Читать бесплатно онлайн книгу  Политическая иммунология. Монография

автор Б.В. Марков

Б. В. Марков

Политическая иммунология

Монография

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 316.6

ББК 87.6

М27

Авторы проекта «Современная русская философия» Ростова Н. Н., Рябчун Н. П.

Научный редактор серии профессор философского факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова Ф. И. Гиренок.

Официальный сайт проекта https://www.sovrusfil.ru

Автор:

Марков Б. В., профессор кафедры философской антропологии Института философии Санкт-Петербургского государственного университета.

Рецензенты:

Быстров В. Ю., доктор философских наук, профессор Института философии Санкт-Петербургского государственного университета;

Дорофеев Д. Ю., доктор философских наук, профессор кафедры философии Санкт-Петербург ского горного университета.

В книге представлены различные точки зрения на феномен пандемии, возникновение которой повлекло за собой изменение базовых метафор описания современного общества, актуализировало нелиберальные установки в философской антропологии. Пандемия мобилизует символические, экзистенциальные и биологические иммунные системы человека. Учитывая опыт борьбы с новым вирусом, автор использовал понятия вирусологии и иммунологии применительно к развитию культуры и общества, расставил новые акценты на соотношениях своего и чужого, индивидуального и социального, естественного и культурного, ожидаемого и неожиданного. Такие понятия, как «живое и неживое», «человек и животное», с одной стороны, являются «позициональными», то есть обусловленными объективными, естественными законами и фактами, а с другой — нагружены символическим содержанием, которое, в свою очередь, оказывается достаточно разнородным и включает кроме теорий ценностные установки, традиции и нормы культуры. Предлагаемую программу можно назвать культурной или политической иммунологией, так как понятие политического в предлагаемой работе выходит за рамки политологии и определяется в аспекте «большой политики», направленной на развитие культуры. Аналитика биологического, социально-исторического и культурно-символического контекстов дискуссий о природе COVID-19 позволила сделать вывод о том, что культуры и общества, как и организмы, не являются замкнутыми, они усваивают продукты внешней среды благодаря наличию разного рода мембран и фильтров. Для развития им необходимы инъекции другого и даже чужого, которые при наличии эффективных иммунных систем способствуют не разрушению, а укреплению их здоровья.

Книга предназначена философам, политологам, культурологам и всем, кто интересуется современными проблемами философии, политики и общества.

УДК 316.6

ББК 87.6

© Марков Б. В., 2021

© ООО «Проспект», 2021

ВВЕДЕНИЕ

Философствование в условиях пандемии волей-­неволей обращено на вирус и борьбу с ним. Ученые изучают его как объект, экономисты и социологи — как событие истории. Культурологи и политологи говорят, что вирус в голове. Как событие он обрастает различными коннотациями, в том числе и фантастическими. Таким образом, вирус является довольно сложным конструктом сознания, для анализа которого ученые не располагают собственным инструментарием.

Вирусология лидирует на интеллектуальном рынке. Дело не ограничивается открытием антидота. Ее понятия входят в естественный язык, оживляют старые метафоры, радикально меняют концептуальный аппарат и проблематику философии. Массмедиа активно создают событие COVID-19, превращают его в товар, пользующийся спросом у населения. Как воспринимать вирус — нечто чужое, враждебное или, наоборот, подлинное, естественное? А может быть, как природный регулятор, способный остановить безудержное потребление? Наконец, пандемия ставит под сомнение тезис о глобализации, стирающей расстояния и границы биоценозов и территорий существования этносов.

Кто такие вирусы, эти невидимые существа? Можно ли им приписать свой­ства субъекта? Скорее всего, они воспринимаются как враги. Если кинематограф переключится с инопланетян на вирусы, то будет изображать их как маленьких чудовищ. Наряду со взаимным страхом люди проявляют стремление к объединению усилий в борьбе с пандемией. Нечто подобное необходимо и в философии. В результате подсоединения различных подходов к описанию пандемии может сложиться интегральный проект, включающий реконструкцию политик природы, социума и индивида. Как показал еще Б. Латур, описание микроорганизмов определяется не только наблюдениями за их поведением1. Любая теория опирается на социокультурные предпосылки и философские категории. Научные исследовательские программы строятся с учетом институциональных, экономических и технологических возможностей, определяются социальными и политическими установками. Под вопросом оказывается наше представление о том, как нужно строить отношения с природой. Экологический и, наконец, вирусологический кризис со всей отчетливостью показывает, что ее капиталистическое освоение представляет собой угрозу выживанию человечества.

