Читать бесплатно онлайн книгу  Солнценеворот

автор Ксения Еленец

Оглавление

Глава 1 Гирлянды и кровь

Взрыв хлопушки на секунду оглушил. Нина дёрнулась, прижалась к стене. Мимо промчалась стайка гогочущих мальчишек.

— Выкормыши Марева, — голос прозвучал откуда-то сверху, из приоткрытых окон.

Праздничная процессия начала таять — от длинной шумной змеи то и дело отставали мелкие чешуйки. Подвыпившие горожане продолжали горланить песни, славящие восветлённых и Первоматерь, махали газовыми фонарями с алыми плафонами, оседали на лавках возле домов.

Мальчишки — подрыватели хлопушек — с криками влетели в подъездные двери, едва не сшибив наддверный охранный фонарь.

Нина скривилась. Плафон фонаря тоже был выкрашен красным. Огонь и кровь. Двадцатая годовщина Солнценеворота.

Нине ещё не удавалось застать празднование в городах. Когда всё случилось, людям было не до развлечений. А потом Нинина жизнь превратилась в череду бесконечных побегов.

— Ну чего ты такая медленная? — Светла — раскрасневшаяся, круглощекая, пышущая праведным недовольством — откинула за спину русую косищу и подбоченилась. — Мы пропустим салют!

Нина скривилась. Смотреть на грохочущие в небе сполохи не хотелось. Хотелось забиться в кокон из одеял с миской наваристого куриного бульона и дремать до самой весны.

Хлопья снега кружили в алом фонарном свете, оседали на карнизах окон. Снег хрустел под ногами, вихрился от порывов ветра. Снег напоминал о праздниках. Других. Без кровавых огней и клубящегося над головой мрака. Остро пахнущих хвоей и мандаринами.

Светла вцепилась пухлыми пальцами в её запястье, потянула, увлекая вслед за остатками праздничной процессии. Шествие остановилось на прихрамовой площади. Оскудевшй человеческий ручеёк влился в гомонящую толпу. Нине стало неуютно. Толпа заколыхалась, словно подходящая опара.

Застывший по центру площади храмовый служитель вскинул руки. Полы алых одежд разметались по снегу. Храмовник задрал голову к небесам, раскинул руки в стороны и затянул надрывно:

— Да приидет свет в дома наши так же, как распустится он в небесах над городом нашим. Да благословит свет детей наших, да понесут они в себе избавление и надежду. Да восветлятся все, да сгинет тьма. Да повернётся ночь вспять и над головами нашими засияет солнце. Да будет так.

— Да будет так, — вразнобой забормотали горожане.

Светла крепче стиснула Нинины пальцы. Её глаза сияли ярче праздничных гирлянд.

Нина с трудом высвободила ладонь, отступила, и едва не налетела на полицейское оцепление. Хмурая женщина в форме с красными лампасами поправила наползшую на брови ушанку и спрятала обмороженный нос в ладонях. За спинами полицейских копошились два храмовых служки. Их рясы — черные и короткие — прикрывали от любопытных глаз ящики с фейерверками.

Один из служек с кряхтением разогнулся, почесал спутанную седую бороду и зыркнул на Нину из-под кустистых бровей:

— Чего зенки вылупила, вали. Ща как жахнет, без волос останешься. А мне по шапке настучат.

Нина поёжилась. Ей очень хотелось свалить. Далеко. Куда-нибудь за пределы пропитанного порохом и дымом города. Подальше от красных гирлянд, увивающих водосточные трубы и фонарные столбы. Подальше от затопивших площадь людей, от хмурых, промерзших до костей полицейских. Но документы, которые обещал выправить Вадя, до сих пор не были готовы. Ещё один год без паспорта Нине не пережить. Правительство успешно подкручивало разболтанные гайки.

Светла — бестолковое дитя Солнценеворота — волчком крутилась вокруг своей оси и хлопала в ладоши. Выбившаяся из-под шубы косища хлестала по бокам, нос и щеки раскраснелись от холода. Снег хрустел под подошвами, дыхание вырывалось из рта белыми облачками.

Нина стояла посреди празднично наряженной толпы посреди разукрашенной площади, слушала тягучие речи храмовника, но чувствовала себя овцой, запертой в загоне с хищниками.

— Всё хорошо? — женщина из полицейского оцепления тронула Нину за плечо. Взгляд, тяжелый и настороженный, вгрызся в Нинино лицо. Руки потянулись к радиостанции, прищепленной на нагрудный кармашек бушлата.

Её коллега — молоденький и большеглазый, до этого восторженно глазевший на кружащуюся в фонарном свете Светлу — напрягся и сделал шаг в их сторону.

У Нины взмокла спина. Сердце заколотило в висках, в горле пересохло, но она сумела изобразить кривую улыбку и выдавила:

— Пальцев на ногах не чувствую. Скорей бы домой, к батарее.

— Так в чём проблема? — глаза полицейской сузились, взгляд стал колким и холодным.

— Сестрёнка, — Нина деланно вздохнула и ткнула пальцем в Светлу. — Лошадь здоровая вымахала, силком не утащишь. А вернусь домой без неё, мамка разорётся. Старшие сестры — люди подневольные.

Полицейская усмехнулась. Взгляд её потеплел, пальцы отлипли от радиостанции. Её коллега запунцовел ушами из-под околыша шапки. Нина сделала мысленную зарубку увести Светлу на другой конец площади, чтобы романтичный сопляк в погонах не увязался за ними когда всё закончится.

— Возблагодарите же Пресветлую Первомать, что ниспослала нам восветлённых! — хорошо поставленный голос храмовника прокатился над людскими головами.

