Читать бесплатно онлайн книгу  Эржебет

автор Дея Нира

ОЖИВАЮЩИЕ ФАНТОМЫ

После того как я дочитала первую рукопись «Хроник проклятых», старый дом на какое-то время погрузился в молчание.

Затаившиеся в нем тени не двигались. По-прежнему громоздились пыльные стопки бумаг и книг, в мутных окнах дрожали капли дождя. Казалось, дом замер в ожидании. Из ниоткуда доносились отголоски сражений, лязг оружия, крики и мольбы о пощаде, щелканье острых зубов...

Шум дождя заглушал все прочие звуки, но теперь он стих, и каждая ветка, царапавшая стекла веранды, превращалась в когти голодных порождений ночи, притаившихся снаружи. Среди темных очертаний кустов сирени мерещились бледные лица мертвецов и стригоев с хищными глазами. Яркий свет лампы привлекал ночных бабочек, и размеренный шорох их тонких крыльев, постукивание о стекло отзывались неспокойным биением сердца.

От разыгравшегося воображения тьма сгущалась, становясь вязкой, как смола, хотя стоял самый разгар белых ночей. Такой темноте было попросту неоткуда взяться, но, видно, нечто мрачное и потустороннее уже вырвалось на свободу с пожелтевших от времени страниц, чтобы поселиться поблизости.

Его тихое, зловещее присутствие настойчиво напоминало о себе: малейший скрип половиц, едва различимые шорохи на чердаке, жалобный вой ветра убеждали в реальности призраков и теней, явившихся из прошлого.

Они ждали своего часа — терпеливо, сдержанно, — когда человеческая рука коснется забытых папок, когда ее тепло оживит застывшую во времени историю. Заметки в рукописи отсылали к старым церковным хроникам и фольклору карпатских деревень, и порой между строк ощущался их мистический, неизбывный страх перед неведомым.

Постепенно весь дом словно пришел в движение: хранитель забытого снова оживал. Он больше не был обречен ветшать и разрушаться. Воображение превращает мертвое и уснувшее в живое и подвижное — в то, что дышит и обретает собственную плоть и кровь.

Несмотря на запах плесени и пыли, дом будто источал уверенность и даже некую благородную горделивость тем, что стал прибежищем чужих тайн. Невольно я проникалась к нему уважением — не только из-за смутных воспоминаний, связанных с этим местом, но и потому, что он напоминал старинную шкатулку с секретом. Внутри скрывались шкатулки поменьше, и, лишь открывая одну за другой, можно было добраться до самой последней. Я надеялась, что удастся открыть их все.

Поддавшись мрачному, но притягательному очарованию старого дома, я потянулась к следующей папке. Ощущая смесь болезненного любопытства и тревожного предвкушения, я еще не знала, что скрывается под замшевой обложкой.

Когда-то этих вещей касались другие руки. Теперь они стали частью моего неожиданного наследства.

Чужое и далекое прошлое становилось моим.

Несмотря на усталость и волнение, хотелось продолжать чтение: старый дом все еще не желал отпускать. Я подчинилась этому настойчивому зову и открыла вторую рукопись, не ожидая увидеть ничего, кроме исписанных или отпечатанных четким машинным шрифтом страниц. Однако приклеенная за уголок черно-белая фотография заставила ощутить причастность к чему-то тайному, скрытому от посторонних глаз.

Я осторожно потянула за край снимка, и он с легким шуршанием оторвался от страницы. Тетю я узнала сразу: задорно вздернутый подбородок, непокорные кудри вокруг лица, уверенный, дерзкий взгляд. Если бы не широкая, располагающая улыбка, она могла бы показаться недружелюбной — при всем своем внешнем шарме. Тетя всегда была своевольной и решительной, и это играло как в ее пользу, так и против нее.

Я вглядывалась в незнакомые лица. Небольшая группа людей стояла у стен то ли старинного замка, то ли крепости. Судя по одежде и внешнему виду, снимок был сделан в самом конце XX века. Перевернув фотографию, я узнала тетин почерк:

«С делегацией археологов и историков приехала в замок графини Батори в Чахтице (при ее жизни замок еще называли Чейте — по-мадьярски). Той самой, о которой ходят жуткие легенды… Экскурсовод на невинную шутку о призраке мертвой графини отчего-то отреагировал нервно. Это лишь усилило мое любопытство. А может, туристы слишком часто задают такие вопросы? Судя по старым рисункам, замок был большим и прекрасным. Жаль, что теперь он в очень плачевном состоянии — зарос травой и почти полностью разрушен. Впрочем, уже говорят о выделении средств на его частичную реставрацию. Не знаю, вернусь ли я сюда когда-нибудь. Мне бы этого хотелось».

Графиня Батори.

Пролистав несколько страниц, я убедилась: речь шла именно о венгерской графине Эржебет Батори. Когда-то современная Словакия, на территории которой находится Чахтицкий замок, входила в состав Венгерского королевства.

С нетерпением я вернулась к началу рукописи, намереваясь приступить к чтению, когда рядом внезапно раздался жалобный скрип половиц — словно кто-то сделал шаг в мою сторону.

От неожиданности папка выскользнула из рук, и часть листов рассыпалась по полу. Я бросилась их поднимать, мысленно поблагодарив тетю за то, что все страницы были пронумерованы.

Разбирая бумаги, я случайно заметила едва различимую пометку на полях. Она была сделана простым карандашом и почти стерлась. С трудом мне удалось разобрать несколько строк:

«…в Будапеште, в архиве, разговорилась с пожилым историком. Он убеждал меня в существовании малоизвестного культа или тайного общества, состоящего из аристократов, одержимых идеей бессмертия. Они считают себя наследниками Батори, Дракулы и других легендарных фигур, овеянных зловещим ореолом. Служители этого общества поклоняются некоему существу, способному даровать избранным бессмертие и особую власть. Очередной миф! Отнеслась скептически, но с интересом. Попробую узнать больше. Старик был очень мил и любезен, несмотря на слегка безумный вид…»

Теперь стало ясно: эти страницы не оставят меня в покое, пока я не прочту их все.

Мне предстояло снова погрузиться в записи и размышления женщины, улыбающейся с фотографии и ныне покоящейся на городском кладбище. И все же казалось, что она незримо присутствует здесь, готовая поведать еще одну мрачную историю — ту, на основе которой появится роман, если судьбе будет угодно увидеть его напечатанным.

Под тихие шорохи старого сада за окном дом медленно погружался в сонное оцепенение.

«Хроники проклятых» готовились обрести жизнь.

И вместе с ними, вероятно, пробуждалось нечто иное.

Глава 1. Эржебет

1570 г.

Через узкую лесную прогалину, подхватив подол платья, бежала девочка. Проворные ноги в легких башмачках быстро мелькали в траве, черные волосы летели и трепетали на ветру, словно вороньи крылья.

Она торопилась скорее спрятаться под шелестящую сень деревьев, где ее не заметят посторонние взгляды, если какой крестьянин из окрестных деревень вздумает пройти здесь. Правда, девочка знала, что в эту ночь мало кто осмелится отправиться в глухую лесную чащу. Разве что заблудившись.

А вот она осмелилась. Не удержала вспыхнувшего болезненного любопытства, наслушавшись нянькиных сказок. Девочка невольно улыбнулась, вспоминая заунывную песенку старой няньки о победе христианского святого над коварным змеем.

Там, у домашнего очага было тепло: огонь прыгал по березовым поленьям, пожирая одно за другим. Его спасительный свет прогонял из углов безмолвных духов, прятавшихся в каждой тени. Борьба света и тьмы под негромкое прерывистое бормотание увлекала, заставляла слушать.

Дети сгрудились вокруг сонной няньки, широко открыв глаза, боясь пошевелиться. Старший, Иштван, изо всех сил старался не показывать, что напуган, и хвастался, будто сумеет одолеть любую нечисть своей саблей. Ведь, как известно, выкованное умелым кузнецом железо отменно противостоит всяким адским созданиям. Несмотря на это две младшие сестренки, Клара и Софья, вцепились друг в друга, но продолжали слушать, испытывая ужас и восхищение перед неведомыми силами, которые могли находиться так близко от них.

Одна Эржебет не боялась и не тряслась. Чем больше стращала нянька страшными сказками детей, тем сильнее в ней разгорался неведомый огонь. Она понимала, что так их хотели заставить держаться подальше от дремучего леса, не покидать замок в одиночестве и уже тем более ночью! Да еще и в праздник Святого Георгия, когда довольная нечисть гуляет всюду, разыскивая слабые и податливые христианские души, когда жадные до крови босорки блуждают вокруг домов, чтобы нападать на людей и скот.

— Няня, неужто от них нет никакого спасения? — пролепетала тонким голоском Клара, со страхом поглядывая на плотно запертую дверь, за которой могла притаиться коварная босорка. Она ясно представила себе сгорбленную уродливую старуху с косматой головой, торчащими острыми зубами и скрюченными пальцами с длинными когтями — такими, что могли впиться в нежное, слабое детское тело.

— Есть, конечно, — гнусаво и торжественно проговорила нянька, когда Клара, оглядываясь по сторонам, ухватилась за ее заляпанный маслом передник. — Самая лучшая защита — крепкая молитва! Молиться надо обязательно утром и вечером и делать вот так, — нянька, будучи доброй католичкой, медленно перекрестилась дрожащими пальцами. Эржебет тоже перекрестилась, но больше из уважения к Богу, чем от страха.

— А еще? — прошептала Софья, нервно кусая губы. По ее мнению, злая ведьма могла притаиться в любом темном углу замка, а их просто не счесть. Сегодня она и носу не покажет за дверь до самого рассвета!

— Недурным средством от нечисти еще служат терновые ветки, положенные крест-накрест на окне или у двери, — задумчиво пробормотала нянька.