Кроме критики разного рода мифов о вирусах, актуальной представляется задача посмотреть на общество, культуру сквозь призму вирусологии и иммунологии. Вирусология, если рассматривать ее не как научную дисциплину, а нечто, получившееся в результате символического производства медийного товара и его массового потребления, весьма интересный предмет философского осмысления. Прежде всего, следует контролировать использование ее понятий в качестве базовых метафор для описания общественной жизни. Например, нельзя рассматривать мигрантов и вообще чужих по аналогии с вирусами?

Паника, охватившая людей, подталкивает к вопросу: в чем причина страхов и не свидетельствуют ли они об уязвимости современного общества? Разумеется, этот вопрос не сходит со сцены, он только обостряется в кризисных ситуациях. Существует множество диагнозов современности и предложений о ее лечении. В каждом из них есть что-то верное и одновременно преувеличенное. Они противоречат друг другу и требуют согласования. Опыт борьбы с пандемией показывает, что действовать нужно по ситуации. Прививка делается во время и на время. Хорошим примером является история СССР — гигантского профилактория, в котором люди находились практически на самоизоляции. Огражденные от западных идей и вещей, они утратили способность сопротивления и после крушения «железного занавеса» стали смотреть на себя чужими глазами. Восстановление иммунной системы длится уже более 20 лет, и вместо покаянных речей все чаще звучат дифирамбы. Но и тут, как опять же учит иммунология, нужно знать меру. Во-первых, закрытость снова приведет к стагнации. Во-вторых, вакцины от всех болезней не существует. Учитывая эти и другие предосторожности, целесообразно рассмотреть как критические, так и позитивные оценки знаковых событий современности с учетом стратегии и тактики борьбы с пандемией. Необходимо диагностировать состояние общества и предложить адекватные меры его улучшения с учетом исторической ситуации.

Природа не оставила организмы беззащитными. Они укрыты оболочками в виде кожного покрова, снабжены разного рода фильтрами и мембранами, позволяющими перерабатывать и использовать внешнее. В случае если продукт представляет опасность, срабатывают иммунные системы, защищающие организм от разрушения. Поэтому, кроме вирусологии, необходимо осмыслить модели иммунологии. Как кажется, они даже более интересны и актуальны, чем концепты паразитологии, напоминающие о санитарной обработке полей ДДТ, об иприте и газовых камерах.

Ситуация затвора, в которой мы все оказались, волей-­неволей наводит на мысли, что наше общество поражено рядом заболеваний, а иммунные системы ослаблены. Такой взгляд на культуру не оригинален, философия пользуется медицинскими метафорами со времен Платона. Диагностика болезней общества и поиск лекарства от них — это тоже неновое занятие. От философов обычно отмахиваются как от мух, считая, что они понапрасну наводят страх. Маркс предвещал крах капитализма, а он, наоборот, научился выходить из кризисов и проникает туда, где раньше ему не было места. На самом деле пророчество Маркса не только воодушевляло обездоленную часть общества на революцию, но и сдерживало аппетиты богатых. Сегодня вирусы капитализма поражают не только экономику, но и политику, культуру, повседневную жизнь. Они пытаются защищаться, и их протесты тоже должны стать предметом философского анализа. Чувства и настроения во многом реактивны, они нуждаются в рефлексии. Если после пандемии человечество поймет, что жить так, как прежде, уже нельзя, возникнет задача создания проекта будущего общества. Речь не о латании дыр, а о большой политике.

Гуманитарии обычно критикуют новые технологии. Как и все открытия, они, конечно, создают опасность. Но нельзя превращать науку и технику в инкарнацию мирового зла. Опасности можно нейтрализовать. В целом же научные открытия и технические изобретения позволяют жить лучше. То же самое в культуре. Вершины творчества в архитектуре, искусстве, дизайне не только не удовлетворяют прежним канонам красоты, но, кажется, вообще не предназначены для человека. Действительно, многое в культуре создается по какой-то нечеловеческой логике. Но если учесть недостатки «слишком человеческого», то к исканиям авангарда следует отнестись более терпимо.

