Читать бесплатно онлайн книгу автора  Дорога для двоих. Под сенью сосен и дубов

Алиса Евгеньевна Целикова

Оглавление

Глава 1

Лес — поистине удивительное место хотя бы потому, что там всегда спокойно и хорошо. В любую погоду, в любое время года. Особенно приятно прятаться под раскидистыми ветвями деревьев в летний зной, какой царил в этот погожий денек в конце июня. Солнце уже перевалило за горизонт и начало медленно клониться на запад, жара стояла невыносимая, но только не здесь, в глухой чаще, куда его лучи практически не добирались. Пушистые лапы елей и раскидистые верхушки дубов, лип и кленов закрывали небо так, что даже тропинки не было видно, словно уже сгущались сумерки.

— Зачем я только попёрлась в этот дурацкий лес! Чтоб я ещё раз пошла по эти чертовы грибы! Уже целый час иду по этим кустам, все ноги себе исколола, комары, заразы, кусают, и никакого конца и края этому лесу не видно! — так раздраженно бормотала молодая девушка, одетая в длинные джинсы, куртку и кроссовки, постоянно сдувая со лба локон светлых волос, выбивавшихся из небрежно завязанного хвостика.

В руках она несла пустую корзинку и длинную палку, служившую ей посохом, на который она то и дело опиралась, чтобы перевести дух.

Лиза Смехова приехала в деревню «Нижние горки» вчера утром из Москвы. Она недавно сдала экзамены в университете и, чтобы отдохнуть перед последним пятым курсом истфака, решила навестить бабулю с дедом в деревне под Тверью. Она бывала здесь редко, в последний раз в детстве, а потом по неизвестным причинам, всё никак не получалось вернуться — наверное, родителям было не слишком удобно кататься в Тверь из Москвы. Но теперь, когда Лиза могла сама планировать свой летний отпуск, она решила, что деревенский свежий воздух — это то, что ей нужно, чтобы прийти в себя и подготовиться к последнему, самому сложному году учебы.

Деревня встретила её весьма дружелюбно, и это были не только бабушка Вика и дедушка Сережа, но также деревенские парни и девчонки, для которых приезд сверстницы в их глухомань был сродни Дню города. Однако Лиза отвечать им взаимностью не спешила, но отнюдь не потому, что была заносчивой городской фифой, презиравшей всяких там «отсталых деревенщин». Дело было в том, что девушка по природе своей была не слишком общительной, тяжело сходилась с людьми, и друзей у неё совсем не было. Нет, она, конечно, общалась с одногруппниками в университете, но исключительно во время занятий, а когда же веселая компания студентов-историков направлялась куда-нибудь пообедать после пар, Лиза, попрощавшись со всеми, спешила к метро, чтобы поскорее оказаться дома. Домоседка и интроверт, она любила больше проводить время уединенно, что всегда вызывало легкое недоумение у её матери, сокрушавшейся, что дочь предпочитает конспекты с учебниками и исторические фильмы общению с людьми. Ни один раз Екатерина Сергеевна пыталась познакомить её с сыновьями своих подруг, но каждый раз ничего не складывалось. Лизе не нравилось такое «сватовство», она хотела найти своего принца сама, построив в своей голове образ идеального парня: высокого, сильного, подстать богатырю из былин.

И кажется, она встретила такого здесь — местного ловеласа Фёдора, рослого слегка упитанного блондина с голубыми озорными глазами. Он подмигнул Лизе, когда увидел девушку сидящей на крыльце бабушкиного дома. Они немного разговорились, парень сказал, что работает трактористом и каждый вечер играет на гитаре в местном клубе. Он же единственный у кого в посёлке есть высшее образование, полученное в ПТУ, и мотоцикл, новенький. Возможно, этим он хотел произвести на Лизу впечатление, но городская девушка только хмыкнула, проверяя время на своем смартфоне последней модели.

Также у Лизы появились деревенские подружки — полноватая брюнетка Алёна и рыжеволосая Светка, жившие по соседству с её бабулей. Их знакомство произошло при весьма забавных обстоятельствах. Девушки, услышав от соседей, что к бабке Вике приехала внучка из Москвы, немедленно решили познакомиться поближе — деревенский люд всегда славится гостеприимством. Подойдя к зеленному забору с облупившейся краской, за которым находился дом соседки, Алёна и Светка увидели Лизу в небольшом огороде в темных растянутых на коленках штанах и такой же футболке — она нарочно нашла одежду попроще, чтобы не жалко было запачкаться землей. Девушка беспомощно сидела на корточках с тяпкой в руках посреди грядок, глядя на них иступленным взглядом. Виктория Николаевна, полная пожилая женщина лет семидесяти с короткой темной стрижкой и карими глазами, одетая в домашний цветастый халат на молнии не любила терять зря времени. Не успела внучка переступить порог ее гостеприимного дома, как старушка незамедлительно нашла для неё работу, коей в деревне всегда навалом. Услышав, что ей надо прополоть грядки с морковкой, Лиза сперва опешила, а затем посмотрела на бабушку так, словно та предлагала ей носить воду решетом.

— Да тут ничего сложного! — развела Виктория Николаевна руками. — Ты в детстве так хорошо справлялась, а у бабушки радикулит, спина не гнется по грядкам ползать.

— Бабуль, ты чего? Это когда я с грядками справлялась? В пять лет? — прищурившись спросила Лиза. — Я даже не помню этого! Я не смогу.

— Так я покажу разок — и вперед, — бескомпромиссный тон старушки не оставлял возможности отвертеться.

Однако ее наглядного примера, как нужно пропалывать грядки, оказалось недостаточно для городской девушки, которая тяпку в руках в последний раз держала дай бог лет пятнадцать назад. Её движения были неловкими и медленными, казалось ещё чуть-чуть и она треснет себя этим несчастным орудием труда по голове. Лизе было жарко и неудобно, она боялась повредить ростки моркови, выдернув их вместо сорняков, и совершенно не понимала, зачем это вообще нужно. Она между прочим к бабушке отдыхать приехала, а не батрачить, крепостное право так-то два века назад отменили! Алёна и Светка, глядя на её страдания через забор, сперва тихо прыскали со смеху, а затем Алёна великодушно обратилась к Лизе:

— Чё, москвичка, грядки тебя победили?

— А? — Лиза подняла голову и, увидев девчонок, вежливо улыбнулась и пробормотала, смущенно отводя глаза: — Привет… да, кажется победили… Бабушка попросила помочь, а я… не умею…

— Да чё тут уметь-то? — отмахнулась Светка, а затем слегка насмешливо, но беззлобно добавила: — Ах, ну да, у вас там в Москве-то все с шеллаком ходят, — она красноречиво указала головой на Лизин красный маникюр, — испортить боишься?

Светка с Алёной слегка хохотнули — человек, не умеющий работать на огороде выглядел для них забавно, и грех было не подшутить, однако вид несчастной растерянной Лизы смягчил их, и Алёна спросила уже серьезно, но с прежней веселой искоркой в глазах:

— Помочь?

Лиза заколебалась. С этими девчонками она была не знакома, может они виделись когда-то в детстве, но близко никогда не общались, а с малознакомыми людьми девушка всегда робела. Но всё же предложение было заманчивым, по крайней мере эти двое уж получше разбираются в грядках, чем она, поэтому Лиза быстро кивнула, после чего впустила деревенских девчонок во двор. Затем она с любопытством ученого, встала позади Алёны и стала наблюдать, как та, присев возле грядок с морковью, принялась демонстрировать свое умение, наглядно показывая как нужно работать тяпкой. Её движения, в отличие от Лизиных, были ловкие и уверенные, отточенные до автоматизма годами работы по хозяйству, и до городской студентки вскоре стало доходить, что от неё требуется. Виктория Николаевна, выйдя на крыльцо, увидела, что её внучка, скрестив руки за спиной, наблюдает за соседской девчонкой, выполняющей, в общем-то её работу, и усмехнулась:

— А я гляжу, ты, Лизка, не лыком шита. Припахала Алёнку за тебя работать?

Девушки обернулись к ней, и Лиза пробормотала:

— Да они сами… предложили…

— Да, баб Вик, я сама! — бодро откликнулась Алёна. — А то эти москвичи вообще в огороде ничё не понимают, она Вам только всю морковь выдергает! Будет у Вас грядка сорняков!

Лизе стало неловко, что она стоит в стороне, и её считают белоручкой и неумехой, поэтому уселась рядом и попросила ещё раз показать ей где морковь, а где сорняки, чтобы помочь Алёне, а Светка присоединилась к ним, дабы не стоять столбом. Втроем работа пошла быстрее, и попутно девушки разговорились. Алёна и Светка расспрашивали Лизу про жизнь в городе, про универ, и та старалась отвечать как можно подробнее, но разговаривать о столь обыденных для неё вещах ей быстро наскучило. В какой-то момент она спросила у девушек, есть ли у них в лесу грибы. Лиза никогда в жизни ещё по грибы не ходила и мечтала когда-нибудь это сделать.

— Грибы-то? — переспросила Алёна, усмехнувшись. — У-у! Да сколько хочешь, только одной тебе, москвичка, лучше не соваться туда, мигом заблудишься! Можем тебя проводить, на экскурсию, так сказать.

— Ой, это было бы здорово, — улыбнулась Лиза с благодарностью, — проводники в незнакомом лесу не помешают.

— Только водки с собой надо, а то лесовой обидится и не пустит нас без подношения, — важно заметила Светка, заправляя за ухо выпавшую кудрявую рыжую прядь.

— Кто? Леший? Вы серьезно в это верите? — усмехнулась Лиза.

Историк по образованию, она прекрасно разбиралась в том числе и в славянском фольклоре, однако для неё все эти лешие, водяные, кикиморы и прочие существа были лишь плодом народного воображения и не более того. Она даже представить себе не могла, что в двадцать первом веке кто-то будет воспринимать существование чего-то подобного всерьез.

— А как же! Ты не смейся, — криво усмехнулась Алёна, — если в лес пойдешь, не попросившись, и гостинца не положишь — всё! Закрыта лавочка, ничего не найдешь, да ещё и заплутать можно, если у лесного настроение сегодня не очень.

— Верь-не верь, но лесовик у нас шибко капризный, — поморщилась Светка, — постоянно норовит либо запутать в лесу, либо украсть чего из корзинки, либо звуками всякими пугать, особенно если поздно из лесу возвращаешься… Жуть! — поежилась она.

— Да ладно вам! — отмахнулась Лиза. — Я в это всё не верю!

Но кажется теперь, когда она плутала в этом лесу уже битый час, потеряв из виду своих проводников, девушка была готова поверить хоть в лешего, хоть в кикимору болотную, хоть в Бабу Ягу, потому что иначе она не могла объяснить, как умудрилась так потеряться.

— Эй! Алёна! Светка! — крикнула Лиза, но в ответ раздалось только эхо да крик кукушки где-то вдалеке.

Девушка глубоко вздохнула и проговорила про себя:

«Спокойно, просто надо вернуться по своим следам…»

Но её следы терялись среди тысячи других человеческих и звериных следов, а тропинка и вовсе словно исчезла.

— Предательницы! — пробурчала Лиза, вспомнив о деревенских девчонках. — Неспроста они меня лешим пугали! Наверняка специально меня тут бросили, пошутить решили! Ну и приколы у этих деревенских…

Внезапный хруст ветки заставил её вздрогнуть.

— Медведь… — прошептала девушка, вспомнив, дедушкины рассказы о том, как он ходил на медведя как раз в этом лесу с голыми руками и одолел его.

Правда это было или нет, Лиза не знала — дедуля любил слегка преувеличить — но сам факт встречи с медведем отрицать было нельзя: массивный шрам, оставленный косолапым на плече деда Сережи, не оставлял в этом никаких сомнений. Сергей Игнатьевич учил внучку, что с медведем лучше бы вовсе не сталкиваться, но если уж никак не избежать встречи с хищником, тогда нужно лечь на живот, закрыть шею руками и притвориться мертвым. Вспомнив, что советовал ей дедушка, Лиза, отбросив в сторону свой «посох» и корзинку, быстро упала на землю и замерла, чувствуя, как холодная почва давит на щеку, а в нос ей ударил запах сырой земли и еловых иголок. Снова шорох, удивительно легкие для медведя шаги, а затем тишина.

— Эй, кто тута в моем лесу разлегся аки колода посередь бурелома? — над головой у девушки раздался голос — мягкий и звонкий, но наигранно грозный, что прозвучало весьма нелепо.

Лиза приподнялась и вместо бурого хозяина леса увидела кое-кого другого — стройного молодого парня, примерно её ровесника. Светлые волосы незнакомца были взъерошены и зачесаны налево, а также — возможно Лизе так просто показалось — слегка отливали зеленым в едва пробивающихся лучах солнца, в которых его глаза сверкали будто изумруды. Он был одет в порты и зелёный кафтан, со странными узорами, словно вышитыми золотом, его правая пола была запахнута на левую сторону. Несмотря на столь необычную ситуацию, Лиза не смогла не отметить про себя, что одеяния юноши слегка напоминают мужскую одежду времен века эдак шестнадцатого. Что-то подобное показывал им преподаватель в презентации на лекциях по старинному русскому костюму, и то, как был одет юноша, явно показывало, что он принадлежит к знатному сословию… Только вот, все эти сословия уже давно упразднили, а на дворе двадцать первый век… Откуда у него вообще такая одежда? Он что, ограбил краеведческий музей? Но, как бы то ни было, несмотря на странный внешний вид незнакомца, девушка была безумно рада, что ей встретился не медведь, а этот любитель старины — уж он-то наверняка сможет помочь выйти к деревне.