Люди притихли. Толпа расступилась, пропуская певчих. Старушки, укутанные по самые брови в пушистые серые шали, гусиным выводком пересекли площадь, замерли за спиной храмовника. Певчие потупили глаза и затянули тихую заунывную песнь. Тонкие голосочки дрожали. Увитые выступающими венами пальцы комкали кисточки платков. Певчие тряслись на пронзительном ветру как выросшие на болоте берёзки — чахлые, едва держащиеся слабыми корешками за землю.

Песня утонула в гуле городских улиц, захлебнулась усилившейся метелью. Почти смолкла, когда слабые старушечьи голоса подхватил новый, звонкий и уверенный.

Светла пела как птица — ни капли не смущаясь, не секунды не раздумывая. Дышала незамысловатой мелодией. Толпа колыхнулась, подалась в стороны, выплюнула Светлу к ногам храмовника.

Нина тихонько помянула Пресветлую и всех её детей недобрым словом. Светла — её компас в чужом недружелюбном городе. В одиночку придется плутать, спрашивать дорогу, привлекать ненужное внимание полиции.

Нина поднырнула под выставленный локоть, боднула чей-то объёмистый живот. Её толпа пропускала неохотно. Смыкаясь плечами, мстительно отлавливая ноги.

В пение Светлы вливались новые голоса. Неуверенный и грубый мужской. Срывающийся на высоких нотах — мальчика-подростка. Грудной и густой женский. Песня рванула к тяжёлым серым небесам.

Из окружающих площадь домов высовывались любопытные.

Нина поймала взгляд смурного мужика, заросшего жёсткой щетиной. Мужик по пояс высунулся в окно и смотрел, казалось, прямиком на неё. В уголке рта тлела сигарета. Мужик разомкнул губы. Белое дымное облако скрыло его лицо, но взгляд холодных светлых глаз продолжал колоть Нинины лопатки. Она зябко обхватила себя за плечи.

Полицейское заграждение раздалось в стороны. Храмовые служки закончили установку снарядов для салюта и торопились убраться на безопасное расстояние.

Последние ноты храмовой песни стихли. В возникшей тишине оглушительно громыхнуло. Светла взвизгнула и зажала уши ладонями. Бабки-певчие присели, прикрыли головы руками.

Небо озарила вспышка. Трескучая, жёлтая. Вторая, третья. Хлопки участились, сполохи плясали на снегу, озаряли запрокинутые лица. Небо посветлело. Словно не случилось Солнценеворота. Словно после ночи, наполненной огнями и песнями всех ждало ясное солнечное утро.

Нина подула на озябшие пальцы и прислушалась. Что-то было не так.

Какой-то невнятный тревожный гул вгрызался в шум салютов, в восхищённое людское бормотание. Накатывал волнами. Нарастал и отступал.

Первыми среагировали полицейские. Женщина вскинулась как собака, взявшая след дичи, ткнула напарника в бок.

Её губы зашевелились и Нина, холодея, прочитала страшное. Спас-сирена.

***

Свист и шипение салютов стихли. По небу змеились дымные полосы, нос щекотал кисловатый запах пороха. Сердце упало в пятки и вяло трепыхалось в попытках вскарабкаться обратно.

Вой спас-сирены накатывал прибойными волнами. Бил по ушам, дезориентировал, отступал, чтобы накатить с новой силой.

Нина прикрыла глаза, попыталась вдохнуть загустевший воздух. Паника пригвоздила к земле.

Толпа оцепенела. Улыбки стекали с лиц, растерянные глаза шарили по сторонам.

— Всем покинуть площадь, — усиленный рупором голос пронёсся над головами. Остатки спокойствия лопнули как истончившийся мыльный пузырь.

Первым заплакал ребёнок. Заливисто и надрывно. Детский крик подействовал как пощёчина. Люди отмерли, сорвались с мест.

Нину толкнули в спину. Она шмыгнула в сторону, укрылась за кем-то массивным, оцепеневшим от ужаса. Рост позволял подныривать под чужими локтями, протискиваться в зазоры толпы. Стена из спин стала совсем непроглядной.

Нина поднялась на цыпочки и зашарила глазами в поисках рослой Светлиной фигуры. Очередной тычок пришёлся под ребра, опрокинул. Нина сжалась в комок, прикрыла голову руками. Ноги замельтешили перед глазами. Разные — обутые в аккуратные сапожки, припадающие на продавленные пятки валенок, косолапящие — но каждая пара норовила отдавить ей пальцы, пнуть, поставить подножку.

Рядом завалилась немолодая грузная женщина. Завыла, схватилась за ногу. Нина как завороженная уставилась на стрелку, ползущую по колготкам от голенища сапога к колену. Капрон пропитался кровью.

Рядом остановился мужчина. Замотал головой по сторонам. Глаза у него были дикими и пустыми. Мужчина ругнулся, схватил женщину подмышки и грубо вздёрнул на ноги. От мужчины за версту разило перегаром и животным страхом, но женщина вцепилась в него как утопающая в соломину. Повисла на шее, подвывая не хуже спас-сирены.

Нина увернулась от очередных ботинок и вскочила на ноги.

Её спасать никто не собирался. Нина, как и всегда, могла рассчитывать лишь на свои силы.

Она вгрызлась в толпу с ожесточением раненой пираньи. Пихалась локтями, пиналась, один раз даже боднула чей-то объёмистый живот.

Толпа выплюнула её у кромки дороги. Практически под колеса полицейскому УАЗику.

Давешняя патрульная сидела в машине, прижималась кокардой ушанки к стеклу пассажирского сидения. Её губы шевелились быстро и бессвязно. Палец зажимал кнопку передачи на радиостанции. Нине померещился шипящий захлебывающийся звук на другом конце площади, но прислушиваться было некогда. Патрульная машина обещала защиту и спасение.

Нина бросилась к УАЗику, но её опередило грузное тело, врезавшееся в заднюю дверцу. Машина качнулась. Радиостанция выскользнула из пальцев патрульной. Водитель отчётливо выругался и утопил педаль газа.