Философия как форма критики настоящего нуждается в постоянной модернизации, и это происходит в процессе философских споров. Она должна учитывать, ухудшится ли либо улучшится положение человека, который будет жить на основе ее принципов. Правда, философия не всегда соответствует этому требованию. Например, Декартово сомнение является методическим, но не экзистенциальным. Требуя сомневаться во всем, Декарт тем не менее рекомендовал придерживаться обычаев той страны, в которой живешь. История философии Нового времени показала, что речь должна идти о концептуализации того, о чем не говорится. Сомнение как форма эмансипации возможно при такой институциональной власти, которая не сталкивается с серьезным случаем. Есть области, где нельзя достигнуть консенсуса, и с этим надо как-то жить. Жить в состоянии конфликта и даже вой­ны. Конечно, цинично заявлять, что вой­на лучше мира. Но столь же неосмотрительно думать, что во всех вопросах можно прийти к согласию.

Философия как выражение духа времени, как «эпоха, схваченная в мысли», развивается не шаг за шагом, не от идеи к идее за счет выявления внутренних противоречий, а некумулятивно, качественно, благодаря смене культурных парадигм. Но столь же односторонне считать мотором философии развитие, например, производительных сил или становление социально-­экономических формаций, меняющих «порядок дискурса». Философия как форма гуманитарного знания концептуально выражает ценности, цели, намерения, ожидания, настроения людей той или иной эпохи. В спокойные времена преобладает онтология или позитивная философия в форме прагматизма, функционализма, системного подхода и т. п. Наоборот, в кризисные времена осмысляются заботы, страхи, страдания людей. На первый план выходит экзистенциально-­антропологическая философия, описывающая существование перед лицом смерти. Она вновь актуальна в связи с экономическим, экологическим, наконец, вирусологическим и другими кризисами.

В целом размышления, собранные в данной книге, представляют собой реконструкцию событий, описание намерений действующих людей и анализ оценок, которые критики выносят истории. Благодаря этому представлены, как вирулентные события и пораженное ими сознание людей, так и иммунные системы, активизирующиеся в чрезвычайных ситуациях. Это не только традиции, сложившиеся в суровых условиях, но и новые ответы на вызовы времени, которые должны стать предметом коллективной рефлексии.

Игра или серьезный случай?

В условиях пандемии философия должна ответить на вопрос, существует ли такое непереживаемое, которое не принадлежит к разряду переживаемого, однако может быть рассказано или описано? И кто знает, можно ли описать все пережитое? А можем ли мы пережить и увидеть остаток исчезнувшего, хотя бы благодаря метафоре, которая граничит с переживанием? Память — странный феномен. Еще Ницше поставил вопрос о пользе и вреде истории для жизни и говорил о необходимости забвения. К сожалению, это подозрение не уводит от мира, в котором непереживаемое есть нечто мнимое. Говорят, оно там, откуда никто не возвращается. Герой платоновской «Политейи», побывавший на территории Леты (забвения), ничего не смог рассказать живым о мире умерших. И все же никто не может отрицать, что если такого рода опыт существует, то непереживаемое есть.

Можно дать дефиницию тому, о чем не говорит дух времени: это экстремизм. Экстремист — это тот, кто реализует серьезный случай, создает условия его реализации. Недействительное, которое реализуют экстремисты, основа артефактов, в которых симулируется серьезный случай. Потребность быть уверенным в своей стабильности в экстремальной ситуации, заставляет искать такие переживания, которые непосредственно граничат с непереживаемым. Есть такие люди, которые желают это попробовать, даже посредством симуляции. В любом случае, они надеются, что смогут вытерпеть трудности и проверить себя в рискованной ситуации. Несомненно, это является базисной потребностью человека. Людей, способных выдержать трудные испытания, называют стоическими. Однако есть такие ситуации, когда речь идет не о самоиспытании, а о чем-то существующем вне нашего мира. Речь идет о прошлом, где условия существования радикально отличались от современных.