— Слава богу! Человек! Хоть кто-то живой в этой глуши! — Лиза вскочила, смахивая грязь с джинсов, подхватывая свою корзинку, и с мольбой в глазах обратилась к незнакомцу: — Ты местный? Помоги мне выйти отсюда, пожалуйста, я из города только вчера приехала, пошла за грибами и тут — на тебе, заблудилась! Эй? Ты меня слышишь?

Лизу смутило, что юноша как-то пристально на неё смотрит, словно не слышит. Зеленые глаза его расширились, а рот слегка приоткрылся словно от удивления. Казалось, он даже дышать забыл, поглядев на Лизу, и только смотрел на неё в упор, не моргая.

— Эй! Я с тобой говорю! — её оклик и щелканье пальцами у него перед лицом привели юношу в чувство:

— А! Воистину, слышу… Об чем говорить? — пробормотал он, словно очнувшись от наваждения. — Провожу, разумеется, ступай за мной, девица, — парень протянул Лизе руку, и та поспешила протянуть свою в ответ.

Пальцы у незнакомца оказались крепкими, но холодными как лед, что было весьма удивительно — лето ведь на дворе, у него что проблемы с теплообменом? Также Лиза заметила, что парень не обут, он был абсолютно босым, но его, казалось, это не волновало.

«Как же можно ходить босиком по лесу?» — вертелось в голове у девушки. — «Он что заноз не боится? А насекомые, а змеи? Странно всё это…»

Тем не менее, Лиза была благодарна судьбе, ниспославшей ей этого странного проводника. Они пошли по тропинке, над которой деревья сплелись кронами, как бы создавая зеленый купол. Парень шел слегка впереди, ведя за собой Лизу.

— Спасибо тебе большое, — рассыпалась в благодарностях девушка, — я уж думала, насовсем тут останусь. Слушай, давай что ли познакомимся, дорога-то длинная предстоит, как тебя зовут? — Лиза сама не ожидала от себя инициативы знакомства.

Раньше она всегда отмалчивалась и ждала, когда её попросят представиться, а тут девушка, всю жизнь считавшая себя интровертом, сама первая решила познакомиться с парнем.

— Звать меня Л.…Лёша! — запинаясь отозвался юноша и тут же задал встречный вопрос: — А тебя как звать-величать?

— Лиза, — приветливо улыбнулась девушка, сама себе удивляясь.

Её поведение сейчас было совершенно не похоже на её обычный способ взаимодействия с миром, в особенности, с парнями — нелюдимость, робость, закрытость, но новый знакомый Лизы выглядел настолько очаровательно, что не улыбнуться ему и не проявить дружелюбие было невозможно.

— Лиза, — протянул Лёша задумчиво, даже немного мечтательно, — ладное имя.

Девушка улыбнулась, её забавляла вычурная речь парня, словно бы он прибыл на машине времени.

— А лет тебе сколько? — снова спросила она.

Юноша на минуту задумался, сосредоточенно нахмурившись.

— Мне уж… двадцать три весны отроду…

— Двадцать три года? О! Так значит, ты всего на два года меня старше, мне двадцать один, — смущенно засмеялась Лиза и продолжила расспросы: — Ты откуда? В наших «Нижних горках» я тебя ни разу не видела, хотя уже со всей деревней перезнакомилась.

— Из соседнего я села, што за лесом, — Леша махнул рукой куда-то за деревья, а затем легко, казалось, немного нервно рассмеялся.

В этот момент Лиза словно услышала шелест листьев над головой, после чего её спутник поспешил тоже задать ей вопрос:

— А ты, стало быть, из городу?

— Да, приехала на лето к бабушке из Москвы.

— Из Москвы? Из столицы вестимо?

— Ну, да.

— И каково тебе в наших краях?

— Тишина… непривычно, -поежилась Лиза, как городская жительница, непривыкшая к спокойствию и звукам леса, которые по сравнению с шумом мегаполиса казались совсем тихими и даже пугающими.

— А мне по нраву, — юноша внезапно остановился, мечтательно вглядываясь куда-то вдаль. — Прислушайся — услышишь, яко земля-матушка дышит.

Лиза нахмурилась и посмотрела на него, не совсем понимая, что он имел в виду.

— Вау… да ты философ… — она постаралась скрыть недоумение за комплиментом.

Леша в ответ на это только странно улыбнулся, после чего двинулся дальше, увлекая за собой девушку.

— У тебя одежда… очень необычная… — осторожно проговорила Лиза, — ты реконструктор?

— Чаво? — парень посмотрел на неё, удивленно нахмурившись, словно девушка заговорила на иностранном языке.

— Ну, я думала у вас тут клуб любителей истории есть… — принялась объяснять Лиза, — думала вы тут под старину косите, воссоздаете эпоху шестнадцатого века…

— Об чем ты толкуешь, Лизавета? Не разумею я речей твоих… — растерянно протянул Лёша, и девушка поняла, что парень понятия не имеет, о чем она пыталась ему рассказать.

— Понятно… — протянула она, — значит, не реконструктор…

«Неужели секта?» — мелькнула мысль в её голове. — «Секта староверов? Секта любителей царской Руси? Бред… Ну а как ещё это объяснить?»

— Ты не обижайся, — проговорила Лиза, словно оправдываясь, — просто одежда у тебя очень старинная…

— Одёжа, как одёжа, — пожал плечами её новый знакомый, отряхивая рукав от невидимой пыли.

— Я учусь на истфаке и такие костюмы как у тебя видела только в учебниках, либо в музее, — принялась объяснять Лиза. — Может у вас в деревне ещё старые обычаи сохранились, я не знаю, просто, в Москве… да и у нас в «Нижних горках» уже так никто не ходит, вот я и удивилась.

— Да, обычаи мы храним, верно глаголешь, — улыбнулся Лёша, — они мудрость вековую в себе несут, уму-разуму учат.

— Какой же забавный говор! — хихикнула Лиза, не удержавшись. — Это так мемно — слышать исконную русскую речь!

— Мэм-но? — по слогам проговорил Лёша, словно впервые услышал это слово.

— Ну… то есть… эм… мило, забавно, — попыталась объяснить Лиза.

— Тебе и вправду любо слушать речь мою? — изумился парень.

— Это необычно, — отозвалась девушка. — Я такого уже давно нигде не слышала, разве что в фильмах исторических.

В этот момент они выбрались на опушку. Солнце уже садилось, освещая небо и землю огненными полосами.

— А вон и деревня твоя, — Лёша указал рукой вперед на видневшиеся за речкой дома.

— Ура! — радостно воскликнула Лиза, но тотчас же ее веселье сменилось беспокойством: — Солнце уже садится, ни фига себе я плутала… я ведь в полдень из дома ушла…

— В другой раз поосторожней будь, -усмехнулся Лёша, — иные по нескольку дней плутают, выбраться из чащи не могут.

— Спасибо тебе, Лёш, огромное! — Лиза снова поблагодарила своего спасителя. — Если б не ты, осталась бы я жить в этой чаще.

— Не за што благодарствовать, — юноша улыбнулся, а затем его словно бы пронзила внезапная мысль: — Послушай, Лизавета, приглянулась ты мне шибко, встретимся завтра здесь же, на закате, ась?

Лиза засмеялась от такого прямого предложения. Никаких хождений вокруг да около, как обычные городские парни, которых она знала, а просто взял и пригласил! Ну, дает «реконструктор»!

— А вы, деревенские, и правда, решительные, сразу быка за рога! Ты типа меня на свидание, что ли зовешь? Ну, в принципе, я не против. Должна же я тебя как-то отблагодарить за спасение. Так значит, завтра здесь?

— Так, -отозвался новый знакомый Лизы, — прощай, красна девица!

И прежде, чем Лиза успела ещё хоть что-нибудь сказать, он исчез в чаще — так быстро, будто его и не было.

Лиза осталась стоять одна, со странным чувством: с одной стороны, парень вел себя довольно необычно и забавно, но с другой стороны, у девушки создавалось ощущение, словно она сейчас повстречала привидение.

Лизе казалось, что она сходит с ума. Пока она шла по тропинке к мосту через реку, а потом от реки к деревне, в голове крутились мысли о странном юноше. Его глаза, его слова, то, как легко он исчез в чаще… Всё это было необъяснимо. Рациональная часть её разума ученого изо всех сил цеплялась за любое земное объяснение, однако все факты просто кричали о том, что эту странную встречу нельзя объяснить по-научному. Юноша посреди чащи, в старинной одежде, босой, с холодными как лёд руками, с зачесанными налево волосами и запахнутом налево кафтане без пояса — явные приметы нечистой силы, согласно народным поверьям — вел её по лесу так, словно бы знает тут каждую тропинку, да ещё и этот говор прямиком из семнадцатого-восемнадцатого века. Тут уже хочешь — не хочешь, а поверишь в сверхъестественное, однако Лиза продолжала убеждать себя, что она только что не столкнулась с нечистой силой, а просто встретила странного парня в лесу… посреди чащи… абсолютно босого в старинной одежде, словно сошедшего с иллюстраций сборника русских народных сказок… Нет! Это бред! Никаких леших не бывает, это всего лишь фольклор, выдумки, сказки!

Но как бы девушка ни пыталась внушить себе эту мысль, реальность была такова, что её новым знакомым был никто иной, как леший. Только совсем ещё юный, в этом году в марте ему минуло всего двести тридцать лет, что по человеческим меркам соответствовало тому возрасту, который он назвал Лизе во время их разговора.

Это был Лесозар, младший сын Тверского Лесного Царя. Этот летний денек не отличался от всех предыдущих за последние столетия, однако юный леший никак не мог ожидать, что именно сегодня его жизнь так круто изменится.

Незадолго до этой судьбоносной встречи Лесозар натолкнулся на компанию молодых леших и лешачих — простолюдинов, своих ровесников, которые затевали какую-то веселую лесную забаву. Хоть царевичу и не пристало водиться с челядью, Лесозар отчаянно тянулся к ним, таким простым, позволяющим себе то, о чем он мог только мечтать — статус царского сына обязывал ко многим правилам и ограничениям, включающими в себя запрет на дружбу с теми, кто ниже тебя по чину. Однако Лесозару было плевать на дворцовый этикет, он, как и все нормальные молодые люди, жаждал общения, дружбы, совместного веселья со сверстниками, однако каждый раз, сталкивался с непринятием с их стороны. Вот и в этот раз, как только младший царевич показался на полянке и спросил, что такое затеяли его подданные и не позволят ли они ему составить им компанию, все они заметно стихли и потупили глаза. Один из молодых леших с бегающими глазами, тщательно подбирая слова ответил ему:

— Помилуй, Ваше Высочество! Мы Вам и в подметки не годимся, негоже Вам, царскому отпрыску, с нами, чернью, водиться!

— Да полно вам! Я ведь не батюшка, он не прознает, дозвольте с вами… — начал было Лесозар, но одна из лешачих его перебила.

— Вона, запамятовала ж я! Пора мне! Мать-и-мачеху собирать надобно, матушка меня послала, а я здесь, вишь, заболталася! — и с этими словами она, поклонившись царевичу в пояс, попятилась и рванула в чащу.

— А мне… мне батюшка наказ дал березовую рощу проверить, а то там… древоточцы, во! Надыть извести! Ух, лихие! — другой леший тоже, отвесив почтительный поклон, исчез среди деревьев.

И так постепенно, кланяясь и мямля про придуманные на ходу дела, вся компания удалилась, оставив Лесозара на поляне совершенно одного. Это было бы не так обидно, если бы до него не долетели их издевательские смешки:

— И што ему неймется? Ведает же, не примем его!

— Тихо ты! Услышит!

— Дураков нет с царским отродьем дружбу водить! Чуть што не по нём — не ровен час, нажалуется, и чё потом? Хлыста отведать? Нет уж, избавь!

— Да об чем толковать с ним? Он же не леший, а луговик какой-то! Цветики на полянах растит!

— Царевич-луговик! Хи-хи!

Сравнение с луговиками — низшими духами, стерегущими цветочные луга, было в обществе леших обиднейшим оскорблением, услышав которое, Лесозар с силой сжал кулаки и принялся шумно дышать, глядя в землю. Они не из-за царского сана его отвергали, а из-за цветов! Подумаешь, увлечение у него такое — выращивать цветочные поляны в лесу! Красиво же? Красиво! Кто-то ведь должен это делать? Ничего они не понимают! И не собирался он жаловаться, даже если бы что-то не так пошло. Что он кляузник что ли? Обойдется и без их дружбы, как обходился все эти два века, что он живет в этом лесу.

