Его сопровождал терпкий запах дорогого табака — папирос «Трезвон» и «Сафо», сигар «Гавана» — и едва уловимый шлейф коньяка и ликера. Но главным был шум — не уличный, а внутренний, человеческий: гул десятков голосов, спорящих, убеждающих, декламирующих, шепчущихся. Здесь спорили о новейшей пьесе Чехова в Александринке, о статьях в «Мире Божьем», о политике на Дальнем Востоке, о полетах Цеппелина и открытиях Марии Кюри. «Доминик» был мозгом Невского, его мыслящей, трепетной корой.
Но была у этого мозга своя тайная, глубокая извилина — подвал.
Спуск туда был подобен посвящению. От главного зала, мимо блестящего никелем и стеклом буфетного прилавка, вела неприметная деревянная лестница, ступени которой, истертые до вогнутости тысячами ног, поскрипывали на особый, жалобный лад. С каждым шагом вниз наносной лоск fin de siècle оставался наверху. Исчезал запах дорогих духов и новенького сукна, уступая место иному воздуху.
Здесь пахло Историей. Специфический, сложный «запах подвала «Доминика» был легендарен. Это был аромат старого, впитавшего в себя все испарения бархата, пожелтевшей от времени бумаги, сухого дерева, мастики для натирки столов, дешевого табака-самосада и вечной, не просыхающей сырости каменных стен. Это был запах времени, осевшего плотным слоем пыли на каждой поверхности, и человеческого напряжения, впитавшегося в штукатурку.
И вот, ступив на последнюю ступень, гость попадал в царство.
Просторный, низкий подвал, сводчатый потолок которого давил на голову, был слабо освещен несколькими керосиновыми лампами с матовыми абажурами, отбрасывавшими на столы круги желтоватого, интимного света. Стены, окрашенные когда-то в темно-зеленый цвет, теперь потемнели и покрылись сетью трещин, подобно старой фреске. Но они не были пусты. Они были увешаны реликвиями.
В тяжелых, черных рамах под стеклом висели не картины, а диаграммы. Сотни их. Белые и черные квадраты, пронумерованные ходы, стрелки, латинские буквы для обозначения шашек — это были канонические изображения знаменитых партий. Вот «Кол», проведенный легендарным Петровым. Рядом — изящная комбинация Шоффена, похожая на музыкальную фугу. Чуть дальше — драматичная ничья из матча Оводов-Шерашов 1887 года. Эти диаграммы были иконостасом этого храма, его священными текстами, разложенными на языке цифр и клеток. Между ними, как венки на могилах чемпионов, висели выцветшие фотографии: суровые мужчины в сюртуках и пенсне, устремившие задумчивый взгляд куда-то в пространство, будто видя там невидимые простому смертному комбинации.
В центре зала стояли столы. Их столешницы были затянуты потертым, вылинявшим, местами протертым до дыр бархатом темно-красного, почти бурого цвета. Этот бархат, ворсистый и теплый на ощупь, был идеален для бесшумного скольжения шашечных дамок. Каждый потертый участок, каждая проплешина рассказывала историю: вот здесь двадцать лет подряд ставил локти старый маэстро Голубев; а этот лоснящийся край помнит жаркие баталии студенческой молодежи.
На некоторых столах, рядом с обычными шашечницами, лежали странные, древние инструменты — деревянные счеты-абаки с костяшками, потемневшими от времени и касаний пальцев. Их использовали не для подсчета денег, а для анализа позиций, перебирая варианты с сухой, отрешенной музыкой костяшек. Этот стук, сливавшийся со щелчками шашек и приглушенными возгласами «крюк!» или «любки!», создавал особый, гипнотизирующий ритм подвала.
В углу, у крошечной конторки, восседал хозяин этого царства — старый половой Фаддей, лицо которого, испещренное морщинами, напоминало саму шашечницу. Он знал всех, помнил все партии, был хранителем традиций и безжалостным судьей в спорах. Его сиплый голос, произносящий «Чайнику полтинник, ветерану — так и быть, с газетой в придачу», был неотъемлемой частью симфонии.
В этот час, под вечер, подвал был полон. В клубах табачного дыма, в золотистых островках света от ламп, склонились над досками фигуры. Здесь сидел седой, как лунь, отставной генерал, гремящий звездой ордена на потертом мундире, и юный курчавый технолог в синей блузе. Рядом яростно, до хрипоты, спорили приказчик из Гостиного двора и сутулый чиновник из Сената. Молчаливая, напряженная дуэль шла между двумя признанными корифеями; вокруг них стояла толпа зрителей, затаив дыхание. Воздух звенел от напряжения, прерываемого лишь сухим щелчком шашки, вздохом облегчения или внезапным, сдержанным возгласом: «Вот это дамка!»
Это был особый мир, микрокосм. Мир чистой логики и страсти, разыгрываемый на черно-белых полях. Здесь, в подвале «Доминика», под сводами, хранящими запах десятилетий, не было ни тревожного будущего, ни социальных бурь надвигающегося века. Здесь была лишь вечная, прекрасная и неумолимая игра. Симфония из шестидесяти четырех клеток, звучащая в ритме старого, вечного Петербурга — города на болоте, города контрастов, города, где даже в низком подвале кафе рождались свои высокие, строгие и безупречные миры.