Поколения, которые слабо представляют, какие испытания выпадали на долю предшественников, ощущают отвращение по отношению к их неудачам и зависть от того, что им уже никогда не представится возможность удачно или неудачно противостоять этим рискам. Необходимо преодолеть убеждение, что природа человека остается неизменной в любой момент истории. Даже критики прогресса не считают, что опыт одного поколения полностью подходит для другого и тем самым допускают возможность попробовать действовать по-новому. Но все это не может быть с точностью установлено и поэтому всякое новое сопряжено со значительной долей риска. Несмотря на это, нельзя отрицать стремление знать наперед, что будет потом. Выход состоит не только в том, чтобы избегать экстремальных ситуаций. Нужно учитывать самовнушение, которое есть нечто большее, чем обстоятельства и власть, предопределившие неудачу. Суть дела в том, что в случае проявления угроз, равных прежним, возможна другая реакция людей. Отсюда игра с власть должна вестись очень осторожно. В частности, ссылка на «систему», закабаляющую человека, должна приниматься тоже с долей сомнения.

Различные формы осмысления начала пандемии сходятся в том, что была необходима попытка сопротивления. До сих пор попытки самоиспытания для большинства были артефактом. Речь не шла о физической угрозе существования. Например, любые виды игры — это артефакты, не связанные с приближением к границам выживания. Также нарастающие сегодня игры с властью — это выдумка, которая не имеет дела с реальностью, не сталкивается с чужой волей, произволом, давлением силы. Такие игры опираются на допущение, что нет никакой реальной или виртуальной власти, воздействующей на людей. Речь идет не о попытке сопротивления, наоборот, предполагается, что ничего не нужно бояться.

Для тех, кто хочет любой ценой узнать, каково было в прошлом, тем, кто был вынужден испытать ужас пограничного опыта, необходимо познать эластичность сопротивления. Изменение условий существования не линеарно воспринимаются людьми, нет объективного порога, за которым ухудшение условий становится непереносимым. Это подтверждается сравнением работ философов «эпохи экстрема» — М. Хайдеггера, К. Шмитта, Ж. Батайя, размышлявших о предельном опыте, с трудами Д. Агамбена, Р. Жирара, у которых разного рода «каннибальские» практики превратились в литературные перформансы.

Пандемия — это такая экзистенциальная ситуация, в которой вопрос, кто я такой, стоит, если воспользоваться языком Хайдеггера, как «бытие к смерти». Подобный опыт существования был получен людьми, жившими в эпоху чрезвычайных ситуаций, и утрачен нами, живущими в условиях относительного благоденствия. Пандемия наводит ум на осмысление угроз в виде болезней и вообще разного рода недомоганий, которые отравляют нашу жизнь. И, тем не менее, приходится как-то жить. Человек — это больное животное, к тому же осознающее свою слабость и конечность. По определению Б. Паскаля он — «мыслящий тростник» — слаб как былинка в поле, но, зная об этом и проявляя осторожность, может спастись.

Вирус — это внешний другой, который замаскировался под своего и стал внутренним. Как диверсант он проникает в организм человека, обманывает иммунную защиту и поражает здоровые клетки. На примере борьбы с вирусом мы должны открыть в культуре защитные механизмы, которые способствуют ее сохранению. Политика отношений с вирусом выстраивается на основе образа врага, который в данном случае оказывается уместным. Ученые изобретают новое оружие — лекарства и вакцины, а медики как на вой­не, спасая больных, рискуют собственной жизнью. Обывателю остается неопределенность, изоляция и страх.

Если в эру благополучия интерес культурных людей к магическим практикам древних народов вызывал удивление, то в условиях пандемии это повод посмотреть, не лежат ли в основе современного порядка не только общественные договоры, но и мифы, ритуалы, обычаи. Когда все начинают бояться всех, наши «дикие» предки прибегали к ритуалу жертвоприношения. Кто же сегодня станет жертвой? Слабые и ненужные старики, самоотверженные врачи? На кого упадет народный гнев? На власти, которые не справляются с пандемией, на торгашей, которые продают маски по спекулятивным ценам?