Погрузившись в эти невеселые мысли, Лесозар бесцельно слонялся по родному лесу, когда услышал недовольное бормотание Лизы и её крики о помощи. Он сперва поморщился — лешим не особо по нраву, когда люди кричат в лесу, к тому же он все ещё злился на этих самодовольных простолюдинов, отвергших его общество, и юному лешему хотелось хоть на ком-нибудь отыграться, и какая-то заблудшая человечка была для этого идеальным кандидатом. Он осторожно подкрался к ней, прячась в кустах, но внезапно хрустнувшая под ногами ветка выдала его присутствие. Лесной Царевич испугался, что девушка заметит его и начнет креститься с криками: «изыди нечисть!», как это делали другие селяне, и он предусмотрительно принял облик человеческого юноши, однако просчитался с костюмом — в его Царстве абсолютно не разбирались в современной моде.

Общество леших, населяющих Тверской лес, уже давно и прочно застыло глубоко в прошлом и меняться не собиралось, поскольку этого не хотел сам Царь. Перемены были неприемлемы для старого лесного духа, разменявшего уже пятую сотню лет — Лесному Царю было привычнее и удобнее жить так, как это было во времена его молодости, а соответственно и в его владениях жизнь словно застыла. Желание приблизиться к уровню развития в человеческом мире хоть в каком-то аспекте считалось нелепым подражанием смертным, что осуждалось и высмеивалось консервативным большинством. Всем было удобно жить в прежнем сословном обществе, говорить и одеваться по старинке, именно поэтому Лесозар при превращении в человека был облачен в старинный кафтан и порты, и все было бы ничего, вот только Лесной Царевич забыл о сапогах. Он совершенно не понимал концепции обуви и недоумевал, зачем смертные вообще что-то носят на ногах — это же тесно и так неудобно! Юный леший не подумал о том, что человек без обуви в чаще леса мгновенно вызовет подозрения.

Но все же лучше босой парнишка в чаще, чем правда, ведь истинный вид Лесозара, как и у всех леших, был невероятно устрашающим. Природа задумала их именно такими, чтобы пугать людей до смерти, иногда в прямом смысле слова — не раз случалось, что люди падали замертво, увидев лешего в истинном облике посреди леса. Особенно ночью. В лучшем случае могли отделаться заиканием на всю оставшуюся жизнь или панической атакой в момент встречи с лесным духом. Однако жутким облик Лесозара был лишь для людей. По меркам леших, он был весьма миловидным юношей, на которого частенько заглядывались лешачихи, которые хоть и считали его блаженным дурачком, но не могли отрицать его мужской красоты и мечтали о таком во всех отношениях выгодном замужестве: молодой, статный, ликом недурен, да ещё и царский сын, пусть и младший наследник, но ничего, тоже сгодится. Странноват конечно, с цветочками возится, но да кто не без греха? Ради статуса Царевны Тверской можно и глаза закрыть на эту «блажь». Как говорится, стерпится- слюбится.

Однако лесные красавицы были Лесозару неинтересны. Юный леший до сегодняшнего дня вообще ни разу не влюблялся в девушек: ни в лесных, ни в человеческих. Видимо за два века всё не находилась та, которая была бы в его вкусе. Но сегодня… сегодня, очевидно, он её нашел.

Вернувшись в глубь леса, юноша никак не мог успокоиться. Он бродил между вековыми дубами, касаясь их стволов, покрытых грубой корой, будто делясь с ними своим волнением. Он все вспоминал тот миг, когда Лиза впервые взглянула на него. Лесозару тогда показалось, что земля ушла у него из-под ног. В его лесу бывали люди из человеческой деревни — охотники, грибники, заблудившиеся путники, в том числе и девушки. Но она…

Когда Лиза поглядела на него своими глазами цвета лесных озер, в них вспыхнуло облегчение, и Лесозар почувствовал какое-то горячее и щемящее чувство в своей груди.

— Иная она… не то, что другие девицы смертные… — прошептал он, глядя в сторону деревни, куда ушла его прекрасная новая знакомая.

Юный леший все прокручивал у себя в голове их встречу, а перед глазами у него продолжал стоять её облик. Девушка была одета крайне странно… в последнее время он часто видел девиц, одетых в порты, плотно облегающие ноги, и яркие рубахи с надписями, значение которых он не понимал. Но не одежда прекрасной новой знакомой волновала Лесозара, а её лицо: большие серые глаза с длинными едва различимыми ресницами, на солнце кажущимися прозрачными, светлые волосы цвета пшеницы, завязанные в странную, можно сказать, небрежную прическу. Когда она улыбнулась ему в ответ, Лесозару показалось, что у него перехватило дыхание. Руки девушки, такие маленькие и изящные, с тонкими длинными пальчиками, словно не знавшие тяжкого труда, и кончики которых почему-то были окрашены в красный цвет. Такого он ещё никогда не видел, и решил, что, когда встретиться завтра с Лизой, обязательно спросит её, отчего у неё такие красные ногти? Неужели поранилась? Тогда почему даже виду не показывала, что ей больно? Лист подорожника мигом бы исправил положение. Или того хуже, не убила ли она кого? Эту мысль он тут же отверг, настолько она была нелепа. Но если это не раны, тогда что? Он непременно узнает об этом завтра на закате.

Лесозар снова поглядел в сторону деревни, и его зелёные глаза засветились в сгущающихся сумерках, как два блуждающих огонька.

Тем временем Лиза уже подошла к околице, где её ждали обеспокоенные подруги и несколько деревенских мужиков с фонарями.

— Господи, Лизка, ты живая! — вскрикнула Алёна, хватая её за плечи. — Ты чего, москвичка, сбрендила что ли, отбиваться от нас? Мы со Светкой тебя обыскались, зовем, зовем, а ты не откликаешься! Уже мужиков позвали тебя искать, думали, тебя медведь утащил!

— Да нет, — засмеялась Лиза, — меня… один парень вывел.

В глазах селян мелькнуло недоумение.

— Какой парень? — настороженно спросила Светка.

— Лёша. Говорит, из соседнего села за лесом.

Тут мужики переглянулись, а Алёна вдруг побледнела.

— Лизка, да ты чего? У нас тут в округе на сто тридцать километров ни одного села нет. Один лес, да болота!

— Но он же сказал… -начала было Лиза.

— А он в чём был? Сапоги носил? — резко перебил её Федор, стряхивая пепел с сигареты.

— Нет… босиком, — Лизе самой не хотелось верить в то, что она видела, но факт оставался фактом.

— Босиком… в лесу-то? — саркастически хмыкнула Алёна. — У-у-у! Сразу видно, вы, москвичи, вообще в лесах не разбираетесь! Да там же крапива по пояс, шишки, коряги, змеи, букашки всякие… Ноги все исколоть можно! Какой нормальный деревенский пойдет в лес без сапог резиновых? Ну или хоть какой-то обуви!

Лиза почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она вспомнила бледные, почти синеватые руки нового знакомого. Холодные, как лед и твердые, как ветки деревьев…

— А…а кто же это тогда был? — спросила она, хотя и сама прекрасно знала ответ, и голос её дрогнул.

Деревенские перекрестились, а Светка почти шепотом проговорила, опасливо косясь на лес, уже начинающий чернеть на фоне заходящего солнца:

— Лесовик, ясное дело! Сто пудов!

— Опять вы со своим лешим! — Лиза наигранно расхохоталась. — А Баба Яга с кикиморой там не живут случайно? Не бывает никаких леших, это все сказки!

Этой бравадой Лиза скорее хотела успокоить себя, ведь теперь у нее в голове сошлись все кусочки пазла, и она поняла, что деревенские говорили правду. Она не могла в это поверить, может, она просто сошла с ума, и ей все это померещилось? Но деревенские жители ведь тоже в это верят. Они восприняли её слова всерьез, без насмешек, Светка с Алёной ещё днем по дороге к лесу рассказали ей кучу историй о том, как леший шалит в их лесу уже не первый год. Но не могло же всей деревне казаться? В любом случае, завтра она придет на свидание к Лёше, не важно, кем он является, и узнает у него всю правду, какой бы она ни была.

— Завтра на закате все и узнаю! — твердо проговорила Лиза, обращаясь к самой себе, направляясь вдоль по улице к бабушкиному дому.

Внезапно легкий порыв ветра растрепал ей волосы, и Лизе показалось, что она услышала знакомый мягкий голос, шепчущий с придыханием:

— Завтра…

Девушка поёжилась, затем помотала головой, как бы пытаясь выбросить из головы мрачные мысли о нечистой силе, бродящей по лесам в образе симпатичных парней, и зашагала дальше.

— Завтра… — прошептал юный леший, все ещё глядя в упор на деревню, будто пытаясь разглядеть идущую между домов Лизу.

Лес вокруг него зашелестел листвой в ответ. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, освещая ярко-алыми лучами, начавшую остывать землю, где-то в лесу заухала сова и запел соловей, как пела душа Лесного Царевича Лесозара, чье сердце впервые познало сладость любви.

— Завтра… — повторил Лесозар, инстинктивно приложив руку к груди.

— Чаво завтра? — услышал он голос сзади и обернулся.

Из-за ели вышла юная лешачиха, разодетая в пестрый сарафан, сшитый из лепестков полевых цветов. Кокошник на её голове едва прикрывал витые рога, а тонкие ветви, как у плакучей ивы, росшие на её голове вместо волос, были заплетены в косу. Её одежды явно определяли её как девицу состоятельного, но недостаточно знатного рода.

— А, Марьянка, — вздохнул Лесозар, казалось, разочарованно, словно он ожидал увидеть кого угодно, но только не её. — Так, ништо.

— Да, полно тебе! — лесная девушка подошла к нему, но не слишком близко, словно боялась спугнуть его. — Сказывай уже, кого высматриваешь? От твоей радости соловьи на весь лес поют, только глухой не заметил бы. Мы ведь с тобою с тридцати лет дружим, с друзьями всем делиться полагается.

Лесозар вздохнул. Эта Марьянка уже двести лет ходит за ним по пятам, как привязанная. Он не хотел обижать её, ведь она была единственной лешачихой, кто не отвергал его дружбу, и одна из немногих с кем ему было позволено иногда общаться. Марьяна была дочерью Травинника, мелкого лесного князька, ведающего восточными чащами Тверского леса. В детстве они крепко дружили, вместе носились по верхушкам сосен, и даже поклялись, что вырастут и обвенчаются… Детская забава, которая никогда не воплотилась бы в жизнь. Отец Марьяны был не знатного рода, хоть и при землях, и Лесной Царь не считал его дочь подходящей партией для сына, да и сам Лесозар уже давно вырос из этой детской клятвы, он уже не был тем маленьким лешачонком. Однако у Марьяны были иные мысли на этот счет. Начиная со ста тридцати лет она смотрела на него уже совсем не как на друга.

— Ладно, все едино не отстанешь! — юный леший махнул рукой. — Нонеча в чаще я девицу смертную повстречал. Лизаветой звать-величать. Из града Москвы приехала. Приглянулась она мне шибко, обещалася прийти завтра на закате на опушку сию.

Услышав это признание, Марьяна хищно сверкнула глазами, но тотчас же сделала вид, что ей совершенно все равно:

— А, вон оно што! Девка-смердка, стало быть. Батюшка твой не одобрит, знать, браниться станет, коли проведает.

— Да и пущай! — отмахнулся от неё Лесозар. — Люба она мне, и пущай весь лес ведает! Не стыжусь я чувства своего!

— Ну, ин быть по-твоему, — усмехнулась лешачиха с какой-то странной хитрецой в голосе, а затем, издав звук, похожий на скрип деревьев во время грозы, скрылась в чаще.

После её ухода Лесозар, словно бы вернулся в реальность. Он вспомнил, что уже давно пора быть на ужине, а солнце уже и так почти село! Ох, батюшка снова будет гневаться и читать нотации, но вместе с этим сердце юного лешего грела мысль о том, что завтра на этом же месте в это же время он снова увидит эту прекрасную и неповторимую смертную.

— Завтра! — уже более решительно проговорил Лесозар и мигом растворился в темнеющей на закате роще.

Глава 2

По дороге к Лесному Терему Лесозар не шел, а летел, едва касаясь земли. Последние закатные лучи, пробиваясь сквозь купол из ветвей вековых сосен и кудрявых дубов, рисовали на тропе золотистые пятна, воздух был густой от аромата нагретой хвои, влажной земли и лесных цветов. Юный леший дышал полной грудью, и с каждым вдохом радость в его груди распускалась, как первые подснежники после зимы.

Его путь лежал по Лешачей Тропе, известной только лесным обитателям. Ни один смертный не мог пройти по ней, не сбившись с пути. Тропа петляла между исполинскими дубами, чьи корни, подобные извивающимся змеям, выпирали из земли, образуя естественные ступени. Лесозар легко перепрыгнул через ручей, чьи воды звенели как колокольчики, омывая гладкие, темные камни. По стволу сосны бодро перебирая лапками, вскарабкалась белка и пискнула ему что-то задорное, а Лесозар махнул ей рукой и поцокал что-то в ответ.