Эржебет тут же представила: если спрятать грубые башмаки служанки, что растапливает у них в комнате очаг, той придется делать это босиком, чтобы избежать наказания за нерадивость, и как только она появится у двери, то наступит впопыхах на ветку с шипами. Вот будет крику! Эржебет даже прыснула со смеху, чем нарушила витавшее напряжение и благоговейную тишину. Несколько взглядов остановились на ней. На вытянутых от удивления лицах она рассмотрела смесь страха и неудовольствия.

— Тебе не будет смешно, когда тебя утащит босорка, — заявил Иштван. — Вмиг сожрет!

Эржебет воинственно подняла подбородок.

— Вы просто жалкие трусишки! Никакая нечисть не появится в нашем замке без моего дозволения. Стража вмиг спустит шкуру с любой босорки.

— Эржебет, не кричи так, мне страшно, — взволнованно попросила Клара, а нянька кивнула головой, соглашаясь. — Вдруг она тебя услышит!

— Непременно услышит, — сказала нянька, выпятила челюсть и погрозила пальцем. — Босорки особенно любят непослушных детей, их сладкую, невинную плоть, — при этих словах младшие девочки взвизгнули от страха. — Они особенно рады сотворить любое непотребство против Бога, потому что служат дьяволу. Если не принять меры предосторожности, злые духи найдут особый подход, как украсть душу и заставить ее служить себе. Они очень изворотливы и хитры, могут принять любой облик, поэтому всегда осторожно давайте любые обещания, которые могут навредить вам.

— Значит, злой дух может сделать все, что ни попросишь? — спросила Эржебет, и глаза ее заблестели.

— Должно быть, но я всегда усердно молилась, была послушной, и потому нечисть обходила меня стороной, — нянька пожала плечами и устало потянулась. — И вам следует делать то же самое. Так что полезайте скорее в постель и вознесите хвалу Господу, который бережет вас.

Все охотно подчинились, кроме Эржебет. Сердце ее колотилось от волнительного предвкушения. Сегодняшняя ночь — особенная! Ходили слухи, что в окрестностях время от времени собираются ведьмы, чтобы справлять шабаши, а в ночь Святого Георгия они уж непременно пожелают воздать почести своему темному властелину.

Она едва дождалась мгновения, когда нянька уснула у затухающего очага, когда смолкли тихие перешептывания сестер, а брат перестал встревоженно вертеться с боку на бок. Распаленное сказками воображение манило броситься прочь, укрыться среди бескрайнего леса, отыскать неведомое.

Но прежде… Эржебет пробралась в маленькую каморку знахарки, что жила в замке. Та храпела, открыв беззубый рот, и девочка удивилась, как можно было спать в такую волшебную ночь. Она понимала, отчего Зора теперь уснула так крепко, что ее и гром не разбудит. Рядом со старухой стоял кувшин с вишневой палинкой, к которой та имела сильное пристрастие. Но оно и к лучшему. Так Эржебет заберет то, что знахарка ни за что бы не позволила ей взять.

Накануне она уже была здесь, когда старуха испугалась и даже рассердилась на нее, стоило Эржебет схватить один маленький сухой стебель цветка, чтобы попробовать на вкус его лепестки.

— Берегись, моя маленькая госпожа, — таинственным и лихорадочным шепотом сказала она. — Стоит в ночь Святого Георгия положить этот цветок под язык и позволить соку соединиться с твоей кровью, как ты обретешь способность переноситься по воздуху, видеть демонов и мертвых. Но если дух цветка отвергнет тебя, ты умрешь в страшных муках, ибо не каждому дано жить на границе света и тьмы. Берегись и не испытывай судьбу!

Эржебет думала об этом весь день и весь вечер. Старой Зоре так и не удалось запугать ее. Возможность увидеть призраков была куда заманчивее.

Выбраться из замка оказалось довольно просто: Эржебет давно исследовала все его закоулки и тайные переходы. Она изучила их несмотря на то, что ее ловили несколько раз и наказывали за ослушание. Не страшил и сгустившийся за окнами мрак. Эржебет знала, что в темноте очень хорошо прятаться. Если отринуть страх и сомнения, то тьма может стать твоей близкой подругой.

Оказавшись под сенью трепещущих на ветру дубов, девочка перешла на быстрый шаг и прислушалась. От долгого бега дыхание сбилось, стало неровным, и, чтобы унять колотящееся сердце, Эржебет глубоко вдохнула несколько раз, вглядываясь в черные силуэты деревьев.

Сегодня лес мог быть особенно молчаливым, если бы не порывистый ветер. Волчий вой пронесся тоскливым эхом где-то далеко и тут же смолк, потерявшись между небом и землей. Эржебет не знала, куда именно стоит идти дальше: кругом простирались сплошные холмы и горы, заросшие лесами. Служанки в замке испуганно переговаривались о расползающихся по окрестностям тревожных слухах, будто жуткая нечисть облюбовала эти места для проведения своих мерзких обрядов и время от времени люди бесследно пропадают в лесах.

Эржебет представила себе, каково это — исчезнуть совсем. Что это значит?

Она нахмурилась, припоминая, что еще говорили в замке. Что нечисть прячется в самом непроходимом и дремучем месте, там, где любопытные не смогут потревожить созданий тьмы, а если и отважатся, то их непременно настигнет суровая кара. За буковой рощей возвышалась мшистая гора, на южном склоне которой по весне зацветал дикий шафран. А за горой пролегали самые дремучие леса в здешних краях, где деревья точно скрывали что-то от любопытных глаз. Едва Эржебет подумала об этом, в сердце екнуло.

Если прежде мысль сбежать из замка посреди ночи казалась ей забавой, то теперь всю ее захватило выжидание волнующего мгновения встречи с неизведанным. Тем, что таилось во тьме и приносило страх, чего боялись и в унылых крестьянских домах, и в роскошных неприступных замках. Ведь тьма имела власть над каждым, и ее владения простирались всюду.

Эржебет глубоко вздохнула перед тем, как извлечь из рукава тонкий стебель с высохшим цветком. Он был такой хрупкий, такой слабый. Неужели он и правда способен связать человеческий дух с потусторонними силами, пробудить скрытое глубоко внутри?

Она облизнулась и медленно положила под язык цветочный стебель. Во рту захрустело: разлился сладкий вкус, сменившийся горечью. Затем губы и язык слегка онемели, а в груди возникло нечто легкое и воздушное.

«Сюда, дитя… Сюда…»

Глаза у Эржебет непроизвольно распахнулись, но скорее от удивления, чем от испуга. Она прислушалась, гадая, не почудился ли ей этот таинственный шепот или всему виной шелестящие над головой листья. Даже если и так, то ей захотелось поверить, что нечто откликнулось на ее приближение и теперь звало за собой. Буковая роща спала: не было ни птичьего крика, ни блеска хищных лисьих или волчьих глаз. Сонное, странное оцепенение охватило окрестности, словно все жители спрятались, затаились.

За рощей показались белые камни мшистой горы. Оставалось обойти ее, чтобы увидеть высокую, непроглядную стену дремлющих зеленых великанов. Они прижимались друг к другу, как в невиданном танце, сплетаясь руками-ветками, обвитыми плющом. Ни один всадник не проедет там, ни одна карета. Эржебет подумала, что, будь она сама босоркой, непременно выбрала бы такое место — тихое и заросшее. Нечего тут делать людям, не стоит тревожить лесных духов и прочих обитателей темных прогалин и расщелин.

В ее маленьком сердце не было ни тени страха, однако под сенью огромных дубов, буков и елей она все же невольно чуть оробела.

«Сюда…»

Чего уж там! Эржебет решительно тряхнула волосами. Снова вздернула подбородок. Или она не Батори? На их гербе изображен дракон, в их роду — короли и знатные воеводы. Ей ли бояться темного леса?

— Я ничего не боюсь, — заявила она, обращаясь куда-то во тьму. Снова закачались зеленые пышные кроны, посыпались листья, но в этих шорохах Эржебет слышала лишь приветствие и никакой угрозы.

Ей пришлось преодолеть несколько поваленных стволов, через которые она перебралась, погружая пальцы во влажный мох и выросшие из трухлявой коры грибы. Лес дышал, он был живой и молча взирал на непонятно откуда взявшегося здесь ребенка.

Горечь на языке растаяла, но осталось странное, неведомое доселе чувство, словно внутри нее проснулся кто-то еще. Тот, о ком она не знала. И теперь они были вдвоем в ее теле. Это было так удивительно… Так необычно! И еще… она будто видела себя со стороны.

Как в зеркале.

Эржебет прислушалась к далеким, неясным звукам и вгляделась в ночной мрак. Ей показалось, что вдали меж деревьев мелькнули огни. Снова занялось, застучало сердце — от предвкушения, от какой-то дикой, неистовой радости. Что она там увидит? Что найдет?

Чем ближе она подбиралась к мерцающим огням, тем громче и отчетливее становилась песня. Это была самая странная, самая непонятная мелодия из всех, какие ей только доводилось слышать, а слышала она немало песен на праздничных гуляниях в замках, поместьях своей семьи или в деревнях.

Меж темных стволов деревьев что-то носилось по кругу, не останавливаясь. Длинные тени мелькали и исчезали во мраке леса. Под отрывистые удары бубнов и визгливые переливы флейт двигался неистовый хоровод обнаженных тел, содрогавшихся в диком танце. Обнаженные женщины с раскрашенными лицами воздевали руки к небу, выкрикивали что-то бессвязное, голося на все лады. Эти звуки пробирали до самого нутра, но Эржебет не могла отвести потрясенного взгляда от небольшой опушки, скрытой от остального мира. Женщины громко призывали кого-то явиться сюда, их протяжные стоны и вопли заставляли сердце биться быстрее, и Эржебет почувствовала, как на теле выступает испарина.

Хоровод вокруг жаркого костра становился все быстрее и исступ­леннее. Когда пляска достигла апогея и от безумного экстаза у танцующих подогнулись ноги, они с криками повалились в траву, выгибаясь и содрогаясь, словно в припадке.