УАЗик чихнул облаком черного дыма, зафырчал двигателями и сорвался с места, оставляя за спиной огромного, ревущего навзрыд детину, почти опустевшую площадь и трясущуюся в подступающей панической атаке Нину.

Она опустилась на корточки, прижалась лбом к коленям, медленно втянула через стиснутые зубы ледяной воздух. Уши, словно забитые мокрой ватой, начало раскладывать. Вернулись звуки.

Первым прорезался нарастающий вой сирены. Он с неохотой откатил, оставив после себя крики и плач оставшихся на площади. Нина огляделась и ощутила ползущий по коже морозец. Взбесившаяся толпа, больше похожая на стадо перепуганных парнокопытных, оставила после себя истоптанные тела в расплывающихся кровавых ореолах. Одинокие фигурки тех, кому повезло чуть больше, ползли на подвернутых, сломанных ногах к храмовым воротам, но Нина отлично видела, что железные створки были надёжно сомкнуты. На резных крючках над самыми храмовыми дверями покачивался на ветру газовый фонарь. Огонёк казался обычным. Рыжеватый, пляшущий внутри своей стеклянной темницы, но Нина чуяла растекающийся ореол охранительной черты. Фонарь окропили кровью восветлённого.

Огонь и кровь — защита от исчадий Солнценеворота — надёжно берегли храмовые двери.

Очередная волна рёва спас-сирены откатила и Нина услышала тонкий, прерывающийся голосок.

Храмовую песню. Настолько неуместную и дикую в творящемся безумии, что Нина затрясла головой.

Но песня не стихла. Напротив, окрепла, зазвенела мольбой и плохо скрытым страхом. Всё ещё не веря, Нина уставилась на застывшую посреди площади фигурку.

Пальцы Светлы нервно крутили кисточку косы. Она не выглядела раненой, но торчала посреди площади как приклеенная.

— Вот дурище, — буркнула Нина. Но раздражение было густо замешано на облегчении. Светла почти с рождения ходила по этим улочкам, знала все закутки, срезы и убежища.

Храмовая девочка, поющая посреди площади песни своей Пресветлой, была единственной Нининой надеждой. Потому что по улицам уже ползли клочья чёрного тумана.

Марево текло по проезжей части, облизывало углы домов, отрезало пути к отступлению. Внутри явственно различалось копошение дёрганных тощих тел.

Нина попятилась, едва не налетела на ребенка, склонившегося над обездвиженной женщиной. Мальчишка поднял на неё черные глаза. Осмысленности в них было не больше, чем в пуговицах, пришитых к морде игрушечного медведя.

— Чего расселся? — вопрос сам сорвался с губ. Нина не ждала ответа. Нине не нужен был ответ, но мальчишка ткнул перепачканным в крови пальцем на лежащие перед ним тело и растерянно произнёс:

— Мама.

Женщина лежала скрючившись, обнимая руками непомерный, распирающий полы шубы живот. Шапка — старомодная, под мех, похожая на остроконечное яйцо — слетела с головы. Светлые, жёсткие как моток проволоки кудряшки вымокли от крови. Нина быстро коснулась пальцами чужого горла, нащупала безмолвное ничего над яремной веной и прохрипела севшим горлом:

— Маме нужно полежать, отдохнуть.

Она огляделась. Марево, словно чуя скопление людей, стекалось к площади.

Нина ухватила мальчишку за ворот куртки и вздёрнула на ноги. Он слабо пискнул, но сопротивляться не стал.

Она потащила лёгкое тельце на буксире и швырнула в руки Светле. Храмовая девочка захлебнулась своей песнью. Словно только проснувшись, огляделась. Тьма окружала.

Туман переполз бордюры, потёк по брусчатке, проглатывая оставленные ему на растерзание тела.

Послышался слабый стон, сухие щелчки суставов и захлебывающееся бульканье.

Мальчишка зажал уши ладонями. Нина с трудом подавила желание повторить жест.

Кто-то из проглоченных Маревом бедолаг ещё дышал, когда изморники ступили на брусчатку.

В расширенных Светлиных глазах плеснула истерика. Она лихорадочно завертела головой, подмечая мёртвые тела, пустые улицы и чёрный туман, пришедший на запах крови.

До храмовой девочки начало доходить, что реальность не похожа на цветастые картинки с храмовых буклетиков. Песней и верой не отогнать чудищ, скребущихся когтями в твои окна. Но бежать было поздно. Их судьба решилась в тот миг, когда захлопнулись ворота храма и зарычали двигатели полицейских машин.

Туман подполз к Нининым ногам, нежно облизнул мыски ботинок. Она прикрыла глаза медленно вдохнула пахнущий сырой могильной землёй воздух и нехотя разлепила веки. Мир посерел. Краски выцвели.

Гирлянды, увивающие водосточные трубы, перемигивались тусклыми сероватыми огнями. Из окон квартир лился тусклый сероватый свет. Тусклые сероватые лампы фонарей не могли пробить Марево.

На фоне всей этой серости охранный фонарь над храмовой дверью казался призраком ушедшего солнца. Он пульсировал ослепительным белым светом, от которого резало глаза. Нина сощурилась и отвернулась.

Изморники ковыляли по брусчатке, стягивались со всех сторон к перепуганным, застывшим людям.

Угольно-чёрные, худые. Обтянутые пергаментно-тонкой кожей конечности, пустые провалы глаз, рваные, дёрганные движения. Изморники походили на отпущенных с нитей марионеточных кукол. Безгубые рты и костлявые пальцы были вымазаны алым.

Нина сглотнула. Она старательно не опускала глаз, чтобы не нашарить взглядом разворошенные мертвые тела. Светла, впервые столкнувшаяся с изморниками лицом к лицу, задушено взвизгнула и зажала рот ладонями. Мальчишка тихо заскулил и вжался лицом в Светлину шубу.