Он миновал Большую Поляну, где в траве светились лесные фиалки, словно россыпи аметистов, и стоял древний, покрытый мхом и лишайниками валун — место силы. Дальше Тропа нырнула в сумрак Глухого Яра. Воздух здесь стал прохладнее и наполнился смолистым дыханием сосен. Серая куропатка с шумом взлетела на ветку, а где-то высоко в кронах застучал дятел. Лесозар шел бесшумно, его ноги ступали по знакомым корням и упругим подушкам мха. Он чувствовал дыхание Леса — ровное, мощное. Сердце Лесного Царевича стучало в унисон этому дыханию, полное любви к Лизе, с которой он общался от силы полчаса…

Лесозар был юношей глубоко романтичным, впечатлительным, нежным, возвышенным, не от мира сего. Даже по меркам леших он был уж слишком отстраненным от всего мирского, мечтательным, даже можно сказать, блаженным. Он был уверен, что если встречаешь любовь, то значит, с первого взгляда и навсегда. И этой любовью для него стала Лиза, практически незнакомая смертная девушка, с которой он виделся впервые, но которую уже не мог забыть. Ее смех, такой звонкий и переливчатый, как шум лесного ключа, широко распахнутые глаза, как распустившийся по утру цветок, ее запах — сладкий, городской, незнакомый, все это плотно въелось в память Лесного Царевича и продолжало стоять перед его глазами всю дорогу до дома. Он решил не принимать истинную форму, остаться в своем человеческом образе. Лесозар никогда не считал свой облик прекрасным и могущественным, были в лесу лешие и покраше него, как он думал, но юному лешему его древовидная форма казалась чем-то естественным. Теперь же ему вдруг захотелось спрятать свою сущность за человеческой маской, он словно боялся, что Лиза может появиться перед ним в любой момент, и надо быть готовым ко всему.

«Она, как взглянет на меня, так и убежит. Али, того горше — возопиет от ужаса и молиться станет!».

Он впервые в жизни чувствовал себя недостойным даже взгляда этой смертной красавицы без своей маскировки, которую теперь поклялся носить не снимая, разве что за исключением сна. Не придет же она к нему в покои на рассвете…

Наконец, лес начал редеть, а запах хвои и сырой земли усилился тысячекратно. Лесозар вышел на опушку, и перед ним предстал его родной Лесной Терем.

Если бы мимо проходил смертный, он бы даже и не заметил его, приняв за группу близко растущих деревьев, но в этом и была суть Терема — он был частью самого леса, его продолжением. Стены состояли из мощных, словно бы слившихся друг с другом стволов вековых дубов и вязов. Их кора, темная и шершавая, покрытая бархатистыми изумрудными мхами и серебристыми лишайниками в некоторых местах, образовывала причудливые узоры, словно роспись. Своды крыши представляли собой соединившиеся еловые лапы, окна были похожи на огромные дупла неправильной формы, с рамами из причудливо изогнутых ветвей, в которые были вставлены куски настоящей прозрачной древесной застывшей смолы, отливавшей теплым медовым светом изнутри.

Лесозар, войдя на двор через массивные дубовые ворота, направился ко входу в Терем с тяжелой дубовой дверью, украшенной резными изображениями лесных зверей, птиц и листьев, которые символизировали жизнь и рост всего живущего в лесу. Дверь была приоткрыта, по обоим бокам от неё стояли молчаливые стражники-лесовики в плащах из дубовых листьев. Вокруг Терема был разбит своеобразный сад: кусты калины и бузины, заросли папоротников и древние, покрытые зеленым мхом и лишайником камни. Воздух здесь был куда холоднее, чем во всем остальном лесу, таким, что даже летом крыша иногда покрывалась легким инеем.

— Охо! А вона и княжич наш изволил пожаловать! — стражник-леший шутливо подмигнул напарнику, стоявшему с другой стороны.

— Батюшка-государь ужо гневаются, Ваше Высочество, — обратился второй стражник к Лесозару, — глаголет, мол, где шляется шалопай?

— Ведаю и без вас! — буркнул юный леший, и стражники слегка посторонились, отодвигая бердыши[1], напоминающие коряги, пропуская его внутрь.

Лесозар тяжело вздохнул, бредя к трапезной по темным коридорам. Ему предстояло рассказать о своем внезапном увлечении семье, а он знал — отец будет недоволен, и это ещё мягко сказано, а он и так не в духе из-за его опоздания к ужину, значит точно будет буря. Весь романтический воодушевленный настрой Лесного Царевича улетучился от мрачных мыслей, когда он наконец дошел до места своей экзекуции.

За длинным столом в трапезной с высокими сводчатыми потолками и большими окнами восседала вся царская семья.

Лесной Царь Коренник был настоящим исполином, даже сидя, возвышаясь над всеми, кто находился рядом. Именно его представляли себе люди при слове «леший»: широкоплечий, могучий лесной дух; его лицо, словно высеченное из старого дубового ствола, было покрыто глубокими морщинами, говорившими о его суровости и жестокости характера. На нем было длинное, достававшее до пола темно-зелёное царское платье, отороченное мехом куницы. Густые брови, похожие на мох, нависали над глазами, темными, глубокими, как лесные омуты, полными подлинной уверенности в себе. Длинная борода из древесных корней ниспадала на грудь. Его голова была увенчана огромными лосиными рогами и сложным венком из переплетенных корней вековых деревьев — символом его власти над всем живущим и растущим в его владениях. Его руки, большие, узловатые, которыми, казалось, можно было сдвинуть гору или вырвать с корнем вековой дуб, лежали на столе, и только время от времени, Коренник нетерпеливо постукивал ими по столу.

Лесная Царица Липолета, мать Лесозара, высокая и статная лешачиха, с лицом, хранившим следы былой красоты, и теплыми карими глазами, которые всегда глядели на сына с бесконечной тревогой и скрытой грустью. Ее длинные волосы, схожие с колосьями пшеницы, из-под которых вверх тянулись длинные витые рога, были заплетены в доходящую до пола косу, украшенную живыми незабудками и колокольчиками. Платье Царицы было соткано из тончайших травинок, по подолу и рукавам также украшено живыми полевыми цветами. Ее руки, изящные, с длинными когтями, постоянно перебирали складки на подоле от постоянного нескончаемого волнения.

Борослав, брат юного лешего, старший на сто двадцать лет, был похож на отца — такой же высокий и широкоплечий, в его облике была готовность в любую минуту броситься на битву, ведь не зря он был назначен отцом воеводой. Лицо его правильной формы с жесткими чертами и вечно серьезное было обрамлено густыми волосами, схожими с ветками деревьев и аккуратной, темной бородой, также представлявшей собой переплетенные корни деревьев. Огромные рога немногим уступали отцовским в размерах. Его глаза — холодные, темные, как грозовое небо, оценивали и замечали любую мелочь, однако заметно теплели при виде обожаемого с самого детства младшего брата. Одежда была практичной: туника, штаны, высокие сапоги из плотной кожи и грубого сукна. Царевич сидел прямо, молча, наблюдая за происходящим в трапезной, и в его осанке чувствовалась ответственность старшего наследника и воина, хоть в его глазах и читалось легкое волнение.

— Наконец-то явился, бездельник! — проворчал Лесной Царь, когда Лесозар робко вошел в трапезную, буквально просочившись через узкое отверстие в двери. — Где тебя черти носили? Всю семью ждать вынуждаешь!

— В лесу, батюшка, окромя лесу мне быть негде! — огрызнулся младший царевич.

Такое общение между ним и отцом было уже давно для всех привычно.

Борослав, откашлявшись, сделал глоток из кубка, делая вид, что ему нет дела до разборок брата с отцом, а Липолета, желая затушить разгорающийся скандал, ласково проговорила, слегка обеспокоенно:

— Садись ко столу, дубочек мой, яства ведь стынут.

— Благодарствую, матушка, — пробубнил Лесозар, опустив голову, усаживаясь на свое место между ней и старшим братом, подальше от отца.

Ужин в трапезной Терема продолжился в привычной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием торфа в каменном очаге и тихим стуком деревянных ложек по мискам. Со стороны эта картина выглядела весьма сюрреалистично: трое высоких древовидных рогатых существ и один хрупкий стройный паренек с обычными человеческими чертами.

Стол, вытесанный из цельного куска многовекового клена, ломился от даров леса: дымящаяся похлебка из лесных грибов с травами, печеные коренья с веточками можжевельника, лепешки из желудевой муки с медом и лесными ягодами, глиняный кувшин с березовым соком. Но Лесозар не чувствовал ни запаха еды, ни её вкуса. Все его мысли были где-то далеко, в человеческой деревне, с Лизой, и он сидел на своем месте, только водя ложкой по поверхности миски с похлебкой. Такое его состояние невозможно было не заметить.

— Отчево, Лесозар, сидишь, аки воды в рот набрал? — обратился Коренник к сыну. — Все уж откушали, а он к яству и не притронулся.

— До трапезы ли мне, батюшка? — вздохнул Лесозар.

— И чаво сие за новый обычай — в человечьей личине от зари до зари пребывати? — с подозрением спросил его отец. — Оборотись уж! Все ж свои кругом, а ты сидишь, аки человечишка какой! — это было сказано уже с презрением и брезгливостью.

— А мне и сей образ по нраву! — резко отозвался юноша, опустив затем голову.

— Дитятко мое, — обратилась к сыну Царица, — да што ж ты кручинен так? Уж не хворь ли какая одолела?

— Оставьте, матушка, в здравии я, — отмахнулся тот. — Тоскую.

— Отчего же тоскуешь, братец? Откройся нам, — Борослав ободряюще усмехнулся, слегка толкнув брата локтем.

Лесной Царевич понял, что родня от него не отстанет, и сейчас ему придется признаться в своих чувствах к смертной, иначе он уж никогда не решится. Соврать он не мог — лгать отцу было бесполезно, он царь, и никто не мог говорить при нем неправду чисто физически, таков закон леса. Промолчать он также не мог, ведь его мысли могли прочитать так же ясно, как если бы он сказал это словами. Поэтому выход был всегда один — говорить, как есть.

— Суженую свою отыскал я… — Лесозар колебался, стараясь не глядеть на остальных. — Из деревни она, Лизаветой зовут-величают.

Коренник аж выронил деревянную ложку из рук, которая с грохотом упала на пол, а Липолета вскрикнула изумленно, прикрыв рот руками.

За столом воцарилось молчание.

— Ты отыскал кого? — грозно, но тихо спросил Царь.

— Суженую, — уже смелее отозвался Лесозар.

— Человечку?! — взвился родитель от ярости, вскочив со своего места.

Липолета мигом повисла на руке мужа, стремясь усадить его на место, но тот стряхнул её с себя, вперив в младшего сына испепеляющий взгляд, метавший молнии.

— Ты смел со смертной девкою связаться?! Не вековые ли заветы учили тебя, што нам с людьми не по пути? Аль запамятовал судьбу тётки Мелентьи, што триста лет слёзы лила по своему пастуху-смерду?

Лесозар сидел, опустив зелёные глаза, под тяжёлым взглядом Лесного Царя. Юный леший с самого детства каждый раз замирал от страха, когда отец повышал голос, однако за долгие века он научился противостоять его гипнотически устрашающему тембру и стоять на своем до конца.

— Батюшка, она инакова, — проговорил он, и в голосе его звенела непоколебимая твёрдость. — Егда[2] взял я длань её, в груди у меня птица запела, каковой в наших лесах не водится…

— Дурень! — гаркнул Коренник, сплюнув.

— Ох, дитятко моё ненаглядное! — Липолета мягко обняла младшего сына за плечи. — Али не ведаешь ты, што любовь человечья — аки утренние росы? На солнце исчезнет и следа не оставит, а ты с кручиной вечною в сердце останешься.

— Матушка, — Лесозар повернулся к ней, взял её за руки, словно бы пытался таким образом попросить у матери защиты и горячо заговорил: — да разве ж не ты сказывала мне сказки о любви, што сильнее смерти? Разве не ты…

— Сказки! — насмешливо произнес Коренник. — Наслушался! Только в сказках леший может с человечкою жить! Над законами предков насмехаешься? Забыл, кто ты еси?!

— Сердце моё избрало её, и не в моей воли сему противиться! — юноша был непреклонен и тряхнул светлыми локонами.

Липолета погладила сына по голове, заглядывая ему в глаза со всей материнской нежностью:

— Лапушка моя, ведомо нам, сколь сильна твоя страсть, но разумей: союз со смертной — путь в погибель. Любовь к людям родичей наших к скорби великой приводила, и не единожды.

— Матушка, — возразил Лесозар, — разве не в том суть жизни, дабы за сердцем следовать? Пошто же вы, зная о любви моей, препятствуете ей?

Отец семейства, не выдержав этой лирики, ударил кулаком по столу так, что казалось, ещё чуть-чуть и столешница разлетится в щепки.

— Довольно! Не бывать сему союзу! Ты наследник древнего рода, а не какой-то влюблённый юнец одуревший!

— Государь батюшка, — Лесозар выпрямился во весь рост, вставая из-за стола, — воля ваша велика, но сердце моё неподвластно ей. Не принуждайте меня к тому, што противно душе моей! — а затем добавил уже прежним возвышенным тоном. — Ты знаешь, я истину глаголю, изложенную в душе моея!

Коренник глядел на младшего сына, раздувая ноздри, а Липолета, видя, как накаляется обстановка, попыталась смягчить разговор:

— Помысли, дитятко, о последствиях. Разве не знаешь ты, сколь краток век человеческий? Пошто обрекать себя на вечную скорбь?

— Лучше претерпеть скорбь, нежели без любви тлеть! — ответил Лесозар с видом страдальца, у которого отбирают последнюю надежду.