— Приди, о приди, Господин… — умоляли они жалобно. — Мы твои самые преданные слуги! Мы принесли дары, чтобы порадовать тебя!

Земля гулко дрогнула в ответ на призыв. Откуда-то подул ледяной ветер, обдав разгоряченные тела холодом подземелья. В воздухе разлилась едкая горечь, в которой смешались тошнотворные запахи падали и мокрой козлиной шерсти. Эржебет невольно зажала рот и нос рукавом платья, но не могла отступить, не могла развернуться и убежать прочь. Ее с необъяснимой силой манило происходящее на лесной опушке. Нечто внутри нее удерживало ее здесь, вытесняя страх.

Голые тела, лежавшие в траве, зашевелились. Женщины встали на колени, с наслаждением втягивая воздух. Радостным блеском засияли их безумные глаза. Стон восторга вырвался из вздымающейся груди каждой из них.

— Мы повинуемся тебе! Приказывай! — завопили они, и снова конвульсии сотрясли их мокрые от пота тела.

И тут… Тьма начала сгущаться вокруг костра. Она медленно выползала из глубины леса, чтобы поглотить освещенную бликами огня опушку. Даже пылающий костер начал гаснуть, а языки пламени, пляшущие по раскаленным головням, притихли. Осталось едва заметное мерцание желто-красного огня, робко прижимающееся к земле.

Где-то в этой тьме послышалась мерная, тяжелая поступь. Так ступают копыта коня, который неторопливо бредет в поисках пропитания, выискивая сочную траву. Если это и был конь, то очень тяжелый и огромный. Что-то пробиралось сквозь дремучий, заросший кустарником лес, с оглушительным хрустом ломая толстые ветви, как хрупкие лучины.

Эржебет ясно различила дрожь земли, которая передалась и ей. Все в девчонке затрепетало, пришло в необъяснимое волнение. Как ни пыталась она разглядеть что-то во тьме, ничего увидеть не удавалось, кроме слабых языков костра и смутных очертаний обнаженных тел. Женщины тоже услышали эту поступь во мраке и пришли в еще большее неистовое возбуждение. Они повернулись на гулкий, нарастающий звук и с громкими протяжными стонами припали к земле в почтительном поклоне.

Эржебет не видела то, что приближалось, но догадалась: там, в непроглядной темноте, таится нечто огромное и сильное, обладающее невероятной волей. Оно заставляет преклонять колени и исполнять все, что ему угодно.

Смрад усилился. В нем было нечто противоестественное и отталкивающее — не только из-за невыносимой вони, но и по самой своей сути, зловещей и жуткой. Эржебет задрожала, задыхаясь, но по-прежнему была не в силах бежать прочь, хотя слабый голос разума призывал ее не смотреть и не слушать. Как зачарованная она вглядывалась в слабые очертания тел, окутанных мраком.

— Прими наши дары, о Властелин! — над опушкой взвились отчаянные мольбы. И тотчас одна из женщин кинулась в сторону и из-под дубовых корней извлекла шевелящийся сверток. Из него доносился слабый, приглушенный писк. Женщина, низко склоняясь перед тем, что притаилось во тьме, положила сверток на землю и медленно отступила.

Жалобный детский плач усилился, стал громче. Эржебет невольно встрепенулась: к чему приносить сюда невинного младенца, чей голосок тут же пропал в разросшемся, подобно буре, гомоне взбудораженных воплей? Но вскоре они умолкли, когда стих и плач. Он оборвался резко, в одно мгновение. С той стороны, откуда явилась густая мгла, что была темнее самой ночи, донеслось низкое раскатистое рычание — торжествующее, злорадное, голодное.

По опушке замелькали маленькие стремительные тени, и Эржебет поняла, что это черные кошки. Они возникали словно ниоткуда и почти сливались с темнотой. Маленькие проворные зверьки ринулись туда, откуда раздавалось хриплое дыхание, откуда несло запахом смерти и зла.

Эржебет так увлеченно наблюдала за происходящим, что не сразу заметила, что в ногу ткнулось что-то мягкое и пушистое. Девочка с удивлением разглядела крошечного котенка, молча взиравшего на нее. Какие же у него были глаза! Они призывно мерцали во тьме, словно раскаленные угли, но отливали странным зеленым огнем. Котенок уставился на нее, и девочке показалось, что она не в силах отвести взгляд от этих притягательных глаз. Эржебет взяла котенка на руки — тот не сопротивлялся.

Острая боль внезапно пронзила запястье, и Эржебет невольно вскрикнула, когда крошечные зубки пронзили кожу и плоть. Но тут же, словно извиняясь за содеянное, котенок принялся вылизывать шершавым языком крошечную ранку, отчего ее защипало. Внутри побежали холодные ручейки, и неприятное онемение охватывало все сильнее — даже сильнее, чем тогда, когда она положила волшебный цветок под язык.

То ли от неожиданности, то ли из-за мерзкого козлиного зловония, плывущего в воздухе, у нее резко закружилась голова. Эржебет задрожала всем телом, покрываясь холодным потом. Котенок спрыгнул с колен девочки и уселся в траве, глядя на нее. Глаза его пылали все ярче, наливаясь адским огнем. Эржебет совсем ослабла. Не в состоянии опереться на трясущиеся руки, она прилегла в траву, краем глаза наблюдая за происходящим на поляне.

Костер ярко вспыхнул, но дальняя сторона опушки со сгустившейся тьмой так и осталась под ее покровом. Одна из женщин разносила огромное блюдо, с которого остальные хватали мертвые вороньи тушки и тут же яростно рвали их на куски, впивались в них зубами, быстро поглощая мясо, с которого еще капала густая кровь. Она стекала по лицам и телам, и ее тут же размазывали с довольным смехом. Эржебет зажмурилась и снова открыла глаза. Она еще никогда не видела, чтобы люди жадно ели мясо сырым или натирались кровью убитых животных.

Расправившись с трапезой, женщины упали на землю, содрогаясь, и огласили окрестности пронзительными воплями.

— Награда! Награда от Повелителя! — поднялся в воздух оглушительный хор женских голосов.

Тьма шевельнулась, устремилась вперед, принимая очертания обнаженных мужских силуэтов. Эржебет показалось, что у них за спинами распростерлись широкие крылья, но возможно, это все были проделки коварной неясной мглы. Густой черный туман заволок лес и опушку, и только слабый, едва заметный отблеск костра пробивался сквозь эту тяжелую, мрачную завесу.

Иногда сквозь тьму потрясенная неведомым зрелищем Эржебет различала склонившиеся друг над другом, дергающиеся фигуры. Из мутного тумана доносились сладострастные стоны и крики, сквозь которые сдавленные женские голоса продолжали славить своего господина.

Зрение сыграло с ней невиданную шутку: женщины и мужчины потрясали руками, взмывали вверх, носились над деревьями с громким смехом и снова опускались вниз. И тогда, если они приближались слишком близко к огню, мелькали искаженные лица, закатившиеся в диком экстазе глаза, открытые рты, голые бедра и груди. Зрелище было невыносимо отталкивающим, порочным и мерзким.

Но Эржебет все еще смотрела, как завороженная, будто под воздействием черного колдовства. В ранке жгло, точно в кожу ткнули раскаленным железом, но вместе с тем ее охватывало и необъяснимое упоение. Котенок улегся рядом с ней, заглядывая в глаза. Его тихое урчание становилось все громче, смешиваясь с отголосками пронзительных воплей.

В какой-то миг Эржебет показалось, что ее тоже подхватила и увлекла вверх неведомая сила, отчего у нее все сильнее кружилась голова, пока она летала в этом непроглядном тумане под дикий, нестройный хор голосов.

Эржебет совершенно не помнила, как добралась обратно в замок. Не помнила, как преодолела весь тот долгий путь, который привел ее на безумный шабаш. Но внутри что-то изменилось. У нее возникло смутное чувство, будто она стала другой. Словно кто-то невидимый поселился в ней — бестелесный, притаившийся до поры до времени. Он чего-то выжидал… Но чего?

А может, это был всего лишь странный сон — порождение фантазии, вызванной страшными нянькиными сказками? Она проснулась в постели от неприятного болезненного ощущения. Эржебет поняла, что во сне сильно прикусила и расцарапала собственное запястье, и ощутила на языке и губах солоноватый привкус крови. Ранка уже почти не кровоточила, но еще саднила.

Над ней нависла тень, и Эржебет ощутила прикосновение теплой ладони к щеке и ко лбу.

— Хвала небесам! — послышался дребезжащий голос няньки, и Эржебет непонимающе уставилась на нее. — Болезнь отступила.

— Болезнь? — пробормотала девочка. — Но я вовсе не больна!

И она поспешно спрятала руку под покрывалом, не желая расстраивать милую старушку. Та присела на край постели и на ее уставшем, добродушном лице мелькнула улыбка.

— Мы молились о твоем выздоровлении несколько дней, дитя, — проговорила она. — И наши молитвы были услышаны!

— Я не больна, — упрямо повторила Эржебет. — Только вчера ты уложила нас всех спать, как обычно. Помню ночь Святого Георгия, мы слушали тебя и … — она замолчала, внезапно заметив, что рядом нет кроватей сестер и брата. Девочка огляделась: это была уже другая комната — сквозь светлый полог просвечивал пылающий в очаге огонь, а плотные ставни закрывали окна, отчего, несмотря на утро, здесь царил полумрак. Пахло жженой полынью, и Эржебет разглядела воткнутый в медную чашу пучок тлеющей травы.

Старая нянька покачала головой и вздохнула.

— Ты была в беспамятстве четыре дня. Ой, как напугала нас! Зора ухаживала за тобой, от постели не отходила. Совсем из сил выбилась, пошла прилечь. Так что пока я за тобой присматриваю. Как ты себя чувствуешь сейчас, дитятко?