Лица изморников повернулись к ним резко, словно по команде. Защелкали суставы, заскрипели хрящи. Ближайшее чудище ощерилось. С гниловатых жёлтых зубов потекла пузырящаяся алая струйка. Нину замутило.

Пальцы нырнули в карман, выудили крохотный складной ножик.

Нина шагнула вперёд, оставляя Светлу и ребёнка за спиной. В груди трепыхалась слабая надежда, что эти двое не увидят, не поймут.

Нож вспорол ладонь по старому бугристому шраму. Снова срастётся грязно и неровно, но каждый новый порез — практически откровенное признание. Билет в один конец к вечной каторге.

Кровь заструилась по пальцам. Алые капли срывались с ногтей, украшая снег под ногами багряными брызгами. Нина зашарила во втором кармане. Сердце тревожно бухнуло о рёбра, когда пальцы нащупали дыру в подкладке там, где обычно хранилась зажигалка.

Нина тихо застонала. Мысли запрыгали в голове. Взгляд, лихорадочно шарящий по площади, наткнулся на газовый фонарь над храмовыми дверями и она решилась.

— К храму! — Нина толкнула Светлу в спину, подхватила мальчишку и закинула себе на закорки.

Им нужен фонарь. Газовый, с живым огнём. Нина не собиралась помирать так глупо и бестолково.

Нина вообще не собиралась помирать.

Мальчишка больно ткнул ботинками под рёбра. Она, не останавливаясь, подбросила его повыше и оглянулась на Светлу. Та бежала неуклюже, вразвалочку, путаясь в собственных ногах.

Нина первая долетела до кованной калитки, сбросила с закорок мальчишку, дёрнула створку. Калитка ожидаемо не поддалась.

— Твари трусливые, — прошипела Нина, дёргая навесной замок и обернулась к мальчишке. — Малец…

— Сеня, — перебил он, зыркая исподлобья.

— Сеня, — покладисто кивнула Нина, — лезь на плечи. Перекину тебя через забор. Ты должен принести фонарь, который висит над дверью.

Мальчишка округлил глаза и замотал головой. Пушистая шапка с помпоном полетела на снег. Светлые и жёсткие — материнские — кудри встопорщились одуванчиком.

— Воровать плохо, — Сеня поджал губы и сложил руки на груди. Нина сжала кулаки и медленно выдохнула, сдерживаясь от желания отвесить мальчишке подзатыльник.

Добежавшая Светла шумно выдохнула, выравнивая дыхание, внимательно посмотрела на Сеню и неуверенно произнесла:

— Может меня подсадишь? Он маленький, с такой высоты разобьётся.

— Я тебя не подниму, — буркнула Нина. Щёки Светлы вспыхнули, губы задрожали, но Нина лишь равнодушно пожала плечами. Разница в десять лет не делала Светлу младше и легче.

— Тогда я тебя подсажу, — в голосе Светлы прорезались панические нотки. — Нужно достучаться до храмовых служащих, они обязательно нас впустят.

Нина на секунду впала в ступор. Чужая наивность не укладывалась в голове. Пока она строила план похищения храмового охранного фонаря, Светла лелеяла надежду на милосердие храмовников. Тех самых храмовников, что заперли двери перед носами своих прихожан.

Чудища надвигались. Медленно, но неуклонно. С трудом передвигали ноги, роняли на грудь тяжёлые головы, оскальзывались. Зима тормозила изморников. Но эти чудища никогда не брали скоростью. Числом, нечувствительностью ко всему, кроме окропленного кровью восветлённых огня, но не скоростью.

— Давай, — пояснять ничего не потребовалось. Светла присела на корточки.

Нина вспорхнула на подставленную спину. Светла крякнула, но сумела распрямиться, позволяя Нине уцепиться за острые шпили.

Через забор она перевалилась неуклюжим кулем. В последний момент шпиль вгрызся в карман куртки. Послышался треск. Содержимое посыпалось в снег, следом рухнула сама Нина.

Порезанная рука ныла, но кровь почти остановилась. Нужно было искать утопленный в сугробе нож, нужно было бежать к фонарю, наверняка намертво припаянному к кольцу, на котором он висел. Нужно было стучать в храмовые двери и просить зажигалку и что-то острое.

Тело сковал запоздалый ужас. Расширившимися глазами Нина смотрела на приближающиеся ломанные фигуры, на оскаленные пасти и окровавленные когти. На белую под цвет снега Светлу. На Сеню, лбом вжимающегося в слишком частые прутья забора. Светлые, курчавящиеся волосы обрамляли кукольное, совсем детское личико, но чёрные глаза смотрели цепко и выжидающе. Словно мальчишка проверял, предаст ли Нина случайных, даром ей не сдавшихся спутников.

Нина предала бы. С радостью, без малейших укусов совести, если бы это позволило ей выжить. Если бы насытившиеся кровавой жертвой чудовища отступили. Если бы Нина не видела, что запертый под плафоном фонарь поблек. Тонкая ниточка, связывающая огонёк с восветлённым оборвалась, и теперь на крючках болтался обычный осветительный прибор.

Храмовые двери распахнулись неожиданно для всех. Даже изморники застыли, заинтересовано поводя остатками носовых хрящей.

Светла прижала щепоть, изображающую святое пламя, к груди и прикрыла глаза. Губы её беззвучно зашевелились. Светла возносила хвалу храму, не оставившему её в тяжёлый час.

Но на скрипучее храмовое крыльцо ступил не давешний проповедник, не певчие бабушки, не сгорбленный жизнью служка.

На крыльцо вышел полицейский. Тот самый патрульный, большеглазый, с полыхающими щеками, не сводивший со Светлы глаз на празднике.

В руке патрульный сжимал пистолет.