— Безмозглый дуралей! — царь снова ударил кулаком по столу, и все блюда с яствами подпрыгнули. — Запрещаю тебе с нею видеться, ясно ли!?

Лесозар резко отодвинул стул так, что тот упал спинкой назад, и в этот момент в его глазах вспыхнул ярко-золотистый свет, а сквозь человеческий облик на пару мгновений проглянули истинные черты — острые, как древесные сучки, пальцы и уши, напоминающие листья клена.

— Не смей воспрещать мне! Она — солнце жизни моея! И от сего чувства не отрекусь! Николи[3] не уразумеешь ты сего, ибо ничаво не видишь, окромя законов своих ветхих! — его голос сорвался на крик.

Юноша, не глядя ни на кого, стремительно направился к выходу из трапезной. Дубовая дверь с громким, как выстрел, хлопком захлопнулась за ним, сотрясая стены Терема, а эхо долго ещё раскатывалось по залу.

Коренник в очередной раз в бессильной ярости тяжело ударил кулаком по столу, да так, что вся посуда вовсе упала на пол. Очевидно, лишь так он в данный момент мог выплеснуть всю свою злость из-за дурацкой прихоти своего младшенького.

— Безмозглый юнец! Ещё и дверьми хлопать вздумал! Хлыстом ивовым бы его отходить по хребтине хорошенько, мигом о дурости своей позабудет!

Плеть, сплетенная из ивовых побегов, при ударе причиняющая не только физическую боль, но и лишающая лесной силы, нередко применялась в доме Царя в качестве наказания за различной степени проступки.

Тут со своего места поднялся старший царевич:

— Батюшка, дозволь мне с братом перемолвить. Авось, ещё не всё утрачено.

Его спокойный и практичный тон подействовал умиротворяюще на Царя, и Коренник, все ещё пышущий гневом, мрачно кивнул:

— Ступай. Вразуми его, дабы и думать забыл о сей смердюшке!

Борослав поклонился и вышел из трапезной, его шаги были твердыми и бесшумными. С юношеских лет он привык к этим скандалам, каждый раз начинавшихся со всяких мелочей и заканчивавшихся одним и тем же — младший брат уходит, хлопнув дверьми, мать безуспешно пытается утихомирить отца и плачет от бессилия, а отец продолжает гневно ворчать и выдумывать всяческие кары, нередко физического характера, которые впоследствии доходили до адресата. Старший царевич за двести тридцать лет изучил Лесозара вдоль и поперек, и точно знал, куда он мог отправиться после ссоры с отцом — в лес, который чувствовал своего младшего царевича и принимал его боль от оскорблений и унижений, которые он был вынужден сносить ежедневно, сам не понимая за что. Борослав привык поддерживать брата и всегда старался смягчить удар в моменты отцовской немилости, что происходило в Лесном Тереме с пугающей частотой. Он все бы отдал, лишь бы его младший брат никогда не знал силы удара отцовского слова… а иногда и кулака, но поделать ничего не мог — лесного духа, живущего на этой земле уже пятый век было бесполезно уговаривать и переделывать.

Выйдя из Терема, Борослав уверенной походкой направился по Лешачей Тропе вперед в поисках брата. Далеко ему идти не пришлось — он нашел Лесозара совсем близко от Терема, у старого дуба. Юноша сидел на его корнях, обхватив голову руками, а Борослав подошел и молча сел рядом. Минуту царила тишина, нарушаемая лишь вечерним шелестом листвы и шмыганьем Лесозара.

— Ну чаво, маленький дубок, первый вихрь любовный тебя качнул? — произнес наконец Борослав, и в его обычно холодном голосе прозвучала едва уловимая нотка понимания.

Лесозар взглянул на него снизу вверх, думая, что брат сейчас начнет читать ему проповедь о недопустимости любви к смертным девицам.

— Видно, и впрямь полюбилась она тебе, — произнёс Борослав, что заставило его младшего брата удивиться ещё больше:

— Ты… не станешь браниться? — Лесозар склонил голову набок.

Борослав вдруг добродушно ухмыльнулся и слегка потрепал своей когтистой лапой младшего брата по его «человеческим» сейчас волосам, как он часто делал, когда Лесозар был ещё маленьким.

— Помнится, лет эдак сто назад, в чаще у старого клена в кустах прятался один лешачонок лет ста тридцати, што следил за мною, покуда гулял я с княжною Дубравной. Шишками в меня кидался, а после выскакивал к нам да голосил на весь лес: «Борося-влюбляся, с девкой целовася!» — передразнил старший царевич нараспев, а затем продолжил с прежним сарказмом в голосе: — Не могу припомнить, кто же сей озорник был? Неужто тот самый страдалец, што ныне по смертной вздыхает? — Борослав многозначительно взглянул на брата.

— Полно тебе, Борослав шутки шутить! — отмахнулся Лесозар, со стыдом вспоминая свои детские выходки, когда он нарочно портил старшему брату свидания, чтобы позабавиться всласть.

Тогда-то ему казалось, что девчонки — глупые и скучные создания, а брат ведет себя как идиот, глядящий на эту дуру Дубравну, словно она была самым прекрасным творением природы! Да, он постоянно им обоим досаждал и находил это невероятно смешным. Теперь же он сам оказался на месте Борослава. Ну, и кто теперь «влюбляся»? Сейчас Лесозар испытывал те же чувства, что и его брат в прошлом, и ему вдруг захотелось вернуться на сто лет назад и наподдать самому себе хорошенько, чтобы не осквернял своими дурацкими дразнилками сей чудный момент соединения двух сердец… он теперь понимал…

Юный леший почувствовал, как старший брат положил свою тяжёлую руку ему на плечо.

— Слушай, Зарёк, — так Борослав называл брата в детстве, — бросаться в омут, не зная броду — дело молодое, да не всегда разумное. Сам я был аки ты, млад да зелен, по-мужски тебя разумею. Да ведь всему мера есть. Ты ведь и самой-то ея толком не ведаешь.

Лесозар нахмурился, запуская пальцы в свои светлые волосы:

— Но я чую, иная она! — с чувством проговорил он, желая убедить брата в искренности своих чувств к прекрасной смертной.

— Иная-то иная, — усмехнулся Борослав, — да токмо как ты ея дивить вознамерился? С пустыми-то руками к красным девицам на беседы не хаживают.

Лесозар покраснел, ведь он об этом совершенно не подумал. У него не было никакого опыта общения со смертными, к тому же с противоположным полом, да ещё и в романтическом ключе. Ему даже в голову не пришло, что к свиданию необходимо подготовиться и произвести впечатление. Борослав наклонился ближе, глаза его сверкали хитрецой:

— Вот што сотворим. Сей же ночью проследи за своею смертной.

— Подсматривать, што ли, велишь? — возмутился Лесозар.

— Не подсматривать, а разведать! Аки перед битвою, — поправил его Борослав. — Дабы вражину одолеть, надобно мыслить аки вражина. Разведай, чем дышит она, каки песни поет, каки цветы ей любы, словом единым, все, што про нее ведать можно, а потом удивишь ее тем, о чем она и помыслить не смела!

Лесозар задумался. Идея слежки с целью узнать объект обожания получше, чтобы потом воплотить в жизнь её мечты на свидании была не лишена смысла. Однако для этого было необходимо отправиться к людям, в деревню, а для лешего это было все равно, что добровольно прыгнуть в костер. Как бы юному лешему ни хотелось узнать возлюбленную получше, но идти в деревню ему было откровенно страшновато.

— А коли приметят меня? — с сомнением в голосе проговорил младший царевич, нахмурившись и глядя на брата снизу вверх.

— Ты же леший, братец! Разве тебя кто приметит, коли сам не явишься? — Борослав проговорил это так, словно бы брат спросил у него невероятно очевидную вещь.

Лесозар кивнул, и его сердце учащенно забилось, словно было готово выпрыгнуть из груди от страха и предвкушения пусть и тайной, но такой желанной встречи с прекрасной Лизаветой.

— Верно! Прав ты… Ин быть по сему! — решительно заявил Лесозар, вставая на ноги и гордо упирая руки в боки.

— Ох, и достанется же нам обоим от батюшки… -протянул Борослав, уже про себя воображая какими выражениями Лесной Царь покроет их обоих, когда узнает об этой дерзкой выходке, — да и пущай! Братьям младшим надобно в сердечных делах подсоблять, — он приобнял Лесозара за плечи, взъерошив ему волосы. — Ступай, деревенские на вечерку собрались, небось и Лизавета твоя там.

— Верно! Сей же час отправлюсь! Благодарствую тебе, Борослав! — младший царевич поклонился брату в пояс, приложив руку к груди.

— Ступай, ступай уж! — Борослав слегка подтолкнул юного лешего вперед, как бы направляя его в сторону деревни.

Он отправился обратно к воротам Терема, прикрывать очередную выходку брата, оставив Лесозара одного под дубом, с сердцем, полным отчаянных надежд, и страхом перед неизвестностью.

Первая звезда зажглась на небе, словно подавая сигнал Лесному Царевичу, что пора действовать, и Лесозар, подгоняемый страстью и нетерпением, которые вселил в него Борослав, не стал медлить. Он поспешил раствориться в вечерних сумерках, только начинавших сгущаться под кронами вековых деревьев, и направился к опушке у реки со ржавым мостиком, к условной границе между мирами — лесным и человеческим.

Переход по мостику из леса в деревню дался Лесозару с трудом. Такие знакомые и привычные запахи леса — смолы, мха, древесины и сырой земли — сменились целым коктейлем из резких и непривычных: дыма из труб, дорожной пыли, резко пахнущего удобрения, мерзкого смрада чего-то неживого от странного двухколесного железного коня — Лесозар как-то слышал, что люди называют это «мотоцикл». Уши юного лешего, чувствительные и привыкшие к нежным трелям соловьев и шелесту листвы в березовой роще, атаковал целый какофонический оркестр: скрип колодезной цепи, чей-то громкий смех, и наконец — ритмичная, навязчивая мелодия, доносящаяся с конца деревни. Что уж говорить про лай собак чуть ли не с каждого двора, отчего Лесозар постоянно вздрагивал и отшатывался в противоположную сторону от забора, ведь как и все лешие, он до жути боялся этих четвероногих потомков волков, отвергших свою природу и перешедших на службу людям. Страх этот был отнюдь не иррациональным — продолжительный собачий лай действовал разрушительно на сущность леших, а в некоторых случаях вызывал длительные головные боли на протяжении нескольких дней.

Несмотря на то что, перейдя через мост, юный леший предусмотрительно сделался невидимым, чтобы не вызывать вопросов у случайно встретившихся припозднившихся смертных, Лесозар шел, стараясь держаться в тени домов и густых кустов сирени, росших у заборов. Его босые ноги, привыкшие к мягкой траве, мху и лесным тропинкам, усыпанным хвоей и листвой, теперь бесшумно и осторожно ступали по непривычно ровному твердому асфальту, покрытому пылью и песком, ещё не успевшему остыть после дневного пекла, и каждый шаг давался юному лешему с огромным трудом, как если бы он шел по раскаленным барханам в пустыне. Электрические фонари на столбах казались Лесозару огромными, слепящими желтыми глазами, следящими за ним, от этого юный леший втягивал голову в плечи, чувствуя себя не сыном Лесного Царя, а загнанным на охоте зайцем, выбежавшим на открытое поле. Страх, древний, природный страх перед человеческим миром заставлял его тяжело дышать и нервно сглатывать, но страстное желание вновь узреть ангельский лик несравненной Лизы было сильнее всех тревог. Лесозара гнало вперед это безумное, безудержное стремление хотя бы издалека увидеть её, услышать и убедиться, что она настоящая, живая, что ее смех, ее глаза, ее запах это не видение, порожденное его многолетним одиночеством. Юный леший летел, словно мотылек на свет, заставляя игнорировать сигналы опасности, посылаемые ему подсознанием.

Деревенский клуб располагался на самом краю деревни в двухэтажном здании бывшей усадьбы, украшенной лепниной и колоннами, выглядящей весьма неухоженно — ей явно не помешал бы косметический ремонт. Именно там деревенские и решили устроить место, где можно было бы культурно провести время. Из распахнутых окон лился поток желтого электрического света, смешанного с облаками сигаретного дыма, и звучала музыка. Лесозар, затаив дыхание, прильнул к одному из окон сбоку, скрывшись за толстым стволом старой липы. Его широко раскрытые зеленые глаза с удивлением изучали обстановку внутри и с надеждой искали ту, из-за которой он сюда и пришел.

Внутри царила атмосфера праздника. В клубе собралась вся деревенская молодежь в составе пятнадцати человек, которые пританцовывали, стояли, либо сидели, смеясь и болтая друг с другом. У старого рояля на табуретке сидел полноватый блондин с голубыми глазами и играл что-то на гитаре, а несколько девушек подпевали под музыку. Наконец Лесозар сумел отыскать глазами ту, кого искал. Лизу. Её городская одежда выделялась на фоне аляповатых деревенских одеяний. Девушка сидела на стуле у стены, слегка покачиваясь в такт звучавшей песне и тихонько шевеля губами, словно бы подпевая про себя. Она обычно проводила вечера весьма уединенно, однако сегодня после того, что она пережила в лесу, ей хотелось отвлечься и не оставаться в тихом и даже жутком бабушкином доме. Поэтому Лиза, возможно впервые в жизни, решилась прийти на сельскую «тусовку», чтобы не думать о том, как встретила сегодня мифологическое существо, о котором собиралась писать курсовую по славянскому фольклору на последнем курсе. Лесозар замер, впитывая каждую деталь: как она поправляла волосы, как потерла кончик носа, как раскачивалась под музыку, которую он не понимал, но ритм которой отдавался у него в ушах.