Эржебет напрягла память. Судя по всему никто не знал, что она покидала замок. Она помнила, что бежала по подземному ходу, ощущала холодное дуновение на лице, шорох травы. А потом… все тонуло в непроглядном тумане и отблесках пылающего костра. Тревога стиснула сердце: почему-то из головы улетучилось почти все, что случилось в дремучем лесу, но она постаралась вернуть себе само­обладание и ответила, что ее ничего не беспокоит.

— Замечательно! — няня снова заулыбалась. — Ты ведь не забыла, что в следующем месяце прибывает твой жених с матерью? Родители твои места себе не находят от беспокойства. Велели в церкви молиться о твоем здоровье. Как же не вовремя проявилась эта хворь!

Эржебет вспомнила о предстоящей помолвке, но теперь она почему-то перестала занимать ее так, как раньше. Ей постоянно твердили о долге перед родом, который она обязана исполнить. Интересы семьи — превыше всего. Об этом трудно забыть. А если забудешь, тебе обязательно напомнят.

Эржебет попыталась вообразить себе лицо жениха, свою будущую брачную жизнь, но мысли отступали прочь. Их теснили странные, туманные образы, которые поселились у нее в голове.

Что же там было посреди мрачного леса? И как так вышло, что прошло уже несколько дней после ее ночного побега? Еще и некстати эта болезнь… С чего бы?

Знахарка Зора придирчиво осмотрела ее и напоила резко пахнущим отваром с привкусом горечи. Эржебет не сопротивлялась. Ей нравилась эта седая старуха с яркими серыми глазами. От нее пахло травами и золой, а иногда палинкой или кислым вином. Каморка, в которой та обитала, была увешана сухими травами и уставлена пузырьками с непонятными настойками.

Зора всегда сердилась, если дети пытались забраться туда. Только она знала, сколько капель зелья нужно добавить в воду, чтобы прогнать застарелый кашель или печеночные колики. Каплей больше — и у человека никогда ничего не заболит, ведь мертвецу неведомы страдания и боль.

И после этого происшествия знахарка посматривала на Эржебет пристально, будто заподозрила неладное. Но все же отчего-то молчала. Порой девочке казалось, что та глядит на нее с пониманием, а на узких сухих губах мелькает кривая ухмылка. Будто у них появился общий секрет, о котором не нужно говорить вслух.

Мать и отец были теперь особенно заняты перед приездом гостей. Замок поспешно приводили в порядок. Нужно было вымыть окна, проветрить комнаты для гостей, вытряхнуть пыль из тяжелых балдахинов и расшитых покрывал. Слуги суетливо сновали взад-вперед, натыкаясь на скучающих детей, старавшихся себя как-то занять.

Нянька, измотавшись, то и дело ругалась на чем свет стоит, если дети разбегались по замку и прятались в самых дальних переходах и залах, и ей приходилось долго разыскивать их, пока они не выпрыгивали со звонкими воплями, доводя ее до сердечного приступа.

В один из таких дней Иштван и Эржебет одновременно увидели черного котенка. Он неподвижно сидел на крепостной стене, сверкая ярко-зелеными глазами. Черная, как смоль, шерстка была гладкой и блестящей — совсем не похожей на шкуры тощих и облезлых котов, обитавших во дворе замка.

— Будет мой! — заявил брат, бросаясь вперед, но Эржебет поняла, что ни за что не уступит. Они вцепились друг в друга, отчаянно отбиваясь руками и ногами. Иштван был старше и крепче, но в этот миг в маленькой девочке пробудилась какая-то новая сила, которая потрясла ее саму.

Из ее горла вырвался нечеловеческий, почти звериный рык, когда она вонзила ногти в лицо брата. Кровь так и забурлила, горячим потоком омыла тело изнутри, взор заволокло непроглядным туманом. Крики Иштвана доносились сквозь этот туман, пока Эржебет погружала пальцы в чужую плоть, рвала ногтями кожу, била кулаками вслепую, словно от этого зависела ее собственная жизнь.

— Прекрати, прекрати…

Истошные крики переросли в жалобное поскуливание. Эржебет внезапно пришла в себя, оглянулась, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Старший брат отползал от нее на дрожащих руках, глядя со страхом и недоверием. Он не понимал, откуда в этой маленькой девочке взялась такая ярость — сокрушительная и беспощадная.

Эржебет утерла лицо, размазывая кровь по щекам. Она не чувствовала боли. Ее горящий взгляд устремился на черного котенка, который словно ждал окончания жестокой схватки, и теперь, лениво потянувшись, спрыгнул со стены и направился к девочке. Она наклонилась, подхватила котенка и провела ладонью по лоснящейся шерсти. Точно дорогой шелк! Разбитые губы озарила улыбка.

Ох и досталось ей и Иштвану от матери! Если разбитое лицо брата не вызвало бы недоуменных взоров, то ей — будущей невесте — совершенно не пристало показываться на людях в таком виде. У семейства Надашди не должно закрасться и тени сомнения в добродетели Эржебет, в ее способности смиряться перед старшими или мужчинами.

— Но я всего лишь отстаивала свое, — твердила девочка под тяжелыми взглядами родителей. — Я первая нашла котенка. Он принадлежит мне.

— Девице твоего положения не пристало драться, — возмущенно и строго проговорила Анна Батори, а отец одобряюще кивнул. — Ты не какая-нибудь крестьянская девка! Зачем я обучала тебя манерам и умению вести разговор? Запомни, что слово порой ранит сильнее плети. Ты должна учиться сдерживать себя с теми, кто равен тебе по положению, не говоря о других, кто стоит над тобой. А если бы перед тобой оказался сын короля? Ты знаешь, чем бы это все закончилось?

Эржебет пожала плечами. Ей некогда было вести дипломатические беседы. Все случилось так быстро, а горячая кровь, закипевшая в ней, велела броситься вперед и вцепиться в брата. Она никому не призналась, но ей понравилось бить его. То, каким он сперва был наглым и надменным, оттолкнув ее, а потом — как отползал, умоляя не трогать. И хотя лицо Эржебет покрыли синяки и ссадины, она едва сдерживала улыбку. Она ощутила притягательность власти и силы. Это открытие будоражило кровь. Разбитые губы еще болели — старая Зора ежедневно прикладывала к ним травяные примочки.

Несмотря на то, что отец хмурился, Эржебет видела в его глазах молчаливую поддержку. Стало быть, он все же гордился дочерью, гордился тем, что она презрела страх.

Но вслух Дьердь Батори сказал:

— Дитя, послушай-ка свою мать и меня. Мы надеемся, что это был последний раз, когда ты позволила себе подобное. Ты должна предстать перед женихом очаровательной и женственной, но никак не грубой и воинственной. Мужчинам по нраву добросердечные и ласковые женщины. Понимаешь?

— Да, отец, — Эржебет склонила голову. — Я сделаю все, чтобы понравиться Ференцу и его матери. Вам не придется краснеть за меня.

Сейчас никто бы не заподозрил ее в неспособности подчиняться. То, как она смиренно опускала глаза, с каким сдержанным достоинством принимала выговор, как нежен и ласков был ее голос, убеждало, что Эржебет не лукавит.

И она сдержала слово.

Анна опасалась, что на лице дочери останутся шрамы, но снадобья старой знахарки и молодость Эржебет сделали свое дело. Перед гостями, которых ожидали с особым волнением, предстала прелестная девочка с сияющей белой кожей, умным ласковым взором и изысканными манерами.

Когда крепкий и несколько угрюмый Ференц с поклоном предложил ей свою руку, чтобы проводить к столу, Эржебет поняла: беззаботное детство с его шалостями и играми кончилось. Смутные сожаления об этом рассеялись, как и недавний таинственный туман, что овладел ею.

Ее ожидала новая жизнь.

---

Глава 2. Туроци

1728 г.

Карета с грохотом въехала на булыжную мостовую в Битче, и дремавший в карете Ласло Туроци устало приоткрыл глаза. Первым делом он глянул на сиденье рядом с собой — удостовериться, что сундук с бумагами на месте, и только потом посмотрел в окно. На город медленно опускался теплый осенний вечер. Куда-то суетливо спешили горожане, проезжали всадники на горячих скакунах, мелькали бесконечные постоялые дворы и дома.

Туроци поерзал на сиденье, растирая больную спину. Зрелый возраст давал о себе знать. Он думал о том, чтобы скорее очутиться у Церкви Всех Святых, при которой располагался иезуитский дом. В нем с давних пор останавливались служители ордена, прибывшие издалека, а также решались важные вопросы, связанные с его деятельностью. Ласло преданно следовал девизу ордена Ad majorem Dei gloriam[2], которому служил, не менее трепетно соблюдал его обеты, в числе которых было и обещание не копить богатств и блюсти скромность. И видит Бог, он по-прежнему не желал себе славы, благосостояния и роскоши, иначе бы не довольствовался простой каретой, от езды в которой у него уже болело все тело. Но и это он принимал как одно из испытаний, ему предназначенных.

Но выспаться на самой простой и чистой постели, утолить голод хлебом казалось ему сейчас сродни чуду. Такие неудобства, как длительные путешествия и больная спина, не могли заставить его отказаться от намеченной цели. Туроци разъезжал в неуютной карете не просто так. Он скрупулезно собирал сведения, чтобы написать один из главных, как ему казалось, трудов своей жизни, посвященный Венгерскому королевству и его правителям.

Размышляя об этом, он упрекал самого себя в слабости. Уж ему-то грех сожалеть о чем-либо: он вполне уважаемый человек, занимается любимым делом — преподает философию, риторику и теологию в иезуитской коллегии Надьсомбата — и когда-нибудь непременно станет ректором в этом весьма почтенном заведении. А теперь вот уже несколько месяцев изучает архивы и отыскивает в библиотеках все, что может пригодиться для написания книги.

Лошади замедлили и без того размеренный бег, грохот колес утих, и карета остановилась в узком переулке. Туроци вздохнул с облегчением. Наконец можно будет немного размять ноющие мышцы и отдохнуть за скромной трапезой.