Глава 2 Несвертываемость

Сенины зрачки расширились, в глазах плеснуло искреннее восхищение. Нина восторгов не разделяла, но дуло ствола целило куда-то в храмовую глубь и это немного примиряло с чокнувшейся действительностью.

Действительностью, в который патрульный держал на мушке красного от едва сдерживаемого гнева храмовника.

Полицейский опустил ствол и обернулся.

— Чтоб тебя изморники задрали! — голос храмовника дал петуха. Мокрая чёлка прилипла ко лбу, на виске пульсировала вспухшая жилка. — Псих сумасшедший!

Патрульный хлопнул ресницами, открыл рот для ответа, но выскочивший на крыльцо служка двумя руками уцепился за ручку и потянул дверь на себя.

Щелчок легшей в паз щеколды прозвучал как выстрел.

— Сам ты… сумасшедший, — запоздало сообщил патрульный запертой двери. Он не глядя сунул пистолет в поясную кобуру, обернулся, разглядывая через заборные прутья подступающих изморников.

Светла прижала ладони ко рту. Её мир, бережно собранный из икон, молитв и проповедей в очередной раз за вечер зашатался. Башенка из кубиков, тянущаяся к небесам и Пресветлой, зашаталась, грозя рухнуть и погрести храмовую девочку под своими обломками.

Калитка жалобно зазвенела промерзшими петлями, когда патрульный налетел на неё всем своим немалым весом. Замок не поддался. Патрульный ругнулся, снял с нагрудного кармана бушлата прищепленную клипсой радиостанцию и сунул в руки опешившей Нине.

— Подержи, а то в сугробе утоплю, — деловито пояснил он.

Забор мужчина перемахнул легко и красиво, едва коснувшись металлических шпилей. Приземлился мягко, как крупный двуногий кот. Нина поджала губы и стыдливо прикрыла локтем разодранный карман куртки.

Сеня открыл рот в немом восхищении. Ладони в пушистых черных варежках сомкнулись в аплодисментах. Патрульный бросил на мальчишку короткий взгляд и обернулся к Нине.

— Лови, — коротко приказал он.

— Что? — она нахмурилась, отступила на шаг, быстро огляделась.

На храмовой территории ловить было некого. Ветерок ворошил ветви благообразной разлапистой ёлки, нетронутые сугробы переливались под сероватым фонарным светом.

Тонкая утоптанная тропинка вела от калитки к храмовым дверям. Ещё одна тропка — дикая, почти занесённая снегом, петляла вокруг храмовых стен и тянулась к летним, закрытым на зиму туалетам.

— Клювом не щёлкаем, — патрульный повысил голос. Нина стиснула зубы, обернулась, собираясь высказать всё, что думает об органах правопорядка в целом, и этом полицейском в частности, но не успела.

Патрульный подхватил Сеню подмышки и прежде, чем тот сообразил, что происходит, подбросил.

Нина — больше от неожиданности, чем в попытке поймать — растопырила руки. Детское тело врезалось в её живот и опрокинуло в сугроб.

Нинина шапка потерялась. Снег полез в уши, хлынул за шиворот. Шею ожгло холодом.

Сеня запоздало взвизгнул, забился в её руках. Нина раздражённо спихнула мальчишку в снег и вскочила на ноги.

Патрульный сграбастал Светлу за рукав шубы, задвинул за спину. Её перебросить через забор он не успевал.

Ближайший изморник замер, вскинул голову, словно заинтересованно принюхиваясь огрызком носового хряща, и рванул вперёд. Быстрее, чем должен был.

Патрульный успел вскинуть руку с пистолетом.

Звук выстрела больно ударил по ушам. Нина дёрнулась, прикрыла голову руками. Светла вжалась спиной в забор, словно пытаясь просочиться через прутья под защиту своего обожаемого храма.

Нос уловил кислый и тревожный запах пороха.

Изморник, получивший пулю в самый центр грудной клетки, застыл. Ковырнул развороченную бескровную дыру пальцем. Ощерился.

Нина отвернулась, уже представляя, что ждёт оставшихся по ту сторону забора людей.

Кровь, боль, страх, смерть. Марево не знает жалости, не колеблется, не щадит попавших в её сети людей.

То же самое ждало Нину и Сеню, когда толпа изморников догрызёт Светлу с патрульным и перехлестнет забор. Изморники никогда не отличались остротой ума, но подставить спину товарищу, догадаются даже они. Следом рухнут двери храма. Тяжёлые, деревянные, окованные металлическими пластинами, даже они не выдержат осады существами, не чувствующими боли и усталости.

Забытая радиостанция, которую Нина машинально прищепила клипсой к вороту куртки, зашипела, разразилась булькающим захлебывающимся звуком:

— Двести… бл… Какой у него позывной? Нахр… иди Лёха… Лёха! Белкин, ответь с… чий сын…

Утопающий в помехах голос определённо был женским.

— Настоятель сказал… выгнали… дуй назад! Лёха, не дури…

Нине отчётливо вспомнился полицейский УАЗик, женщина-патрульная с бледным лицом и потерянными глазами, быстро наговаривающая что-то в свою радиостанцию.

Внутри шевельнулось нечто гаденькое и мстительное. Нина понимала, что в битком набитый УАЗик все желающие не поместились бы, что патрульные действовали строго по инструкции и сбежали с заводненной изморниками площади не от страха.

Нина помнила, что правила предписывают наряду при первых звуках спас-сирены возвращаться в ближайший отдел полиции, получать охранные фонари, штатных восветлённых и инструкции.

Но червячок простого человеческого раздражения всё равно копошился внутри, гаденько приговаривая, что патрульные получили своё. За равнодушие лично к ней, к Нине. Этакое местечковое равновесие. Не справедливость, нет. Но кому в нынешнем мире нужна справедливость?