Неприкосновенный запас

В кризисной ситуации мировосприятие стариков, которое считается архаичным, оказывается востребованным. Они прожили жизнь в более суровых условиях, выдержали больше испытаний и всегда готовы к тому, что наступят худшие времена. Так вот, черные дни настали, и пора пересчитать свой запас. К сожалению, мы уже давно живем без набора необходимых продуктов, которых хватило бы на длительный срок. Крестьянский дом был безотходной иммунной системой, позволяющей прожить от урожая до урожая. В буржуазном доме кроме чердака также был подвал с запасом необходимых продуктов. Малогабаридная квартира в мегаполисе, хоть и оснащена холодильником, конечно, не идет ни в какое сравнение с традиционным жилищем, что и дало повод Хайдеггеру говорить о бездомности современного человека.

В связи с этим возникает общий вопрос, из чего должен состоять набор вещей необходимых для выживания. Робинзон уже не является примером, так как изменились потребности. Топору, молотку и прочим ручным инструментам современный человек предпочел бы гаджеты. Современный человек на необитаемом острове мечтал бы о компьютере с большой памятью, содержащей все культурные достижения человечества. Какие из них он бы освоил — это другой вопрос. Но очевидно, что знаний и развлечений ему бы хватило на всю оставшуюся жизнь. Вполне возможно, это богатство он еще и приумножил бы. Но, к сожалению, из-за отсутствия коммуникации его маленький вклад не поспособствовал бы развитию культуры.

Чтобы выжить, необходим запас. Чумы кочевников не могут быть примером для современных людей. На ум приходит, космическая станция «Мир». Интересно, была ли инвентаризация, перед тем как ее утопили вместе со всем содержимым? Вопрос о необходимых условиях выживания актуален не только в связи с эпидемией, но и в свете экологической катастрофы. Если биосферу нельзя спасти, придется жить как космонавты. Бытие на необитаемом острове или в космической станции опасно тем, что в условиях изоляции организм отвыкает от новых вирусов. Проживая на территориях, разделенных трудно преодолеваемыми расстояниями, люди не заражали друг друга своими болезнями. Собственно, чума пришла в Европу вместе с персидскими коврами. Другие эпидемии возникали вследствие вой­н. Но то, что случилось сегодня, это опровергает. Новая чума пришла в открытые общества. Европейцы заразили могучих индейцев Черокки детской болезнью, и они умирали от кори и оспы как от чумы потому, что жили в изоляции. Наоборот, сегодня чаще болеют те, кто путешествуют по всему миру и, казалось бы, имеют иммунитеты против любых микробов. В условиях пандемии вопрос, какие общества лучше, открытые или закрытые снова актуален. Закрытые общества хуже развиваются, они более стойкие внутри, но менее прочные перед сильными соседями.

С целью самосохранения общества отгораживаются стенами и границами. Граница — это то, что разделяет внутреннее и внешнее, свое и чужое. Но она не должна превращаться в железный занавес. Если посмотреть на живые организмы, то они отделены от внешнего мира, однако получают извне все необходимое для жизни. Это возможно благодаря разного рода фильтрам и мембранам. Данные понятия необходимо прояснить не только в санитарном, но и в культурном аспектах. Если мы будем потреблять чужую культуру, то утратим себя, но если отвергнем ее, то будем пребывать в стагнации. Речь должна идти о признании и освоении другого с пользой для себя.

ЖИВОЕ И НЕЖИВОЕ. ГРАНИЦЫ И ИММУНИТЕТЫ

Попытки накоротко замкнуть внешнее и внутреннее, живое и мертвое, физическое и психическое, свое и чужое, приводят к парадоксу. Возможно, это вызвано тем, что мы уже давно мыслим «механистически». Цифровая революция — это не одномоментное событие. Началась она довольно давно и вызывала разнообразные реакции. Их полезно изучить, чтобы избежать ошибок. В качестве примера можно использовать антропологический поворот в философии, который одни приветствуют как победу гуманизма, а другие, как Хайдеггер, отвергают как форму забвения бытия. В концептуальном плане целесообразно обратиться не к М. Шелеру, который был ярким пропагандистом антропологического проекта, но не разработал его достаточно основательно, а к Г. Плесснеру, который прожил долгую жизнь, не разбрасывался, а тщательно изучал предшественников-­виталистов и разработал детальную модель подсоединения внутреннего и внешнего. Она является хорошим дополнением современной концепции «автопоэзиса» Матураны и Лумана, которую можно взять за основу понимания соотношения человека и животного.