Вдруг Фёдор, так окликнул кто-то из толпы парня с гитарой, заиграл новую песню. Девчонки вокруг Лизы заулыбались, зааплодировали и затянули первый куплет, а затем стали подталкивать городскую студентку вперед. Лиза смущенно отнекивалась, отмахивалась, но подруги были настойчивы:

— Давай, давай, москвичка, спой с нами!

И вот она, наконец, сдалась и шагнула вперед, в центр комнаты.

У юного лешего перехватило дыхание, сердце бешено колотилось, казалось, что его стук услышат даже внутри. Лиза сделала глубокий вдох, глядя поверх голов, мягко улыбнулась зрителям и запела.

Её голос поразил Лесозара, словно точно выпущенный снаряд. Чистый и звонкий, словно трель первых соловьев по весне, полный жизни и какой-то легкой грустинки. Она пела с душой, искренне, заставив умолкнуть даже самых шумных, кто-то из девушек попытался петь вместе с ней, но на неё зашикали остальные, заставив умолкнуть, чтобы не мешать певице. Лесозар через открытое окно слушал голос Лизы, который расстилался словно туман над рекой по утру, обволакивая все вокруг. Для Лесного Царевича, ранее считавшего, что нет ничего прекраснее звуков природы, человеческий голос стал теперь самым сладостным звуком в мире. Лиза пела о любви, о тоске, о весне — о тех чувствах, что прямо сейчас переполняли и самого юного лешего.

Каждое пропетое ею слово, каждый звук этой чудной незнакомой ему мелодии проникали прямо в сердце Лесного Царевича. Его страхи перед селением, перед смертными, все растворились, как будто их и не было вовсе. Теперь в его груди пылало лишь страстное непередаваемое восхищение. Он наблюдал, завороженный тем, как её губы приоткрывались во время пения, как заблестели её глаза, когда она окончательно разошлась, и как её щеки подернулись легким румянцем.

«И петь горазда…» — пронеслось в голове Лесозара. — «Благолепно так… Дивная… чудная… Самое чудное создание на всем белом свете… Глядел бы не отрываясь… Век бы слушал, как ты поешь, соловушка ты моя нареченная…»

Это новое чувство любви, казавшееся таким хрупким и непонятным, вдруг обрело довольно четкие очертания. Он был влюблен не просто в прекрасный образ — он влюбился в её голос, в её смелый нрав, её решимость выйти перед всеми и спеть, в эту жизненную энергию, которую она излучала, в её слегка смущенный взгляд, который она бросала на зрителей.

Кроме всего прочего для Лесозара, опьяненного влюбленностью, слова песни звучали совсем по-иному. Юный леший зажмурился и в его воображении ярко расцвела не какая-то неизвестная весна из песни, а их с Лизой весна.

Он явственно представил себе опушку своего собственного леса, куда девушка выходила к нему, Лесозару. Это он был тем, про кого она пела. Ее глаза искали не какого-то мифического «суженого», а его, Лесного Царевича, который за тот час, что провожал её из чащи до опушки, успел влюбиться в неё и уже никогда не сможет забыть! Лесозар переделывал песню прямо на ходу, чтобы слова соответствовали его собственным, только что родившимся грезам. Ему на минуту показалось, что Лиза даже мельком взглянула в сторону окна, за которым он стоял, подглядывая за ней. Юный леший улыбался, незамеченный во тьме ночи, сгустившейся над деревней, его страх перед людьми уже окончательно развеялся, и вместо него осталась лишь эта сладкая иллюзия взаимности, состоящая из музыки и тех предполагаемых будущих встреч, взглядов и улыбок Лизы, наполненных нежностью и любовью, которые он сам себе нафантазировал и ярко представлял.

Лиза закончила петь, музыка остановилась, со стороны зрителей послышались громкие аплодисменты, свист и крики «Браво!», «Ну даешь, москвичка!».

Лесозар впервые пожалел, что не находится сейчас внутри клуба, ведь тогда бы он мог тоже поддержать эти овации и прямо в глаза высказать Лизе свое восхищение. Вместо этого он прошептал те слова, которые хотел сказать ей:

— Не токмо ликом красна, но и глас твой — словно песнь птицы алконоста райской! Померкнут пред тобою все соловьиные трели весенние!

Тут Лесозар услышал чей-то голос из толпы. Фёдор, тот самый гитарист, внезапно отставил свой инструмент и подошел к ноутбуку, стоявшему в углу, некоторое время вглядывался в экран, водя мышкой по столу, и внезапно из колонки грянула совершенно другая мелодия — громкая, резкая, наполненная визжащими звуками электрогитары, грохочущими барабанами и странным хрипящим голосом, распевающим что-то на непонятном языке.

— Рок-н-ролл! — крикнул кто-то из деревенских.

Нежный слух Лесного Царевича был совершенно не привыкшим к такой какофонии. Лесозар мигом отшатнулся от окна, вздрогнув, словно бы у него над головой раздался оглушительный раскат грома, и заткнул ладонями уши, зажмурившись. Звуки проклятого «рок-н-ролла», словно бы били его по голове и барабанным перепонкам, проникая прямо в мозг. Сперва юный леший испугался этого противоестественного шума, ярко контрастирующего с привычными Лесозару лесными шорохами и пением птиц. Он прижался спиной к стене здания клуба, тяжело дыша и мотая головой, словно желая изгнать из своего сознания эти ужасающие завывания и хрипы. Дикий инстинктивный страх охватил его, но затем спустя несколько мгновений он уступил место раздражению и отвращению. Юный леший снова осторожно прильнул к стеклу и увидел, как на танцполе уже вовсю кружились в бешеном танце пары, в том числе и его Лиза! С тем самым полноватым гитаристом Федором! Правда, по мнению Лесозара, назвать эти конвульсии танцем было все равно, что назвать медведя синицей. Движения танцоров были резкими и порывистыми, они дрыгали ногами, держась за руки, размахивали головами, виляли бедрами, словно пещерные люди, пытающиеся призвать дождь через какую-то странную ритуальную пляску. Весь этот «танец» казался Лесозару несуразным зрелищем, и он был невероятно поражен тем, что его Лиза, его милая ненаглядная Лиза участвовала в этом шабаше, и ей это нравилось.

«Како же возможно… слушать сие… и плясать под сие, и веселиться? Како же так, Лизонька?» — пронеслось у него в голове.

Но даже не факт участия Лизы во всеобщем хаосе возмутил Лесозара — больше всего его вывело из себя совершенно другое. Девушка весело танцевала с Фёдором, которому улыбалась и с которым весело смеялась, отвечая на какие-то его явно забавные комментарии. Она и сама не поняла, как так быстро поплыла. Лиза не считала себя легкомысленной, но, черт возьми, этот деревенский Казанова был очень настойчив, а ей хотелось хотя бы раз в жизни не быть занудой и зубрилкой. Конечно, в глубине души Лиза чувствовала смятение… она ощущала себя какой-то распутницей. Танцует она, значит, с одним, а свидание обещала другому! Но ведь, она же не делает ничего такого, это просто танец — ничего особенного, да и тот парень из леса, кем бы он ни был, она ведь ему не жена, чтобы так переживать из-за танца с другим.

Все тщательно продуманные мечты Лесозара мигом улетучились, а воздушные замки, которые он понастроил в своей голове, разрушились, словно от землетрясения. Улыбка сошла с его лица, и вместо неё появилось сперва выражение полного недоумения, а затем злобная гримаса, граничащая со звериным оскалом. Лесной Царевич видел, как Лиза улыбалась Фёдору в ответ открыто и тепло, чего Лесозар сам ждал от неё, а она сейчас дарила свои улыбки и кокетливые взгляды этому… этому… ничтожному смертному! Лесозар почувствовал, как в его груди закипает какое-то непонятное чувство, больно уколовшее его в самое сердце и заставлявшее внутренности сжиматься. Ни разу в жизни юный леший не испытывал ничего подобного, поэтому не сразу понял, как и назвать это обжигающее чувство. Ревность.

— С ним пляшет… ему улыбается… Жалкий смерд! Червь презренный! — выплюнул Лесозар с ненавистью, сверля соперника испепеляющим взглядом. — Прах под ногами! Однодневка! Да как смеет он!

Лесной Царевич видел, как этот гадкий, мерзкий, отвратительный… какими только словами юный леший в тот момент не называл Фёдора, который ловко раскручивал Лизу в танце. Лесозар сжимал кулаки и сцеплял челюсти до боли, каждый раз, когда их руки соприкасались и девушка доверчиво смеялась от наверняка идиотских шуточек смертного, как подумал про себя юный леший, которого изнутри съедало жгучее желание быть там, внутри, и в то же время боль от осознания, что это невозможно. Как же несправедливо! Это он должен сейчас быть с Лизой, это он должен держать её за руки, такие тонкие и изящные, это ему она должна улыбаться, над его шутками должна смеяться! Хотя, по правде сказать, с чувством юмора у Лесного Царевича всегда было туговато… но он бы научился! Он, а не этот Фёдор должен был быть с Лизой, и эта мысль подогревала бушующую внутри Лесозара ярость и желание уничтожить этого наглеца, ворваться внутрь клуба, отнять у него Лизу, вырвать из его грязных лап и увести подальше.

Однако через некоторое время гнев отошел на задний план, сменившись холодной решимостью перещеголять смертного соперника. Лесозар гордо выпрямился, как подобает наследнику Лесного Царя, совершенно забыв про конспирацию. Он поглядел прямо в упор на танцующую в центре танцпола пару Фёдора и Лизы, словно пытался поймать их взгляды.

— И мне улыбнется! — пообещал он себе, глядя на предмет своего обожания. — Завтра… Завтра придет ко мне Лизонька на опушку, как и условились… И тогда посмотрим, кто кого!

Его пальцы непроизвольно и яростно впились в деревянный подоконник, а внутренний голос кричал: «Моею будет!»

В это время, Фёдор, разгоряченный бешеным ритмом рок-н-ролла и адреналином, совершил величайшее преступление против высоких чувств влюбленного в Лизу Лесного Царевича. Он обхватил девушку за талию, с силой поднял ее на руки и начал быстро раскручивать вокруг своей оси. Лиза вскрикнула от неожиданности, а затем залилась звонким и громким смехом, полным чистого, безудержного, можно сказать, детского восторга. Ее ноги мелькали в воздухе, волосы разлетались во все стороны, частично закрывая лицо, а руки вцепились в мощную крепкую шею её партнера по танцу.

Этот веселый смех и восторженный визг словно острый клинок, вонзились прямо в сердце Лесозара. Юный леший просто побагровел от ярости, ослепившей его в это мгновение, он даже чуть не сбросил человеческий облик и невидимость, настолько он перестал себя контролировать. Этот жалкий, ничтожный, отвратительный, мерзопакостный… короче говоря, безродный смертный червь держал в своих грязных грубых ручищах его Лизу, его небесное создание, словно тряпичную куклу, и вертел по кругу под эти душераздирающие завывания! А она… она смеялась! Она получала какое-то странное противоестественное удовольствие от такого обращения и всего, что здесь происходило! Это просто не укладывалось у юного лешего в голове.

— Не трожь ея! — почти воскликнул он, но вовремя сдержал крик и просто громко прошептал.

Сила гнева Лесного Царевича была так велика в этот момент, что даже тени, отбрасываемые окружающими предметами, сгустились вокруг него, а листья на деревьях и кустах неподалеку от клуба вдруг яростно и неестественно затрепетали, словно от порыва сильного вихря, хотя ветра не было и в помине. Лесозар сделал шаг ближе к окну, и его глаза, метавшие молнии вновь устремились в центр танцпола. Ну, все, допрыгался смертный, во всех смыслах этого слова! Он с оскалом бешеного зверя замахнулся… Мощные брызги стекла с оглушительным звоном разлетелись по комнате, заставив всех танцоров вскрикнуть и застыть как вкопанные от неожиданности, только заводная веселая мелодия продолжала играть, контрастируя с той мрачной зловещей обстановкой образовавшейся в клубе. Федор аккуратно и медленно опустил перепуганную насмерть Лизу на пол, выключил музыку на ноутбуке, и затем настала гробовая тишина, нарушавшаяся душераздирающим яростным лаем и воем собак.

— Тут дело нечисто… — послышалось из толпы.

Парни осторожно подошли к разбитому окну, чтобы узнать, что произошло, девушки же столпились в кучу — вместе не так страшно. Светка, вытянув шею, окликнула Фёдора:

— Ну, что там? Медведь что ли?

— Да черт его знает, вроде тихо… — пробормотал тот, пытаясь рассмотреть в тусклом свете фонаря за окном виновника случившегося.

— Может быть ветер? — наивно предположила Лиза.