Женщина с кокардой и тревожными глазами продолжала шипеть из радиостанции какие-то наивные глупости.

Вроде «держись, Лёшенька», «что я твоей маме скажу?», «мы близко». Нина уже слышала вой полицейских сирен и, кажется, даже видела слабые красно-синие всполохи, пробивающиеся через серость Марева.

Но УАЗик опаздывал.

Сухо щёлкнул спусковой крючок. Затвор пистолета отъехал назад. Патрульный не глядя сунул бесполезное оружие в кобуру. Промахнулся. Пистолет безвольно повис на ремешке.

Патрульный бросил на Светлу долгий, нечитаемый взгляд. В его пальцах блеснула металлом зажигалка. Красивая, серебристая, с вытесненными по бокам узорами. На фитиле вспыхнул огонёк, слабый и бледный. Мелькнуло лезвие ножа и на фитиль упала первая алая капля. Густая и тягучая, она разбилась о серебристый металл, окропила мелкими брызгами пугливо дёрнувшийся огонёк.

Алое текло по вытесненным в серебре рисункам, капелью срывалось на снег.

Патрульный перестарался. Так торопился пустить кровь, что вскрыл вену.

Дрожащий в его руках огонёк набряк и распух. Волны ослепляще-белого света хлынули в стороны, пожирая чёрное Марево. Изморники отшатнулись. Их тёмные фигуры крючились, тонкопалые руки прикрывали провалы глаз.

Патрульный был силён. Нечеловечески. Нина ещё ни разу не видела таких ярких охранных фонарей. Светоч, рождённый внутри патрульного, выплёскивался через огонёк зажигалки, растекался щупальцами по округе, создавая огромный охранный контур.

Нина хотела возмутиться, спросить, почему патрульный не сделал этого раньше, почему заставил её, Светлу и мелкого Сеньку попрощаться с жизнями, но слова застряли в горле. Осознание скользнуло по спине ледяным крошевом.

Патрульный был болен. Болезнью восветлённых, у которой до сих пор не было названия. Одна приютская нянечка сравнивала её с гемофилией. Несвертываемость светоча. Один неосторожный контакт крови с живым огнём, и восветлённый вытекает до донца. Как бутылка с пробоиной.

Нина заставила себя подползти к забору, схватила Светлу за плечи, тряхнула:

— Переползай. Он скоро кончится.

Светла резко обернулась, рот её округлился в плаксивой детской гримасе, глаза повлажнели. Она протянула руку через решётку, поймала Нинину ладонь, развернула.

Кровь уже запеклась свежей корочкой на застарелом шраме. Подсохшие алые потёки ползли до запястья, противно стягивали кожу. Нина растопырила пальцы. Корочка пошла трещинами.

— Помоги ему, — едва слышно прошептала Светла.

Нина вырвала ладонь из чужих пальцев, сунула руки в карманы куртки и отвернулась:

— Поздно.

Больному восветлённому могла помочь лишь Пресветлая Первомать, живущая за запертыми дверями своего храма. Патрульный сам выбрал свою судьбу. Решил отдать жизнь за приглянувшуюся девчонку, похожую на ожившую картинку с храмовых буклетиков. Или за идеалы, которые заставили его надеть погоны. Или за совесть, которая сожрала бы с потрохами, останься он отсиживаться за храмовыми дверями.

В любом случае, Нина не могла его остановить. Да и не хотела. Каждая капля светоча, вытекающая из чужого тела, приближала к ним спасение. УАЗик с красно-синими огнями и правильным восветлённым на борту.

Сеня, позабытый взрослыми, выполз из сугроба, деловито отряхнул Нинину шапку и нахлобучил на макушку. Мокрая чёлка липла ко лбу, щёки лихорадочно алели, глаза жадно следили за фигурками изморников.

Туман, соприкасаясь с контуром охранного пламени, истончался и таял. Ломанные фигуры извивались, теряли цвет и плотность. Раззявленные в безмолвном крике рты кривились. Скрюченные пальцы хватали воздух.

Патрульный не просто отогнал изморников. Он выжигал их с городских улиц вместе с Маревом.

Чёрный туман дрогнул. Принялся неохотно втягивать вязкие щупальца.

Тьма отступала, таяла. Хмарое небо посветлело, гирлянды на фонарных столбах засверкали алым, в окнах окрестных домов затеплился живой желтоватый свет.

На парковку возле храмовых ворот влетел бешено моргающий сине-красным УАЗик. Задняя дверь распахнулась. Полицейская вывалилась из машины, едва дождавшись остановки. Шапка с кокардой осталась в салоне и теперь стылый, пахнущий снегом и кровью ветер трепал её короткие черные волосы.

Полицейская грохнулась на колени перед распростертым на снегу телом, осторожно коснулась форменного бушлата. Лёха Белкин смотрел в посветлевшее небо безмятежными, абсолютно мёртвыми глазами.

— ***

Патрульный УАЗик притормозил у самого подъезда. Полицейская неопределённо махнула рукой, но Нине отмашка не требовалась.

Она пихнула в бок сидящую у двери Светлу и нетерпеливо поерзала на сидении.

Светла перевела на неё невидящий взгляд и заторможено потрепала по волосам сидящего на её коленях Сеню. Мальчишка дремал, вымотанный произошедшим, укачанный тряской машины.

Сеня уткнулся носом в воротник Светлиной шубы. Из приоткрытого рта тянулась ниточка слюны. Лицо в потёках крови, прочерченное дорожками слёз, казалось абсолютно безмятежным.

Нина вдруг задумалась о том, сколько мальчику лет. Пять? Она плохо разбиралась в детях, зато отлично знала, что такое остаться сиротой в раннем возрасте.

Пусть не в пять — в восемь. Провести самый острый период взросления в приюте, она не пожелала бы никому.

Нина смерила Светлу долгим взглядом, вздохнула, перегнулась через её безвольное тело и отжала дверную ручку.