Вирус и алетейя

Для начала необходимо разобраться с различием человека и животного. Хайдеггер считал определение человека как «разумного существа» (animal rationale), грубой деформацией греческого определения человека как «зоон логон ехон». Человек понимается в новоевропейской метафизике как животное, способное просчитывать свои действия, строить планы и добиваться поставленных целей. «То, с чем человек устанавливает отношение, всюду предстает как объекты, как предметы. В результате этого сам человек становится «субъектом», тем существом, которое утверждаясь на себе самом, как бы предоставляет себе все, ему противостоящее, и таким образом фиксирует его»2. Гуманизм исходил из влияния на человека его животного начала, он напоминал о битве, которая происходит между тенденциями бестиализации и приручения. В «Основных понятиях феноменологии» различие человека и животного описывается Хайдеггером в терминах психосемантики. Главное настроение у животного — оцепенение, а у человека — скука, «мировая скорбь». Хайдеггер писал, что телесное сходство человека с животным непостижимо. Отличие видится в том, что животное живет, а человек экзистирует. В «Письме о гуманизме» он писал, что животные приспособлены к окружающей среде, а человек дистанцируется от нее, он живет в мире. Животное не просто другое, а чужое. Оно повинуется инстинктам, замкнуто в среду обитания. Наоборот, человек открыт миру, он есть сосед бытия3. Дж. Агамбен расценил эту дифференциацию как репрессивную: поскольку у животного нет никаких человеческих качеств, и они не способны страдать, то с ними можно не церемониться4.

Ссылаясь на греков Хайдеггер определял человека как говорящее существо. «Человек и только человек есть то сущее, которое, поскольку оно имеет слово, смотрит в открытое и видит его как «алетес». Животное же никогда ни единым глазом не видит открытого»5. Рильке перевернул эту иерархию. Животное выше человека. Ему дано открытое, в то время как человек погружен в себя. Образ животного, против которого восстал Рильке, продукт метафизики. Поскольку человек мыслится как разумный, животное, соответственно определяется как неразумное. Поэтому тайна живого остается неразгаданной. Кажется, что стихотворение Рильке созвучно мышлению Хайдеггера, который считал восприятие бытия в форме объекта величайшей ошибкой европейской культуры. Но и животному не дано открытое. «Поведение животного, писал Хайдеггер, есть не осознающий себя и в этом смысле бессознательный напор влечений и порывов, направленный в нечто предметно неопределенное»6.

Хайдеггер писал «Человек и только человек смотрит в открытое, не усматривая его. Бытие как таковое усматривается только сущностным взором настоящего мышления, но и здесь оно может усматриваться только потому, что мыслитель как человек уже видит его»7. Реагируя на «биологическую метафизику» Шелера и Плесснера, Хайдеггер утверждал, что животное находится как бы вне себя, оно не видит ни внешнего, ни внутреннего, оно не находится в свободном несокрытом бытия. «Оно вообще исключено из сущностной сферы борьбы между несокрытостью и сокрытостью»8.

В «Пармениде» Хайдеггер импровизировал относительно оптики греков. Найдя сходство между «театром» и «теосом» он полагал, что в отличие от новоевропейского человека, греки понимали образ как «видение» а не усмотрение. Действительно, восприятие мы понимаем как рассматривание субъектом объекта. Но то, что мы видим как объекты, это сложные конструкты, построение которых раскрыл Кант. Гештальты предметов образуются в формах пространства и времени, определяются психическими законами (прегнантность восприятия), а также, геометрическими фигурами, художественными образцами и различными символическими актами. Гештальт-­психология и феноменология существенно дополнили трансцендентальную эстетику Канта и окончательно вытеснили исходную установку восприятия, суть которой в том, что мы видим то, что показывает себя. Собственно, слово феномен означает именно эту сторону образного восприятия.