— Да какой ветер, москвичка, ты гонишь, что ли? — фыркнула Алёна. — Чтобы стекло разбить это какой ветер-то должен быть? Такое только во время грозы бывает, а ни грома, ни молний нет.

Несколько человек остались прибрать осколки стекла, а остальные поспешили разойтись по домам — вечер был безнадежно испорчен. Приезд в деревню уже не казался Лизе таким беззаботным и невинным. Сперва этот странный реконструктор в лесу, теперь разбитое окно и протяжный вой собак по всей деревне, навевающий ещё больше жути, пока она возвращалась домой в толпе деревенской молодежи. Никто после такого не решился идти в одиночку по деревне.

Разумеется, ни один из них не видел взбешенного Лесного Царевича, разбившего окно мощным поставленным ударом, отчего даже он сам содрогнулся в моменте, но затем, издав сдавленный рык, похожий на скрип старого дерева, крепко сжал кулаки. Он резко развернулся и бегом направился к лесу, уже не обращая внимания на фонари, человеческие запахи и даже лающих собак. Путь от клуба, до опушки через мост он преодолел гораздо быстрее, чем когда шел на разведку из леса, ему хотелось как можно скорее покинуть это ужасное место разврата, чтобы не видеть свою музу в объятиях другого. Однако, оказавшись под спасительными кронами сосен, на Лесозара нахлынула целая волна эмоций. Ревность, гнев, обида все ещё душили его сознание, но внезапно спасительная мысль помогла Лесозару затушить ярость, пылающую в его груди:

«Мнишь, смертный, сим её пленил?» — про себя обратился он к Фёдору. — «Подбросил, покрутил — и чаешь, покорил? Сие все — забавы детские! Ещё поглядим, кто кого! Поглядим, чаво завтра Лизонька молвит!»

В его голове родился план действий, который пусть и требовал доработки, но по мнению Лесного Царевича был идеален в своей задумке. Ему нужно понять её логику, её мир, что заставляет Лизу так искренне и заливисто смеяться, что ещё способно заставить эти прекрасные глаза сверкать от восторга, как сейчас на танцполе. Может, это не тишина и цветы, а что-то иное? Что-то такое же дикое, яркое, но только более облагороженное, не как эти человеческие «ногодрыги», как Лесозар про себя окрестил современные танцы.

К чувствам присоединилась и ясная цель — понять Лизу получше и сразить её наповал. Завтра ему предстояла не просто встреча со своей первой в жизни любовью, а настоящее решение запутанной и таинственной загадки — пути к сердцу Лизы. Пока же он должен был следовать за ней невидимой тенью и учиться у своего врага, наблюдая за ним.

— Завтра, — твердо проговорил Лесной Царевич, уже обращаясь к Лизе в своей голове. — Буду следить за тобою и при свете дня. Подмечать каждую улыбку твою, каждый взор. Проведаю, што тебе любо, а што нет. И тогда… тогда уж ведать буду, чем тебя дивить, дабы сей смерд со своею визгливой балалайкой навеки из памяти твоей изгладился. Забудешь ты имя его, Лизонька. Навеки забудешь!

Глава 3

Утро следующего дня было довольно жарким. Солнечные лучи только-только осветили ярко-розовым светом крыши домов, но в воздухе уже чувствовался зной, который обещал стать совершенно невыносимым к полудню. От реки вверх струился пар — туман, испаряясь, поднимался к ясному чистому небу, окрашенному в рассветные краски, но уже понемногу начинавшему приобретать привычную голубизну.

На высоком берегу реки, что огибала деревню, за стройным ясенем уже притаился невидимый Лесозар. Он все это время, в которое порядочные лешие ещё спят до самого полудня и видят десятый сон, не мог сомкнуть глаз, и даже его человеческий облик отражал его нынешнее состояние: бледноватая кожа и потрепанный вид, однако глаза юного лешего горели решимостью. Он словно ястреб на охоте следил за дорогой, ведущей от деревни к реке, стараясь разглядеть Лизу сквозь утреннюю дымку тумана. Солнце уже поднялось над горизонтом и продолжало свой путь к зениту, но Лизы все не было видно, однако настойчивости Лесозару было не занимать, и он упорно оставался на своем наблюдательном пункте, не отводя немигающего взгляда от деревни.

Наконец-то терпение юного лешего было вознаграждено: он встрепенулся, увидев, что к реке из деревни направляются трое молодых людей и три девушки, одной из которых была Лиза с ещё влажной после утреннего умывания челкой, одетая в рубаху темного цвета и вчерашние обтягивающие ноги порты.

— Лизонька! — непроизвольно вырвалось у Лесозара, и он инстинктивно прикрыл рот рукой, словно боясь, что даже с такого расстояния его радостный возглас будет услышан.

Но тут его взор упал на того, кто шел рядом с Лизой, и счастье в глазах Лесного Царевича сменилась мрачным раздражением. Фёдор с залихватски сдвинутой на затылок кепкой, ухмыляясь самодовольно и глупо, как про себя отметил его лесной соперник, тащил к воде мотор с винтом. Такого предмета Лесозар никогда в жизни не видел, поэтому даже не сразу понял, что это такое, пока компания не приблизилась к причалу, где стояла старая, но ухоженная блестящая на солнце лодка, на транец которой Фёдор и принялся крепить мотор при помощи двоих товарищей, в то время как девушки в радостном предвкушении речной прогулки мочили ноги в воде, ожидая, пока мужчины закончат свою возню. Когда же все было готово, Федор с приятелями, поднявшись на борт лодки, помогли забраться туда и девушкам, заставив Лесозара стиснуть зубы от ревности, когда Фёдор, по его мнению, уж слишком усиленно поддерживал Лизу, когда та садилась в лодку.

— Держись, москвичка, прокатимся с ветерком! — гордо прокричал Фёдор, заводя мотор.

Тот зарычал и, испуская сизое облачко бензинового выхлопа, издал оглушительный, трескучий шум, от которого Лесозар вздрогнул и мотнул головой.

Один из парней оттолкнул лодку от причала, и через пару мгновений она сорвалась с места и понеслась вдоль по реке, оставляя за собой бурлящий след из пены и запаха бензина. Лесозар быстро направился вдоль берега реки, не отрывая взгляда от «самоходной лодки», как он про себя окрестил эту человеческую посудину, а поскольку лешие двигаются куда быстрее людей, ему не составляло труда не отставать от веселой компании.

Когда лодка понеслась быстрее, Лиза вскрикнула от неожиданности и схватилась за скамейку, где сидела со Светкой и Алёной, которых ребята позвали покататься за компанию с ней. Девушка прекрасно понимала, что деревенских девчонок Фёдор позвал исключительно для того, чтобы и она пошла с ними, но Лиза сразу догадалась, что прогулка задумана исключительно, чтобы впечатлить её. И кажется, ему это удалось. Лиза улыбалась, подставляя лицо ветру и мокрым брызгам, а её лицо в миг озарилось неподдельным восторгом, который вывел из себя Лесозара вчера. Волосы Лизы, собранные в высокий хвост, развевались на ветру, солнечные лучи били в глаза, заставляя щуриться, а Фёдор, сидя у руля, лихачил, как только мог, заставляя лодку вилять то в одну сторону, то в другую, из-за чего Алёна и Светка, сидевшие по бокам, вскоре промокли до нитки, но их, кажется, это совсем не смущало. Смех парней и девчачий визг смешались с ревом мотора в единый шум, отчего вкупе со счастливым лицом Лизы Лесозар издал звук, напоминавший смесь разъяренного рычания голодного медведя и жалобного скулежа побитого щенка. Ядовитое чувство зависти и презрения заставляли его лицо исказиться в жуткой гримасе. Лесного Царевича просто раздирало от обиды, когда он видел, как Лиза смеется, как она смотрит на Фёдора с благодарностью, а тот ещё и подмигивает ей, негодяй эдакий!

— Не разумею я сих смертных! Како может люба быть сия шумная, смрадная, железная посудина! — шипел юный леший. — А он моей Лизоньке ещё и глазом мигает! Выколоть бы очи ему шипами ежевичными! Однако ж ныне она с ним, а не с тобою, дуралей лесной! — язвительно обратился он к самому себе. — Да како же так? Разве сия самоходная ладья может сравниться с лесною тишью, с птичьими трелями, с музыкой ветра чудною?

Как бы Лесозар ни злился, он был вынужден признать — Борослав был прав, когда говорил о том, что смертные не похожи на них, они другие, и Лиза тоже была другой. Ей нравилась скорость, ветер, свистящий в ушах, ощущение безграничной свободы. Лесозар тяжело вздохнул, отчего листья на окружавших его деревьях слегка вздрогнули, как от дуновения летнего ветерка, и принялся рассуждать над всеми действиями Фёдора.

— Ну, што ж… Правит он ладьею… бежит она по волнам столь скоро, а Лизоньке сие по нраву… Люб ей сей бег… Стало быть, и мне надобно то же ей представить. Токмо в тысячу крат лучше!

И тут Лесозара пронзила внезапная мысль, яркая словно молния. Что там самоходная лодка смертного! Он достанет для Лизы такое, о чем она даже помыслить не могла. Колесницу Водяного!

В этот момент Лесозар решился оставить свою драгоценную Лизоньку развлекаться со смертными, а сам помчался вдоль реки к заповедным омутам, где обитал местный Речной Царь. Место это было глухое, известное лишь духам. Местные рыбаки, обходили эти берега стороной, пересказывая друг другу страшные байки о том, как кого-то здесь утащили на дно русалки или водяной, хотя в действительности, чаще всего тонули в омуте те, кто изрядно напивался и лез в воду, либо желал оказаться в чертогах Водяного, так сказать, добровольно. Такие пьяные купальщики становились слугами в его дворце, а несчастные страдалицы — русалками. Лесозар подошел к самому краю берега, где над тихим черным омутом склонила свои ветви старая ива и клубился прохладный туман. Юный леший сложил губы трубочкой и засвистел особую трель — это был негромкий, мелодичный свист, который не мог уловить человеческий слух, но был отлично слышен под водой.

Прошло несколько мгновений, и гладкая, как черное стекло, поверхность воды забурлила. Из глубины резко всплыл молодой водяной с выражением ленивой важности на бледном, почти фарфоровом лице с большими круглыми, как у рыбы, глазами без век и бровей. Темные длинные волосы, тяжелые и мокрые от воды, слипались на его спине и плечах.

Сын Речного Царя Волнислав был ровесником Лесного Царевича. Они вместе проказничали в детстве, пугая рыбаков и купающихся, в том числе и по ночам, иногда и пьяных. Не сказать, что они были близкими, закадычными друзьями, но с малых лет юный водяной и юный леший неплохо ладили, в отличие от своих отцов, вечно враждующих из-за всего подряд. Волнислав, казалось, был удивлен столь раннему визиту лесного товарища.

— Лесозар? Какими судьбами? — спросил он, глядя на юного лешего из воды снизу вверх.

— Надобна мне помощь твоя, братец. Одолжи на вечер колесницу водную, — выпалил Лесозар, решив сразу брать быка за рога.

Волнислав закашлялся от такой прямоты. Его рыбьи глаза округлились ещё больше, и казалось, что они занимали теперь практически все лицо.

— Не чаял я просьбы такой, братец… — молодой водяной почесал в затылке. — Дело-то какое… Колесница-то не моя, а батюшкина, бережет он её яко зеницу ока. Он и мне-то не всякий раз дозволяет, а уж тебе и подавно не позволит, ты ж не умеешь. Да, коли што случится, он же меня на мелководье выбросит да на солнце иссушит!

— Всего на час един! — настаивал Лесозар, и в его глазах горел такой огонь, что Волнислав притих. — Ты мне токмо покажи, как да што, а уж я сдюжу, верну в целости-сохранности! Не забавы ради прошу! Дело у меня сердешное! Барышню надо дивить… Смертная она.

— Чаво? Смертную девку в батюшкиной колеснице возить вознамерился? — Водяной Царевич прыснул со смеху. — Ты чаво, в карты продул кому? Смертную на колеснице! Законы позабыл? Нельзя смертным чудеса наши казать, беды не оберешься! Были у нас тут одни… всё пытались русалку нашу Акулинку сыскать. Она, дурья башка, показалась им на ветвях, космы расчесывая. Вот, вздумали изловить, ходили тута со всякими штуками человечьими, по воздуху водили, все ждали, да не дождались. Батюшка Акулине запретил нос из омута казать, пока те смертные не уберутся восвояси. Как же они называли-то себя… — Волнислав снова почесал затылок, силясь вспомнить, как те странные смертные говорили о себе, — криптозоологи, во!

— Молю тебя, друже, заклинаю! — чуть не плакал Лесозар. — У меня дело не то! Лиза не те твои… кипри… кирпи… ин, не таковская она! Все што хочешь сотворю за сие, молю!

Волнислав вздохнул. Он понимал, что друг не отвяжется, и видел, как у того лихорадочно заблестели глаза, когда юный леший заговорил о смертной. Водяной Царевич и сам знал, каково это — полюбить девицу, и на что будешь готов пойти, чтобы её впечатлить.

— Ладно… Попытаюсь батюшку умолить. Но, Лесозар… — его голос стал серьезным, — коли с колесницей хоть што приключится, аще хоть одна чешуйка с сомов спадет… отвечать тебе перед батюшкой.