Возница — юный послушник Томаш — распахнул дверцу, и Ласло, поблагодарив его кивком головы, выбрался из кареты. Колокольня церкви с венчающим ее распятием возвышалась над городом, и иезуит тут же осенил себя крестным знамением, намереваясь позднее обязательно помолиться в храме. Гостевой дом располагался здесь же, но прятался за невысокой оградой и старыми каштанами.

Из-за ограды показалась тощая, нескладная фигура другого послушника, и Ласло невольно улыбнулся, вспоминая, как сам когда-то был таким же. Юноша, назвавшись Андрашем, поклонился, и Туроци попросил его вместе с Томашем позаботиться о сундуке в карете и отнести в отведенную ему комнату.

Он понимал, что, скорее всего, никто не посягнет на имущество святого ордена, но не хотел рисковать. Слишком долго он собирал сведения для книги, а воришки могли польститься на великолепно выполненную работу, какую представлял собой дубовый, обтянутый свиной кожей сундук. Для них содержимое не показалось бы значительным, а в гневе они могли, пожалуй, и повредить бумаги и книги.

— Отец Самуил, надеюсь, в добром здравии? — поинтересовался Ласло у Андраша и, услышав утвердительный ответ, направился в дом.

Последний раз он бывал здесь полгода назад: у ордена всегда находились важные дела, которые требовали скорейшего исполнения. Но сейчас его привело другое обязательство, которое также требовало не менее пристального внимания. Впрочем, и долго задерживаться Туроци не мог себе позволить, хотя формально имел право оставаться в гостевом доме столько, сколько потребуется, однако внутренняя дисциплина настаивала на ином — соблюдении предписания, которое он сам себе назначил. Упорный труд, полная отдача и служение делу имели для него крайне важное значение.

Гостевой дом был скромно обставлен, но большего от него и не требовалось. Хотя орден располагал огромными средствами, все добываемые блага тратились на нужды католической церкви, пожертвования, открытие новых миссий, школ, коллегий и содержание его верных служителей. Ласло порой слышал о недостойном поведении внутри ордена, но сам предпочитал не отвлекаться на мирские соблазны.

Отец Самуил выглядел даже более уставшим и постаревшим, чем чувствовал себя сам Туроци, но, завидев гостя, немедленно покинул стол, заваленный бумагами, учтиво поздоровался и осведомился, как прошло путешествие.

— Я получил ваше письмо, отец Туроци. Должен сказать, благодаря тому, что вы посчитали необходимым заблаговременно уведомить о своем приезде, я смог выполнить вашу просьбу.

— Вот как? — черные круглые глаза Туроци блеснули радостью предвкушения. — Вы с порога объявляете мне хорошие новости! Я не мог и мечтать о большем!

На гладко выбритом, чуть пухловатом лице отца Самуила появилась улыбка.

— Вы один из тех, кто может служить достойным и благочестивым примером для подражания. Ваше стремление искренне служить на благо церкви, воспитывать новых учеников со всем смирением и отзывчивостью весьма похвально. Признаюсь, за все эти годы ни разу не слышал о вас ничего дурного.

— Как и я о вас, — гость сразу же ответил любезностью, но сказал это от всего сердца.

— Что же, — отец Самуил похлопал Туроци по плечу, — я не буду вас задерживать, дорогой друг. Понимаю, что вы устали и голодны. Уже поздно, сегодня как следует отдохните с дороги. Скажу лишь, что по вашей просьбе были разобраны имеющиеся у нас архивы. Я распорядился оставить их в библиотеке, и вам их непременно выдадут.

— Не знаю, как благодарить вас за помощь, — Ласло обрадованно приложил руку к груди. — Теперь я не потеряю целую неделю, которую мог бы провести, разыскивая нужные экземпляры. Можете не сомневаться, что, когда мой труд будет завершен, я верну все в целости.

— Будь на вашем месте кто-то иной, вероятно, я бы еще усомнился. Но ваша репутация говорит сама за себя. Скажите, как продвигается работа над книгой?

— Пока я лишь собираю нужные сведения. Должен сказать, что часть книг мне привезли из Пресбурга и окрестных монастырей. Можно посетить перед возвращением еще два таких места, если возникнет необходимость. Будет зависеть от книг, что имеются в вашей библиотеке. Вот тогда можно будет спокойно приступать.

— Замечательно, буду рад потом ознакомиться с вашим произведением, — кивнул отец Самуил, собираясь попрощаться с гостем, и тут же, словно вспомнив о чем-то, добавил: — Между прочим… Кажется, у меня есть еще кое-какие любопытные документы, которые могут вас заинтересовать.

— Вот как?

— Причем мы сами не знали об их существовании, как и о тех подробностях, что там указаны, но дело это крайне серьезное и деликатное, — отец Самуил принял растерянный вид. — Эти документы попали к нам случайно. Нынешние владельцы замка Битче, занимаясь его перестройкой, обнаружили на чердаке записи, свидетельствующие о событиях более чем столетней давности. Не зная, что с ними делать, они обратились в соседний монастырь к настоятелю, а он порекомендовал отдать их мне, так как в беседе с ним я упоминал о вашей работе.

— И это имеет отношение к теме моей книги? — спросил Туроци.

— Полагаю, что так. Не берусь судить. Поэтому передам вам эти бумаги, точнее, их копии, потому как оригиналы находятся в совершенно ужасающем состоянии и буквально рассыпаются в руках. Но мы обращались с ними крайне бережно. Ни одно слово не было утрачено.

— За вашу осмотрительность Святой Петр сам встретит вас у дверей рая! — воскликнул довольный Ласло. — Но скорее успокойте мое любопытство. О чем же или о ком идет речь?

— Думаю, вам наверняка известно о когда-то влиятельном роде Батори, который, к сожалению… или к счастью, — осторожно прибавил отец Самуил, — угас в конце прошлого века, если не ошибаюсь.

— Безусловно, — кивнул Туроци. — Мне известно о нем. Я собираюсь посвятить им несколько страниц.

— Тогда вам несомненно пригодятся эти сведения. Признаться, ознакомившись с ними, я не знал, что и думать. Полагаю, что вам также знакомо имя графини Эржебет Батори, супруги графа Ференца Надашди и племянницы польского короля Стефана? Тогда вам будет интересно узнать о подробностях ее жизни или, по крайней мере, о том, как это представлено в обнаруженных документах.

— Вы меня всерьез заинтриговали, — рассмеялся Туроци. — Судя по вашему взволнованному виду, меня ждет нечто из ряда вон выходящее?

Отец Самуил устремил на собеседника выразительный печальный взор, и Ласло понял, что тот вовсе не шутит.

Несмотря на усталость и боль в спине, Туроци долго ворочался в постели отведенной ему комнаты не в состоянии уснуть. Что же такого скрывают бумаги, найденные среди пыли и хлама на заброшенном чердаке старого замка? И надо же, как своевременно. Наверняка это само божественное провидение! Как еще можно объяснить подобное? Видно, сам Господь пожелал, чтобы скрытое было явлено людям.

От невыразимого волнения сон упорно не шел. Судя по встревоженному и даже смущенному лицу отца Самуила, в этих записях скрывалось нечто важное — и вместе с тем, вероятно, безнравственное или порочное. Ласло ощутил, как к щекам прилила кровь. Впрочем, как ученый он обязан рассмотреть и изучить все сведения, проявляя хладнокровие и выдержку. Он вспомнил, как истово молился сегодня у алтаря в Церкви Всех Святых, как восторженно звучала его молитва и как он просил благословить предстоящую работу, чтобы стать проводником истины и веры.

Ему доводилось слышать о странных историях, связанных с родом Батори, но, пожалуй, давно и вскользь. Но теперь, по всей видимости, покров тайны должен быть сорван несмотря ни на что. Хорошо еще, что почти все представители рода отошли в мир иной, а если кто и остался, то вряд ли из-за этого возникнут трудности, так как они потеряли свои титулы и богатства. Как и было сказано, род Батори давно утратил могущество, а его дело — открыть правду и рассказать о ней миру, какой бы она ни оказалась.

Преисполнившись чувством долга, Туроци какое-то время еще напряженно раздумывал о своем путешествии и связанных с этим хлопотами, но усталость все же взяла верх, и он погрузился в глубокий сон.

Ранним утром после молитвы и завтрака Андраш проводил Туроци в святая святых — библиотеку. Конечно, она была не так богата, как те, что располагались в Праге или Риме, но и здесь имелись свои подлинные сокровища.

Очутившись в полумраке библиотеки, Туроци испытал трепет, близкий к священному: с особым наслаждением вдохнул легкий запах чернил, старого пергамента и пчелиного воска, которым натирали деревянную мебель. Андраш почтительно стоял поодаль, готовый прийти на помощь, если отец Ласло позовет его. Тем временем послушник, исполнявший свои обязанности при библиотеке, тщательно проверил все передаваемые экземпляры, сверяясь с уже имеющейся описью.

Под тихий скрип пера Туроци с восхищением осматривал арко­образные потолки, устремившиеся ввысь стеллажи и тщательным образом расставленные книги. Иезуит знал, что на этих полках собраны одни из лучших и значимых книг со всего света. Ему не терпелось взглянуть на драгоценные фолианты, многие из которых стоили целое состояние. И он испытывал особую гордость и благодарность за оказанное ему доверие.

Орден никогда не скупился тратить баснословные суммы на приобретение реликвий или книг, некоторые из них были всего в нескольких экземплярах — с роскошью отделанные кожей, золотым и серебряным тиснением, драгоценными камнями и жемчугом. А для знаний никаких средств не жалко.

Всего для своего научного труда Туроци отобрал десять книг из тех, что ему позволили увезти с собой. Их нужно было упаковать должным образом, чтобы в целости и сохранности перевезти в Надьсомбат, где предстояла длительная, но крайне интересная работа. Когда с книгами было улажено, Туроци поспешил в кабинет отца Самуила, где Андраш под его руководством аккуратно перебрал все копии, сложив их в определенном порядке. Затем плотно перевязанные атласной лентой, исписанные чернилами листы положили в большую шкатулку, запирающуюся на ключ.