Возникает несколько вопросов. Во-первых, сходство и различие в определении «феномена» у Хайдеггера и Гуссерля. Вроде бы оба отсылают к грекам, к «идее», «эйдосу», но разница в том, что ядром образа у Гуссерля является «ноэма». Хайдеггер же отсылает к повседневному, обычному, знакомому, которое воспринимается благодаря свету или фону невидимого, необычного. Они как облака в небе мерцают, меняют форму, остаются незаметными, но именно на их фоне является сущее. Собственно, первичной сценой, на которой появляются образы-­видения’, оказывается само бытие. Второй вопрос, насколько эти интерпретации греческой оптики соответствуют данным антропологии. Ведь речь не только о греках, а о людях традиционных обществ. Наконец, насколько догадки Хайдеггера соответствуют реконструкциям греческой эстетики, осуществленной искусствоведами. Кроме того, судя по интересу Хайдеггера к картинам П. Клее, он интересовался опытами «вещной» живописи и попытками художников нарисовать мир, как он выглядит до человека.

Как открывается бытие — до сих пор непрекращающийся вопрос. Он не решается в тишине библиотек. После «поворота» Хайдеггер какое-то время слышал ответ в речах вождей. Но они не слышали голоса философа. «Открытое», наверное, последнее, до чего дошел Хайдеггер в своих поисках бытия. Так что начало и конец его философии, можно сказать, совпадают. Хотя между «Бытием и временем» и последними докладами мыслителя, есть глубокое различие в стиле философствования, но в вопросе о бытии его позиция неизменна: бытие не есть сущее. Правда, позже он это выражал так: бытие — это есть сущего. Словесная разница между бытием и сущим трудноуловимая и поэтому всю жизнь он искал для бытия адекватную формулировку. Он даже пытался перечеркивать по диагоналям, крест-­накрест слово бытие. Но это, конечно, «непоэтично». Поэтому он использовал метафоры просвета, простора, свободы, и открытого. Читая Рильке он убедился, открытое понимается как свободное, непрерывное продвижение от сущего к сущему, совершаемое в пределах сущего. Хайдеггер же определял открытое как «свободное того просвета, в котором бытие отличается от всякого сущего»9. Он отмечал, что эти одинаковые словесные формулировки скрывают радикальное различие бытия и сущего. Более того, он признавал, что «нет такой формулы противостояния, которая могла бы хоть отдаленно выразить всю пропасть, разверзшуюся между ними10. Наверное, в этом все дело. Нет общего основания между бытием и сущим. Остается либо бытие считать основанием, либо устранить его, что и произошло в новоевропейской философии. Это событие Хайдеггер назвал забвением бытия. Разыскивая онтологические основания истины, он уперся в Открытое.

Хайдеггер приложил значительные усилия для деструкции метафизических различий, видя причину в различии бытия и сущего. Однако его трактовка истины как «алетейи» (открытого) тоже вызывает сомнения. Открытое хоть и находится в непосредственной близости, но сказать о нем нечего. Собственно, таков финал всех рассказов о встрече с подлинным. В мифах о героях, переходивших из одного терминального состояния в другое, мало говорится о потустороннем. Герой «Божественной комедии» попал в рай, но из-за яркого света не смог разглядеть Святую Троицу. Зато муки ада и сдачу долгов в чистилище Данте описал весьма живописно. Если в чистилище действует своеобразная двой­ная бухгалтерия, чем-то напоминающая кредитную систему, то в аду свои законы, ничем не похожие на человеческие. Судя по описаниям, там царит полный произвол. Об этом Вергилий вежливо напоминает своему спутнику, старающемуся разобраться, за что люди попадают в это ужасное место и за что подвергаются бесконечным мучениям.

Бытие — это не основание. В результате критики трансцендентальной установки Хайдеггер пришел к грекам, которым приписал радикально отличающееся от новоевропейского понимание истины как свой­ства бытия. Истина — это несокрытое, алетейя. От этого слова он пришел к «лете» — сокрытию, забвению и показал, что сокрытие предполагает открытое. Тут он уперся в грунт и глубже его аналитические инструменты уже не проникали. Открытое — это самое ближайшее и вместе с тем незаметное, о чем собственно не говорят, потому что не замечают. Для того, чтобы открыть его для себя, нужно нечто необычное.

Хайдеггеровское обращение к «алетейе» выводит за рамки феноменологии. Его мало интересует аналитика образа, хотя он уделяет внимание зрению и считает греков «людьми ока». Если у Гуссерля главная фигур

...