Потревоженный Сеня вздрогнул, открыл глаза и намертво вцепился пальцами в Светлину шубу.

— Мы уходим, — Нина коснулась детской ладони и попыталась разжать пальцы. Сеня замотал головой и зарылся носом в пушистый воротник.

— Валите, — рассеянно пробормотала полицейская и неопределённо махнула рукой. — Сопляка только не забудьте.

— На кой он нам? — опешила Нина.

— А мне он на кой? — передразнила полицейская. — Мы до утра будем вычищать дерьмо после пришествия Марева. Думаешь, малец не насмотрелся на трупы? Показать ему ещё пару десятков?

Нина тяжело сглотнула и скосила глаза на вихрастую светлую макушку. Своего самого главного покойника мальчик уже видел. Её кровь запеклась на его пальцах, переломанное, избитое тело отпечаталась на дне глазниц. Нина знала это. Потому что целую кучу лет бережно носила в сердце своего главного покойника.

— Сейчас в городе паника. Службы носятся по улицам с горящими жопами. Никто не станет заниматься потерянным мальчишкой, — женщина откинула голову на спинку сиденья и прижала ладони к глазам. — Пусть переночует у вас. На мягком и накормленный. Утром закинете в ближайший участок.

Нина поджала губы, зыркнула на безучастную Светлу, подняла глаза на мягко мерцающие окна.

— Ладно, разберёмся.

Она выпихнула Светлу из машины, буркнула скомканное «спасибо» и выползла следом.

УАЗик зарычал двигателем, замерцал красно-синими огнями и сорвался с места. Нина прикрыла глаза и вдохнула полной грудью.

До этой части города не добрались гуляния и чёрный туман. Воздух пах колким и чистым снегом, но Нине казалось, что вонь пороха впиталась в её одежду, кровь запеклась на руках, копоть от фонарей пропитала волосы.

Светла спустила Сеню с рук, потянула подъездную дверь. Изнутри пахнуло сырым теплом. Охранный фонарь над дверью скрипнул металлическим кольцом. Покосившийся, с разбитыми стеклами и скособоченной дверцей, он выглядел жалким. Нина встала на цыпочки, дотянулась до дверцы кончиками пальцев, подпихнула, поправляя.

— А ну руки убрала! — окрик застиг врасплох. Нина вздрогнула, фонарь качнулся, дверца съехала окончательно.

Грузная отёчная бабка — староста подъезда и хранительница ключей от подсобки — щурила подслеповатые глаза, высунувшись из своего окошка едва не по пояс.

— Шелупонь вандальская! — пожаловалась она, обернувшись. Из невидимого нутра квартиры послышался негромкий мужской голос. — Господин ловчий, вы уж разберитесь. Уже пятый раз фонарь этот клятый меняем.

Нинино сердце прыгнуло в горло. Она отёрла взмокшие ладони о штанины, поймала трясущимися пальцами дверную ручку и скользнула в полумрак подъезда.

Тусклая лампочка над лестничной площадкой первого этажа высветила обитые ступени, помятые ящики для писем, ровный рядок банок-пепельниц на подоконнике.

Дверь на первом этаже тихо скрипнула. Нина ускорила шаг. Столкнуться со скандальной бабкой или её жутким гостем хотелось меньше всего на свете.

Перескакивая через несколько ступеней, Нина взлетела на четвёртый этаж, пропихнула замешкавшуюся в дверях Светлу в квартиру и захлопнула дверь.

Сеня, в тепле словно оттаявший, с интересом огляделся.

Квартирка была небогатой. Жилая комната, крохотная прихожая, заваленная обувью, пропахшая жженым маслом кухня. Высунувшаяся из комнаты псина — мелкая и жирная, едва передвигающаяся на тонких лапках — задушено хрюкнула, имитируя сторожевой лай. Нина вздохнула. Плюша казалась ей совершенно бестолковой тратой консервов.

Светла повела носом и поморщилась:

— Па, у тебя что-то пригорело!

В комнате загремели торопливые шаги. Вадим застыл в дверном проёме, в глазах плескалась паника пополам с облегчением. Он ошарил их фигуры цепким взглядом, ища раны и кровавые пятна. Пальцы поскребли заросший светлой щетиной подбородок. Вадя повёл носом, выругался и бросился на кухню, едва не сшибив подвернувшегося под ноги Сеню.

Нина закатила глаза, подцепила мальчишку за отворот воротника и притянула ближе.

Молния куртки закусила ткань. Нина раздражённо дёрнула собачку. Ткань распушилась, из прорехи показались тонкие ниточки наполнителя. Сеня выскользнул из рукавов, потрогал пальцем прореху у молнии и вдруг разревелся, горько и обречённо.

Светла, в этот момент стягивающая со ступни ботинок, испуганно замерла, балансируя на одной ноге. Нина потёрла пальцами переносицу и сунула куртку в руки выскочившего на крик Вадима.

— Что случилось? — прошептал он, комкая детскую куртку в огромных пальцах.

— Истерика догнала, — Нина скинула обувь, подхватила ревущего мальчишку под мышки и волоком потащила на кухню.

Вадима — огромного, растерянного, похожего на заплутавшего в трёх соснах медведя — она раздражённо пихнула коленом. Он посторонился, позволил им протиснуться в крохотное помещение.

Нина усадила Сеню за стол, открыла окно, выпуская дымную горечь на улицу.

В раковине отмокала сковорода с черными пригарками. В плошке у плиты дымилась горка вполне приличных сырников. Нина цапнула один и поддавшись вгрызшейся детской привычке сунула в рот целиком. Нутро у сырника оказалось горячим. Она открыла рот и задышала, остужая обожженное горло.

Жирные пальцы Нина вытерла о лежащую у раковины мокрую тряпку, на которой горкой стекала мытая посуда.