— Итак, уважаемый отец Туроци, передаю вам копии документов, которые, я верю, удивят вас, — торжественно возвестил отец Самуил. — Оригиналы мы оставляем у себя — попробуем сохранить их в надлежащем виде, насколько это возможно. Но пусть вас не смущает то, что вам не удалось должным образом взглянуть на них. Даю вам слово, что копии внешне почти не отличаются от первоначальных записей.

— Я нисколько не сомневаюсь в ваших словах, — поспешил заверить гость. — Я бы и не смел в них усомниться. И могу только выразить вам мою огромную благодарность.

— Надеюсь, когда мы увидимся в следующий раз, мы с вами сможем обсудить детали данного дела. Но учтите, что я ни в коем случае не настаиваю на вашем отъезде, и у вас достаточно времени как следует ознакомиться с этими копиями.

— Не беспокойтесь! Я и так весьма благодарен за оказанную услугу! — воскликнул Туроци. — Вы правы, я действительно тороплюсь и хочу вернуться домой до первых заморозков. Предстоит большая работа, но, признаться, желаю приступить к ней как можно скорее.

— Вот он — истинный ученый муж! — рассмеялся отец Самуил. — Между прочим, замок, в котором жила долгие годы графиня, находится примерно в половине дня пути отсюда. Я подумал, что раз уж мы нашли эти бумаги, то, вероятно, вы пожелаете поближе взглянуть на место, где, по слухам, происходили описанные события.

Туроци обрадованно взглянул на него.

— О, дорогой друг, как я рад, что вы напомнили мне об этом. Безусловно, было бы правильно оказаться там. Один день в дороге, если мы чуть отклонимся от запланированного пути, не повлияет на него.

— Вот и славно, — сказал отец Самуил. — Тогда желаю доброй дороги. И пусть вас бережет Господь. Помните — двери нашего пристанища всегда открыты для друзей.

Отдохнув и придя в себя, воодушевленный столь теплым приемом и неожиданно открывшимися новыми обстоятельствами, Туроци уже воображал себя в своем маленьком кабинете на втором этаже коллегии, откуда открывался чудесный вид на стройные колокольни собора с взмывающими ввысь острыми шпилями.

Спина болела гораздо меньше, и даже колеса гремели не так громко по мостовой. Впрочем, скоро они покинут Битче и выедут на проселочную дорогу, и снова потянутся бесконечные леса, тронутые осенним дыханием.

Ласло покосился в сторону сундука, в котором были аккуратно уложены драгоценные книги: каждая обернута новой холщовой тканью и перевязана лентами, а от паразитов и постороннего запаха должны были защитить мешочки с толченой солью и травами. Кроме того, в крышке имелись небольшие отверстия для циркуляции воздуха — так надеялись избежать появления плесени.

Открывать сундук в дороге Ласло все-таки не решился, хотя можно было бы начать работу уже сейчас. Впрочем, у него была шкатулка с таинственными копиями, которые столь любезно предоставил отец Самуил.

Снова взыграло любопытство. Как тут дотерпеть до ближайшего постоялого двора или монастыря! Хотя колеса подпрыгивали на камнях и карету изрядно потряхивало, ожидание казалось слишком долгим. Туроци отер руки салфеткой, пропитанной лимонным маслом, а затем потянулся за шкатулкой, повернул бронзовый ключ и открыл резную крышку.

— Что же там такое? — пробормотал он, развязывая ленты. Пальцы коснулись плотных желтоватых листов.

Из краткой описи следовало, что перед ним находятся копии судебных записей допросов свидетелей и обвиняемых, записей судьи и секретаря, а также сведения о том, каким образом совершались преступления. Эржебет Батори, блистательная, умная и образованная женщина, происходившая из славного и древнего рода, обвинялась в жестоких убийствах молодых девушек.

— Не может быть, — Ласло еще раз скользнул взглядом по документам, написанным каллиграфическим почерком. Иезуит пересел чуть ближе к окну, отодвинув колышущуюся занавесь, и принялся листать плотно сложенные страницы, бегло просматривая их, пока не добрался до строки: «Список убитых и исчезнувших». При виде обозначенного количества жертв Туроци ощутил, как его бросило в дрожь. На лбу выступил противный холодный пот, и Ласло поспешно отер его рукавом сутаны.

— Не может быть, — повторил он, но уже гораздо более слабым голосом. — Столько загубленных душ? Но ради чего?

Святые угодники!

Но не ошибка ли это? Как может быть, что столь благородная дама оказалась вовлечена в столь тяжкие злодеяния?

Как на протяжении долгих лет могло продолжаться такое безумие, что никто не обратил внимание на те зверства, что творились чуть ли не на виду у всех? Безусловно, высокое положение графини не позволяло вовремя вмешаться и остановить ее, поэтому когда это все-таки случилось, то люди были потрясены теми жестокими деяниями, которыми прекрасная графиня так упивалась.

О да! Она несомненно находила в этом удовольствие, иначе как можно было объяснить тягу к столь изощренной беспощадности и свирепой кровожадности?

Туроци перекрестился, с отчаянием вчитываясь в подробности дела, которое скрывалось под покровом ушедшего столетия.

---

Глава 3. Эржебет

Шаги были еле слышны.

Кто-то тихо крался в полумраке холодной галереи. Смутные тени трепетали от огней факелов, ползли по каменным стенам, уходившим высоко вверх. Дневной свет не всегда проникал в эту обитель тишины и куда реже достигал мрачных закопченных от дыма сводов. Несмотря на проносящийся время от времени порывистый ветер, в поселившемся здесь запахе явно отдавало плесенью и тленом. Кое-где из покрывшихся трещинами стен сочилась липкая, никогда не просыхающая влага. И Эржебет думала, что это слезы или кровь замка, чье настроение могло меняться.

Неспокойный ветер завывал в бойницах, и его шумное эхо разносилось по замку, отчего казалось, что он горестно вздыхает. А может, он приносил откуда-то из сырой мглы шепот мертвецов, просивших о покаянной молитве для них? Откуда же веяло запахом смерти? Быть может, из раскинувшихся вокруг замка непроходимых болот, над которыми стелился вязкий туман? Или из бездонных колодцев и глубоких ледяных переходов, что прятались под замком? Там, где скрывалась густая и тяжелая тьма, таившая в себе его душу и помыслы. Иногда из неведомых глубин доносился скрежет, и Эржебет воображала, как нечто огромное, бесформенное взбирается по каменным плитам, скребет по ним острыми когтями и принюхивается в поисках жертвы.

Она замирала и вслушивалась в звуки ночи, в шорохи, доносившиеся из-за стен, и все ждала с волнением, как сейчас перед ней появится чудовище, которое долгие годы пряталось во тьме, а теперь пробудилось от дикого, нестерпимого голода. Так странно было предвкушать подобное и… совсем не испытывать страха. А ей даже хотелось почувствовать его — удушающий, леденящий душу. Такой, чтобы закричать и броситься прочь в ужасе… Но, видно, обитатели ночи знали о том, что ей неведом страх, и обходили стороной эту странную и упрямую девочку, вызывая у нее досаду.

Это тягучее, будоражащее кровь волнение давно преследовало ее. Она пыталась утолить необъяснимую ей ненасытность, которая овладела ее душой, но не могла понять, как это сделать.

Эржебет остро чувствовала сумрак, пронизывающий каждый камень старого замка, и желала стать такой же его частью. Вездесущие тени были живыми, беспокойными. Они сновали за нею по пятам, когда она блуждала по длинным, кажущимся бесконечными коридорам. Но Эржебет нравилось это. Так она не чувствовала себя одинокой, хотя кругом всегда было полно челяди.

Одиночество ее было связано с тем, что в замке почти не находилось никого, кто мог бы разделить ее чувства, когда она бродила по каменным лабиринтам.

Игры и детские забавы с братом и сестрами привлекали ее куда меньше, чем то, что незримо обитало в замке и составляло его темную суть. Она особенно любила разгуливать вдоль семейных портретов на закате, когда вечерние сумерки творили нечто невообразимое с гордыми лицами Батори. Порой игра света и тени доводила ее воображение до того, что кожа на лицах портретов казалась содранной, а глаза — выколотыми, словно выскобленными до пустых глазниц. Иногда оттуда струилась черная густая смола и медленно заливала пол. Эржебет могла долго-долго разглядывать кровоточащие лица с затаенным восторгом, который и сама не могла объяснить. Что-то в этом было запретное, безобразное, но вызывающее восхищение.

С тех пор как было объявлено о ее помолвке, минуло не так много времени, однако успело произойти нечто, лишь усилившее ее невыразимую тоску. В памяти неровными вспышками возникали тени за деревьями, блики на обнаженных телах, слышались завывание черных котов и взбудораженные крики на поляне. Этот удручающий сон был слишком ярким и ощутимым, чтобы оказаться всего лишь видением. Он не поблек даже после внезапной кончины ее отца, когда замок наполнился чужими людьми, тихим бдением у гроба и причитаниями плакальщиц.

Дьердь Батори упокоился в семейном склепе замка Эчед, и когда Эржебет, не проронив и слезинки, положила на гробницу увядающие белые цветы, она думала лишь о том, что когда-нибудь придет и ее черед и она превратится в одну из теней замка. И тогда сможет жить вечно, обитая в каменных лабиринтах и прохладных залах. Во всяком случае ей хотелось слиться со старым замком, а не отправиться в неизвестность после смерти.

Смерть не страшила, не угнетала ее, но вызывала любопытство своей таинственностью и непостижимостью. И хотя Эржебет внушали, что душа христианина, покаявшегося в грехах, непременно попадет в рай, где его ждет вечное блаженство, она чаще задумывалась о душах тех, кто отправится в адское пекло. Задумывалась о том, как выглядят ангелы и демоны, и представляла, как они стоят за ее спиной, и каждый желает склонить на свою сторону. Эржебет заговаривала то с одним, то с другим, и ее не раз заставали замершей и смотрящей в пустоту, точно она прислушивалась к тихому шепоту.