Лесозар кивнул, а Волнислав, тяжело вздохнув, погрузился на речное дно, пустив по воде круги.

Минуты ожидания тянулись медленно и томительно, пока проходили переговоры в Подводном Царстве. Лесозар нервно расхаживал по берегу туда-сюда, поглядывая на гладкую поверхность реки и поправляя кафтан. Вдруг вода снова забурлила, и на поверхности появилась голова Волнислава. На его лице читалась усталость, смешанная с серьезностью.

— Ну, братец, — выдохнул он, утирая лицо, — уломал. Батюшка дозволил. Токмо… он… э-э-э… залога требует. На случай, коли с колесницей што и впрямь стрясется.

— Чаво же он просит? — Лесозар насторожился.

— Тебя, — выпалил Волнислав. — Ежели што с колесницей случится, то ты у него тридцать лет отрабатывать будешь. Стада рыбные пасти, стойла сомовые чистить, весь труд черный на тебя взвалят.

Лесозар аж присвистнул от такого немыслимого требования. Он, конечно, предполагал, что батюшка его друга просто так не даст свою колесницу, но чтобы потребовать такое! Отправиться батрачить на Водяного на тридцать лет в его Подводное Царство — это была не просто плата, это была огромная жертва, которую ему придется принести по закону духов, и даже Борослав не сможет помочь. Лесной Царевич и дня не мог прожить без леса, такова была его природа, а тридцать лет под водой — это верная смерть.

— Да он с ума рехнулся! — вырвалось у юного лешего. — Сие же…

— …плата за ночь на Колеснице Царя Речного со смертною, — холодно закончил Волнислав. — Али так, али никак. Батюшка тако и молвил: «Али себя в залог, али пущай своими ножками по бережку с нею гуляет». Тебе решать.

Лесозар на мгновение задумался, прикрыл глаза и увидел перед собой смеющуюся Лизу на лодке Фёдора, которого он просто обязан был превзойти, обыграть и уничтожить. Ради такого можно было и себя в залог Водяному обещать.

— Ладно, — пробормотал юный леший, чувствуя, как сердце колотится у него в груди. — Договорились. Коли попорчу што — пойду в батраки к батюшке твоему.

— Тогда жди у мыса ольхового, как Луна в зенит взойдет. Приходи заранее, я покажу, как с сомами управляться. Дело не хитрое, да силы требует и сноровки. Итак, у ольхового мыса. До вечера, лесовик влюбленный! — Волнислав усмехнулся и, развернувшись, мигом ушел на глубину, плеснув хвостом по воде, поднимая кучу брызг.

Лесозар некоторое время продолжил стоять на берегу, задумчиво и сосредоточенно разглядывая собственное отражение в реке. Юный леший прекрасно осознавал, во что ввязывался, на кону стояла не только его свобода, но и честь Лесного Царевича. Он должен был вернуть колесницу в целости и сохранности, иначе тридцать лет ему света белого не видеть и леса родного. Но ради возможности увидеть тот самый озорной восторженный блеск в серых глазах прекрасной Лизаветы, поймать её улыбку, услышать её звонкий смех, Лесозар был готов завещать себя в залог и на сто лет и даже на сто пятьдесят.

Вернувшись в лес, Лесозар сразу отправился на поиски Борослава, чтобы поделиться со старшим братом своими планами в отношении свидания с Лизой. Он застал его за обходом границ отцовских владений и, тараторя, словно сорока от возбуждения и воодушевления, выложил брату про то, как собирается заткнуть за пояс смертного с его самоходной ладьей, прокатив Лизу на Колеснице Водяного.

Борослав слушал молча, скрестив руки на груди, и с каждым словом младшего брата его лицо становилось все мрачнее и мрачнее. Когда же Лесозар закончил, старший брат тяжело вздохнул, покачав головой:

— Колесница Речного Царя… И во што же тебе сие встало, Зарёк?

— Ни во што! Ну… ноли[4] ни во што. Коли чаво случится — тридцать зим черной работы в Подводном Царстве, — простодушно выпалил Лесозар, пожав плечами, делая вид, что отдавать себя в добровольное рабство для него — обычное дело.

Борослав застонал и приложил ладонь ко лбу, а затем медленно провел ею по лицу. Его младший брат опять вляпался в историю, и опять придется его выручать, что в случае провала с Колесницей Водяного будет нелегко — речной владыка редко отступает от своего решения. Они с отцом и без того враждуют, а если младший сын Лесного Царя окажется в плену у Водяного, пусть и по справедливому уговору — это же война кровопролитная! Мать точно не переживет…

— Зарёк, братец, али тебя Полудница по челу ударила? Али ты с ума спятил совсем?

— Ну, Борося…

— Чаво «Борося»? Я триста пятьдесят вёсен «Борося»! — детское обращение к себе от младшего брата заставило старшего царевича фыркнуть. — Тридцать зим своих… за вечер един?

— Братец, ты не разумеешь, сие того стоит! — с жаром воскликнул Лесозар. — Она так смеялась ноне, когда на той самоходной ладье каталась с сим… смертным! — последнее слово он процедил сквозь зубы с отвращением, а затем вновь продолжил воодушевленно. — Я же ей настоящее диво явлю!

— Диво-дивом, — старший брат грузно уселся на пенёк и многозначительно посмотрел на Лесозара. — Да токмо мало сего будет.

— Како же мало? — возразил Лесозар. — Она будет в восхищении!

— Толковать со смертными тоже уметь надобно. Сие не поле с цветами перейти, наука целая.

В глазах младшего царевича загорелась уверенность новичка, который считает, что уже все знает, и он нетерпеливо мотнул головой.

— Да што я, дурень последний, по-твоему? — слегка обиделся он. — Како толковать, я и сам разумею. Слова-то я человечьи ведаю.

Борослав хмыкнул от этой самоуверенности младшенького, которая всегда его забавляла. Точно так же когда-то лет сто пятьдесят назад маленький Лесозар хвастался, что сможет сам обернуться в волка и вернуться обратно, а в итоге три месяца проходил с волчьим хвостом, пока один из знахарей, не смог заставить его исчезнуть.

— Ведаешь? А ну-ка, покажь, — Борослав провел рукой перед собой, как бы приглашая Лесозара на импровизированную «сцену». — Вообрази, вот пришла она на беседу, стоит пред тобою. И…

Он не успел договорить, как Лесозар, вдохновленно принялся демонстрировать свое романтическое чувственное приветствие. Юный леший, словно драматический актер, бухнулся на колени прямо на мягкий мох перед молодой низкой березкой, на месте которой он немедленно представил свою ненаглядную.

— Лизонька! — заговорил он горячо и громко так, что синицы, сидевшие на соседних деревьях, встрепенулись и разлетелись. — Светик мой, солнышко моё ясное! Ты пришла, радость моя! Како же сердце мое истосковалося по тебе, исходилося кровью горючею…

Лесозар с благоговением взял свисающие ветви березы, которые в данный момент исполняли роль Лизиных рук, сжал их и с чувством, закрыв глаза, принялся изображать страстные поцелуи, касаясь губами в основном своих собственных ладоней.

Старший брат пылкого влюбленного сперва остолбенел от его перформанса, а затем лицо Борослава исказила гримаса сдерживаемого смеха. Он фыркнул, словно разбуженный барсук, глядя, как Лесозар продолжает покрывать поцелуями ветви березы, смущенно шелестевшей ветвями.

— Тише, тише ты, «кровь горючая», обожди! — скомандовал Борослав, посмеиваясь и поднимая брата за плечи с земли. — С самого начала дело завалить желаешь? Она от тебя не то што отшатнется — до Москвы побежит, аки заяц от гончей! Помыслит, буйный ты в голове. У смертных не тако здороваются!

Лесозар поднял на брата глаза и склонил голову на бок.

— А како же? — спросил он с искренним недоумением. — Так в старинных былинах поется…

— В былинах! — передразнил его Борослав. — Былины — одно, жисть — другое. Слово у смертных есть… краткое, простое… «Привет», — медленно, словно разжевывая, проговорил он. — Вот с него и начинай, — старший царевич был немного лучше осведомлен в жизни и особенностях речи смертных, чем его младший брат.

В отличие от Лесозара, Лесной Воевода чаще появлялся на границах владений отца, следя, чтобы смертные не сильно хозяйничали в лесу, и волей-неволей успел изучить привычки, манеру речи, лексику и даже жесты человеческих гостей за три века своей жизни. Лесозар, широко раскрыв глаза, посмотрел на брата с крайним недоверием и изумлением.

— «При-вет»? — переспросил он, проговорив незнакомое слово по слогам. — И? Боле ничаво? «Привет» — и все? Да ведь сего ж мало! Пустое слово сие! Нету в нем ни чувства, ни души!

— Сперва «привет», — терпеливо объяснил Борослав, — а там, уж како пойдет. Спроси, каковы дела её, молви, што рад её видеть. Токмо заклинаю тебя, обойдись без буханья в ноги, лобзания рук и закатывания очей! У людей сие все за дурной тон почитается. Диковинным, старомодным. За слабоумного тебя примет, ей-ей!

Старший царевич все же не выдержал и наконец разразился громким, раскатистым смехом, глядя на брата, обиженно скрестившего руки на груди и глядящего на него исподлобья.

— Воображаю себе! Приходит она на опушку, а тут ты — бух в ноги, и давай завывать про «кровь горючую»! Ха-ха-ха! У смертных и на то словечко имеется… яко же там… А! «Чокнутый»!

— Да полно тебе, Борося! — воскликнул его младший брат, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная досада. — Отчево же я… «чокнутый»?

— А оттого, братец, што речи дикие толкуешь, да с порога в ноги бросаешься! — наконец подавив смех, объяснил Борослав. — Не постигнет она твоей прыти. Помыслит, што ты с ума спятил!

— Так ведь я и спятил! — с жаром выкрикнул Лесозар, прижимая руку к груди, где всё горело огнём. — От любви!

— А она почнет мнить, будто ты отроду такой, юродивый, — с иронией в голосе проговорил Борослав, положив свою большую когтистую лапу ему на плечо. — Она ведь тебя не ведает, в другой лишь раз зрит, а ты уж на колени! Поглядит, пожалеет тебя, болезного, да и удалится… восвояси… в град Москву, от тебя, дурня блаженного, подале, дабы более с тобою не встречаться. Уразумел?

Слова брата, словно ушат ледяной воды, окатили Лесозара с ног до головы, заставив четко представить себе эту картину: Лиза испуганно хлопает глазами, бросает на него вежливо-сочувственный взгляд, бормочет поспешное «извините» и быстро уходит. Навсегда. От одной лишь мысли об этом у Лесного Царевича в глазах потемнело.

— Нет… — прошептал юный леший. — Сего не случится ни в жисть! Не допущу сего.

Его великолепный план уже не казался Лесозару таким уж безупречным и теперь открылся для него с совершенно другой стороны.

— Но чувство мое столь глубоко… истинно… Желаю я его во всей полноте явить! — слегка растерянно проговорил младший царевич, отчаянно глядя на брата.

— И явишь, — успокоил его Борослав, утирая слезу смеха. — Но после. Сперва — просто «привет». Дай ей уразуметь, што страшиться тебя не надлежит. Доверие сперва снищи, а уж опосля поражай размахом. Верь мне, ведаю, о чем глаголю. Без всяких коленопреклонений, Зарёк.

— Но сие есть знак почтения! — Лесозар все ещё цеплялся за старую схему, но уже без прежней уверенности.

— Сие еси знак, што ты холоп, а не царевич, — неожиданно сурово сказал Борoслав. — Выглядеть будешь яко пресмыкающийся, до одури влюбленный дуралей, на все готовый. Барышни таковых не чтят, а токмо используют. Ты с нею должон быть наравне. Лучше манерами её плени, ты ведь царских кровей! Предложи ей руку, коли пойдете вдоль речки, коли воссмеется — улыбайся в ответ… Токмо не оскаливайся, яко волк голодный, а легко, без зубов. Глаголи о том, што видишь: «Дивная ночь, аки на подбор?», «Каково тебе в здешних краях?». Слушай, что ответит, беседу поддержи. Не сыпь похвалами, аки туча грозовая градом. Похвала едина, вовремя реченная, стоит десятка вымученных.

Лесозар на сей раз слушал, впитывая каждое слово и не перебивая. Он словно оказался в незнакомом ему лесу человеческих отношений, где Борослав был его проводником, ведущим его по неизведанной тропе к сердцу Лизы.

— И главное, — закончил наставления старший брат, — не поминай того смертного. Ни единым словом, ни намеком. Ты — еси ты. Свидание сие — твое. Не силами меряешься, а предлагаешь свое. Понял?

Лесозар тяжело вздохнул, но кивнул в знак согласия. Наука покорять девушек оказалась куда сложнее, чем он думал. Теперь ему предстояло самое сложное — сдержаться, чтобы не упасть в ноги перед своим «солнышком ясным». Вечернее свидание для Лесозара теперь заиграло совершенно новыми красками: предвкушение сменилось тревогой и страхом все испортить. Но все же юный леший решительно выдохнул и сжал кулаки, как бы подавляя свое беспокойство. Царевич он или не царевич в конце концов, чтобы бояться собственного счастья?

Глава 4