На нее посматривали неодобрительно. Особенно мать. Та не раз напоминала ей о важности долга, который предстояло исполнить. Эржебет и не забывала. Долг — превыше всего! Но разделит ли угрюмый, на вид грубоватый Ференц ее душевные устремления, даже если они многим кажутся странными? Пока он вызывал у нее лишь равнодушие, и Эржебет была рада, когда семья Надашди покинула Эчед. Ей казалось, что здесь они лишние — впрочем, как и большинство тех, кто жил в замке, ведь они не чувствовали того, что чувствовала она.

Шорохи и скрипы были для них обычными звуками, тогда как Эржебет знала наверняка: этот замок живой! Это его сумрачное дыхание вырывалось из его каменной необъятной груди. Его призраки и тени нашли свое пристанище, чтобы вечно скользить по длинным коридорам, пока стоит замок, а гордые, вздымающиеся ввысь башни упирались в небо, точно цепляясь за него, опасаясь обрушиться под собственной тяжестью.

Понимание она находила лишь у своей родной тетки Клары — сестры отца. Эржебет несколько раз доводилось слышать, как родители тихо и с осуждением говорили о ней: мать покрывалась пунцовыми пятнами, а отец, еще не отошедший тогда в мир иной, неодобрительно хмурился. И Эржебет сгорала от любопытства: что же такого сделала тетя Клара, если даже в кругу семьи о ней предпочитали не говорить?

Поэтому когда Клара в очередной раз появлялась в замке, искреннюю радость от встречи испытывала одна Эржебет. Сама Клара делала вид, что не замечает холодности родственников, и держалась так, будто ей принадлежал весь мир.

Эржебет не сводила восхищенного взгляда с красавицы-тетки, которая даже в летах умудрялась выглядеть свежо и молодо. Ее черные волосы все еще сохраняли густоту и блеск, кожа сияла белизной и поражала упругостью. Все в Кларе Батори казалось чрезмерным: вуаль на груди была всегда прозрачнее допустимого, как и вырез на корсаже. Говорила и смеялась она тоже громче прочих женщин, совершенно не задумываясь, что о ней скажут. Танцевала ли она или мчалась на породистом скакуне — всегда до изнеможения, пока не была готова рухнуть без сил; о ее же бесчисленных любовных связях ходили самые скандальные слухи, которые она, не стесняясь, сама и поддерживала. Где бы Клара ни появлялась, ей нравилось ловить на себе взгляды — от возмущенных до мечтательных и страстных.

Но как бы то ни было, в ней текла кровь Батори, а семья — превыше всего. Поэтому ее по-прежнему принимали, хотя и неохотно. Но для Эржебет приезд тетки в замок был подобен появлению яркой путеводной звезды на ночном небе, той, на которую молятся заблудившиеся путники.

В покоях Клары упоительно пахло дорогими маслами, мускусом и амброй, а от количества шкатулок с драгоценностями, стеклянных и серебряных флаконов с мазями и эликсирами кружилась голова. Эржебет казалось, что она могла бы день и ночь разглядывать расставленные сокровища, стоившие целое состояние. Свою красоту тетя Клара умела и любила подчеркнуть. Она выставляла ее напоказ и гордилась ею, не обращая внимания на неодобрительные взгляды.

Клара не слишком любила детей, что также весьма порицалось родственниками, но к Эржебет она была особенно привязана, чувствуя в ней родную душу. Было в Кларе нечто от другого мира — того самого, что так манил саму Эржебет. Они обе словно существовали на границе с тьмой, не боясь внутренних демонов, искушений и земных радостей, принимая свою природу и следуя ей.

Из всех, кого знала Эржебет, ей отчаянно хотелось быть похожей именно на тетю Клару — даже если бы все остальные ее за это осудили. Когда Анна Батори с негодованием произносила: «Твоя бесстыжая сестра», обращаясь к супругу еще при его жизни, для Эржебет это определение обретало иной смысл, становясь чем-то прекрасным и притягательным. Та бешеная, неукротимая сила, что исходила от Клары, накрывала, словно стихия, от которой не было спасения. И Эржебет тоже мечтала овладеть такой силой — чтобы при одном ее появлении у людей отнимался язык от смешанного чувства восхищения и негодования.

Но главное заключалось в том, что тетя Клара испытывала к родному замку чувства, схожие с теми, что жили в сердце племянницы, пусть он и перестал быть для нее постоянным домом.

Тетя Клара не сразу проявила интерес к Эржебет. Какое-то время девочка была для нее одной из детей брата, пока однажды Клара не заметила, как племянница тайком листает старый гримуар из библиотеки.

— Ну-ка, покажи, что там у тебя.

Она склонилась над восьмилетней Эржебет, в чьих черных глазах мелькнула тревога. Что, если тетя рассердится и расскажет матери? А та не одобряет иного чтения, кроме Святого Писания. Но тетя удивленно воззрилась на Эржебет, и легкая таинственная улыбка мелькнула на ее губах.

— Давно ты читаешь такие книги? — спросила она, все еще улыбаясь.

Эржебет, в душе уже тянувшаяся к запретному и притягательному образу жизни тетки, поняла, что та ни капельки не рассержена — скорее даже заинтригована.

— Как только разобралась в латыни, — несмело улыбнулась в ответ девочка и, понизив голос, добавила: — Мне стало скучно читать то, что нам задают. А здесь много чудесных картинок и…

Она замялась и наклонилась к тете еще ближе:

— Я нашла способ заставить человека быть послушным твоей воле… Представляете, тетя? Это удивительно!

Темные глаза Клары вспыхнули особым блеском. Она усмехнулась.

— Еще бы. То, о чем ты говоришь, действительно способно удивить. Но пообещай мне, что ты не станешь об этом рассказывать другим. Пусть это останется нашей тайной. И вот что — загляни ко мне сегодня после ужина.

Тогда Эржебет впервые и попала в обитель утонченности, волнующих ароматов и необъяснимой притягательности, окончательно ее очаровавших. Она внимательно наблюдала за тем, как тетя держится, как разговаривает, как смеется, и старалась перенять ее жесты, повторяя их перед зеркалом. Кроме того, у нее были книги, о которых никто не должен был знать, иначе бы этого не одобрил священник, живший в замке, и непременно бы сообщил его хозяевам. Тетя и племянница разглядывали вместе книги, за которые других женщин ждал бы эшафот с виселицей или костер инквизиции.

Как упоительно было иметь столько секретов! Как они будоражили кровь и заставляли сердце биться чаще!

— Когда-нибудь ты вырастешь, Эржебет, — говорила Клара. — Ты станешь женщиной и, судя по всему, очень красивой. Запомни мои слова: никому не позволяй лишить тебя желания быть особенной, не давай твоей внутренней силе смириться. Пользуйся тем, с чем ты рождена. Никто не сможет отнять то, что делает тебя собой, если, конечно, ты сама этого не допустишь. Люди будут болтать, возможно, даже возненавидят тебя, но не смущайся. Ты — Батори! И сможешь сделать так, что никто не затмит тебя. Ты этого хочешь?

Околдованная Эржебет послушно кивала, не в состоянии вымолвить ни слова. Ей хотелось, чтобы и дальше звучал этот красивый грудной голос, ведь впервые кто-то сказал вслух то, о чем она не так давно начала грезить. Иногда ей казалось, что это не ее родная тетя, а явившаяся из глубины веков богиня, которой поклоняются и приносят жертвы язычники.

— Ты ведь тоже чувствуешь то, что обитает в замке? — глаза тети Клары мерцали, словно драгоценные агаты, а Эржебет удивленно и радостно кивала вне себя от счастья, что не она одна знает это. — Эти стены хранят сотни тайн, но открываются не каждому. Если прислушаться, можно различить голоса — и в нужный миг они подскажут, что делать, если ты окажешься одна или у тебя возникнут вопросы.

— А правда ли, что существует поверье: когда замок строили несколько сотен лет назад, под ним заживо похоронили юную девушку? — спросила Эржебет.

— Это не поверье, — серьезно произнесла Клара. — Это чистая правда. Тогда земля и камни обретают особую силу, чтобы никто не мог причинить вред обитателям дома. Душа оказывается привязанной к месту своей смерти и обречена исполнять волю того, кому была посвящена жертва. Кровь — бесценная плата за власть в мире духов.

Эржебет слушала тетку, широко раскрыв глаза. Клара говорила о том, о чем другие предпочитали умалчивать, и девочке хотелось узнать еще больше. С кем ей удастся поговорить об этом, когда тетя уедет? Эржебет потеряла счет времени, жадно внимая наставлениям Клары, пока к ним не заглянула служанка: мать требовала дочь к себе.

Анна гневно отчитала Эржебет, намекая, что тетя Клара — вовсе не образец поведения и скромности и что не стоит чрезмерно привязываться к ней. Она даже позволила себе сказать больше: что Клара не считается с семьей и ведет себя непозволительно, отчего честь Батори постоянно под угрозой.

Эржебет слушала внимательно, но грозные слова матери не напугали ее. Напротив, яркий образ своевольной и дерзкой тетки обрел особый смысл. Она вспоминала о Кларе, рассеянно слушая няньку, когда та укладывала детей спать, а ночью ей приснился невероятный сон.

Эржебет стояла перед венецианским зеркалом в тяжелой золотой раме и любовалась своим отражением, но ей было уже шестнадцать лет. Она не могла отвести глаз от юной красавицы, которая смотрела на нее, и загадочная улыбка трепетала на ее устах. Красавица в зеркале была так хороша собой, что у девочки закружилась голова. Она шагнула вперед, влекомая тихим зовом, и ее губы медленно коснулись прохладного стекла.

«Ты можешь быть вечно молодой и прекрасной, — шепнуло отражение. — Но у всего есть своя цена…»

Очарованная невыразимой красотой и грацией прелестной девушки, Эржебет прильнула к зеркалу всем телом.

«Пусть будет так! Я готова. Чего ты хочешь?»

Отражение в зеркале внезапно померкло, и Эржебет пришла в себя, ничего не понимая: за плечо ее трясла испуганная младшая сестра.

— Мне приснился кошмар, — всхлипнула Софья, размазывая слезы по щекам, и Эржебет, все еще под впечатлением от своего собственного видения, раздраженно вздохнула. Впрочем, она откинула покрывало и позволила сестре забраться под него. София всегда приходила именно к ней, и обычно Эржебет находила для нее слова утешения. Сейчас же она сама словно пребывала в тумане, испытывая досаду, что чудесный сон так нелепо оборвался. Но София доверчиво обняла ее руками, ища поддержки, и Эржебет ничего не оставалось, как успокоить испуганную сестру.

Ей самой почти не снились кошмары, а если такое и случалось, то она воспринимала их как подарок черных теней, что обитали в замке. Значит, он хотел открыть ей какие-то мрачные тайны, к которым ее влекло. И за это она испытывала к нему особое расположение.

И хотя мать не одобряла того, что Эржебет внезапно проявила неподдельный интерес к своей тетке, ей пришлось с этим смириться. И она вздохнула с облегчением, когда Клара Батори покинула родовой замок, улыбаясь так, как умела только она — загадочно и своевольно. Вместе с Кларой из замка словно исчезла неуемная пылкость и жаркий огонь, который она принесла с собой. Эчед затих, погрузившись в свою мрачную дрему.

Эржебет бродила по покоям тетки, вдыхая оставшийся аромат, который пропитал все кругом. Лежала на ее постели, чувствуя легкий запах восточных масел, вспоминая огромное количество флаконов и роскошных нарядов, мечтая, что когда-нибудь тоже станет окружать себя подобными вещами. Ей недоставало духа таинственности и неудержимой силы, что плотным ореолом окружали Клару. Особенно сейчас, когда они стали подругами и у них появились общие тайны.

Погруженная в хаос собственных мыслей, все сильнее нагнетаемых огромным темным замком, она все чаще замечала изменения, невидимые другим людям. На фамильных портретах у ее предков отслаивалась кожа, обнажая белеющие черепа, из пустых глазниц текли потоки дымящейся крови; в темных углах ворочались мертвецы, принесенные в жертву роду Батори, доносились их тихие стоны. И она все внимательнее вслушивалась в них, словно это была чарующая музыка.

То, что жило внутри нее — своевольное и дикое, — тянулось к вездесущим теням и призракам. Эржебет чувствовала, как внутри нее глубоко пророс тот прекрасный ядовитый цветок, который она так бесстрашно вкусила в ночь Святого Георгия, и время от времени пораненное тогда запястье принималось болезненно пульсировать.

Теперь, когда произошла помолвка с Ференцем и ей оставалось совсем недолго до того мгновения, как она покинет Эчед, чтобы отправиться в замок своего будущего мужа, Эржебет все чутче прислушивалась к пробудившемуся внутри голосу. В нем она узнавала не только звериные голоса ведьм с ночного шабаша и протяжный кошачий вой, но и тихий смех Клары Батори.

Глава 4. Графиня

1610 г.

Старый Янош едва волочил ноги от усталости, но его бедная Марука слегла с болотной лихорадкой, и потому ворота постоялого двора ему приходилось запирать самому. Не дай бог принесет кого посреди ночи! И ладно если просто уставшего путника, но ведь случались и нападения разбойников. Хитрые они, эти бесстыжие злодеи. Под видом паломников или торговцев проникают в дома честных людей, а потом нагло обчищают до нитки. Хорошо, если еще не прирежут, а то и такое случалось, не приведи господи.

Один из гостей рассказывал в прошлом месяце такую историю. Шесть странствующих монахов как-то поздним вечером попросились на ночлег, даже заплатили вперед, сетуя, что до родного монастыря еще день пути. Как не пустить божьих служителей? И вели себя тихо, и не побрезговали прогорклым пивом и жалкой овощной похлебкой, и даже помолились вместе. Гость, правда, припоминал, что монахи лиц не показывали. Будто обет у них такой.

Как все стихло и улеглись спать, монахи те обобрали всех постояльцев, а кто их за руку поймал, с тем быстро расправились. Злодеи и утра ждать не стали: собрали добычу, открыли ворота, и поминай как звали. Когда прибыли солдаты, то монахов, ожидаемо, и след простыл. Да и как искать их в этих бескрайних дремучих лесах, где рыщут дикие звери?

Оставалось лишь соблюдать осторожность и молиться, чтобы такие вот «монахи» не постучались и в двери его собственного постоялого двора. С горечью вспомнил старик сына, который отправился на ученье к ювелиру в город: вот уже полгода, как от него не было никаких вестей — ни хороших, ни дурных. Не послушал отца, не пожелал остаться и в работе помогать. Все его помыслы и мечтания казались старику далекими и невыполнимыми: сын хотел сделаться видным ювелиром, чтобы весь королевский двор заказывал у него драгоценности. Как ни уговаривал Янош его, как ни просил — все без толку. Упрямый родился. Весь в него.

— Вот увидишь, отец, — сверкая глазами, убеждал его сын. — Как разбогатею, так и не придется тебе целыми днями обслуживать всяких проходимцев. Да и опасно это — жить среди леса, вдали от дороги.

В чем-то он был прав. Поздней осенью и в особенности зимой приходилось тяжко. Порой снегом так заносило округу, что до самой весны было не проехать. Гостей становилось все меньше, а всякие лихие люди так и вились вокруг, выжидая удобный момент. На закон же рассчитывать толком не приходилось. Уж больно далеко было до ближайшего большого города: разве что мелкие деревни кругом, да и там один закон — местные бароны да князья, живущие по своим порядкам.

И хотя звал сын отца с матерью с собой в город, но там он сам жил в крошечной каморке, куда возвращался поспать, а все свое время посвящал непростому ученью. Вот и приходилось ждать сына. Надеяться, что скоро передумает и вернется.

Тягостные размышления были внезапно прерваны обстоятельством, которого Янош не ожидал. Едва он приблизился к воротам и поднял над головой зажженный фонарь, чтобы задвинуть тяжелый засов, как в них постучали. Что за напасть? Будто выжидали, когда он подойдет!

Старый Янош замер, раздумывая, как ему поступить. Стук повторился, на этот раз более настойчивый. Хозяин постоялого двора откашлялся и постарался придать голосу грозности:

— Кто еще там в такой поздний час? Чего надо?

Послышалась неловкая возня, и молодой, тонкий голос ответил:

— Прошу прощения за столь позднее появление, но мне некуда деться. Скоро настанет ночь. Совсем не хочется спать в лесу.

— Мы уже закрываемся, — выкрикнул старик, надеясь, что его тон отпугнет незнакомца, но тот принялся почти слезно просить:

— Ну что вы, добрый господин! Если вы не впустите нас, то, боюсь, под вашими стенами утром вы обнаружите обглоданные кости моего коня и меня самого. Прошу вас! Мы выбились из сил! Мне ничего не надо, кроме воды и соломенного тюфяка в углу.

Старик раздраженно фыркнул, дергая створку ворот на себя, и глянул в образовавшуюся щель на настойчивого просителя. Это был совсем молодой юноша, закутанный в дорожный плащ. Нежная кожа, еще не знавшая бритвы, была бледно-розовой; на щеках алел румянец после быстрой езды. Голубые глаза смотрели умоляюще и с надеждой, наполняясь влагой. Юноша держал под уздцы гнедого коня, который нетерпеливо рыл копытом землю.

Сердце старика сжалось.

— Ну вот еще, — буркнул он. — Не хватало мне покойников под окнами. А соломенный тюфяк я вам предоставлю. Только учтите, молодой господин, плату я беру вперед! Не вздумайте улизнуть раньше времени, пока я не осмотрю вашу комнату после ночлега. А то у меня пропадают то полотенца, то ложки. На всех не напасешься!

Юноша расцвел довольной улыбкой, извлек маленький кошелек и передал его старику.

— Полагаю, этого должно хватить, если даже вдруг мне захочется оставить одну ложку на память.

Старик изумленно вздернул брови. Ишь какой шутник выискался!

— Ладно, проходите скорее, — Янош распахнул перед гостем ворота, пропуская его, и тут же поспешил закрыть их, успокоившись, лишь когда засов лег на привычное место.

Расседлав коня и оставив его на конюшне, юноша вошел в дом, потирая руки. Хотелось спокойно посидеть у очага, чувствуя крышу над головой. Третий день подряд он гнал своего коня по лесным дорогам, чтобы скорее добраться к месту назначения.

— Вы наверняка голодны? — спросил старик и, когда юноша кивнул, добавил: — Видно, что вы из приличных господ, но должен сказать, что сегодня мне не удастся попотчевать вас самыми вкусными яствами. Моя жена захворала, а без нее на кухне и делать нечего.

— Где же ваши слуги? Помощники?

— В том-то и беда, — вздохнул старик. — Тут такое дело…

Он хотел что-то еще сказать, но на лице его мелькнул страх. Поколебавшись, он пробормотал, отводя взгляд:

— В общем, не утруждайте себя этим, а лучше ступайте к огню. Я принесу то, чем вы смогли бы насытиться, а вы уж не обессудьте.

Юноша заверил, что вовсе не привередлив. Его больше насторожила таинственность, с которой старик начал говорить о своих служанках. Но пока он решил присмотреться к старику и послушать, что еще тот расскажет.

Спустя некоторое время Янош вернулся с подносом, и юноша довольно улыбнулся при виде нескольких ломтиков сыра, ячменной лепешки и гусиного паштета. Кроме того, хозяин принес маленький кувшинчик вина и кружку.

— Это то, что нужно! — воскликнул юноша, принимаясь за скромное угощение. — Меня все устраивает. Я не мог и над