Она вытащила из посудной груды чашку с чёрным чайным налётом, плеснула воды из фильтра и поставила на стол перед заходящимся рыданиями мальчишкой.

— Пей, — приказала Нина, напустив в голос показной строгости.

Сеня безропотно обхватил кружку ладонями, поднёс бортик к губам и забулькал, клацая зубами о керамические стенки.

Нина воровато огляделась, схватила ещё один сырник, но донести до рта не успела.

— Куда? — Светла, не вовремя возникшая на кухонном пороге, сдёрнула с крючка полотенце и от всей души оттянула воровку поперёк спины.

Нина вскрикнула, но добычу не выпустила.

— Положи откуда взяла! — возмутилась Светла, но Нина уже сосредоточенно дожевывала сырник. Следующий взмах полотенцем она перехватила, выкрутила из пальцев Светлы, вытерла жирные руки и кинула полотенце обратно.

— Ну нельзя же так, девочки, — Вадим застыл в дверном проёме растерянной горой и переводил укоризненный взгляд с одной дебоширки на другую. Сеня таращил красные глаза в стену перед собой. Недонесённая до рта кружка опасно накренилась.

— Пусть выметается из нашего дома! — взвизгнула Светла, выпуская полотенце из пальцев. Красное, в застиранный желтоватый горошек, оно упало Светле под ноги. — Жили нормально, пока ты её не приволок.

На последнем слове Светла захлебнулась, зажала рот руками и осела на пол. Плечи её мелко затряслись.

— И эту догнало, — пожала плечами Нина на невысказанный вопрос Вадима.

Она с тоской поглядела на горку сырников, подошла к окну и высунула голову навстречу снежной крошке.

Ветер встопорщил волосы, отросшие пряди полезли в рот. Она рассеянно подумала, успеет ли заскочить в парикмахерскую, или снова придётся кромсать патлы тупыми ножницами в дороге, но её отвлёк хлопок подъездной двери. Что-то дикое, доставшееся от звериного начала завыло и заскребло под ложечкой. Вышедший на крыльцо мужчина излучал опасность.

Нина сощурилась, легла животом на подоконник и свесилась вниз. Гадкая мысль, что съехавшая с резьбы Светла подцепит её под колени и вышвырнет в окошко растаяла так же быстро, как появилась. Потому что мужчина задрал голову.

С высоты четвертого этажа Нина не могла разглядеть его глаз, но готова была поклясться, что они холодные и прозрачные, как тонкий ледок на горном озере, с пугающе-яркими точками зрачка и темной обводкой на радужке. Хасочьи глаза.

Одежда невзрачная и неброская. Обычный прохожий. Но обострившуюся за годы скитаний интуицию не провести. По коже поползли кусачие мурашки. Нина медленно сползла на пол, прижалась спиной к батарее.

— Тоже догнало? — участливо поинтересовался Вадим.

Нина подняла глаза.

Вадим сделал шаг через порог и кухонька словно бы стала ещё меньше. Он усадил не сопротивляющуюся Светлу на стул, поставил перед ней миску. Ловко вытащил из посудной горы вторую тарелку, переложил на неё несколько сырников и придвинул к Сене. Забрал у мальчишки расплёсканную кружку, поставил в раковину.

Нина зачарованно наблюдала, как огромный неуклюжий медведь ловко орудует в своей маленькой берлоге.

Забурлила вода в кране, ударилась о внутренности маленького металлического чайника. Щёлкнула спичка. Зашипел газ. На конфорке расцвёл трепещущий голубой цветок. Нина вздохнула, прикрыла глаза и уткнулась лбом в колени.

— Вадь, в городе ловчие, — тихо произнесла она.

Пол заскрипел, зашуршала одежда, щёлкнуло травмированное в детстве колено. Нина подняла голову и столкнулась с болотно-зелёными глазами. Когда-то эти глаза утягивали мелкую Нину в свою мутную пучину. Сейчас, столько лет спустя, она чувствовала лишь смутное раздражение.

— Это город. В нём всегда крутятся ловчие, — мягко сказал Вадим. Его рука нерешительно зависла над её макушкой. Нина отстранилась и вскинула подбородок. Дни, когда первый красавец приюта — такой взрослый и недоступный из-за непреодолимой разницы в шесть лет — заставлял сердце биться чаще, давно канули в небытие. Сейчас перед Ниной сидел чужой мужчина. Пару лет назад перешагнувший за тридцать, обзаведшийся лучистыми морщинками вокруг глаз и сединой на висках. Обременённый налогами, нелюбимой работой и любимой дочкой-подростком.

Светла отмерла, раздула ноздри и упёрлась в Нину полным ненависти взглядом. Последний раз они виделись, когда Вадиковой дочке стукнуло три. Она была щекастой, умильной, трещала не замолкая и покорила всех приютских нянечек. Было совсем не ясно, как такое чудо за тринадцать лет превратилось в злющего кусачего подростка.

Нина истерично хихикнула. Ей вдруг подумалось, что при большом желании она могла стать девчонке мачехой.

Светла нахмурилась, словно прочитав её дурацкие мысли. На скулах вспыхнули алые пятна. Она вцепилась ногтями в скатерть и прошипела:

— Чего ты скалишься, бешеная с…

Последнее слово утонуло в визге чайника. Вадим вздрогнул, тряхнул головой, словно выбрасывая из неё мысли, и распрямился.

— Кому что? — хрипловато поинтересоваться он.

Светла нахохлилась и отвернулась. Сеня, методично переминающий сырник в труху, хлопнул глазами и сунул масляные пальцы в рот.

— Хватит играть в большую дружную семью, — Нина поднялась, колени протестующе хрустнули. — Вадь, ловчие не просто в городе. Ловчие в твоём доме. Было круто увидеться и всё такое, но мне пора валить.

— Сейчас? Пока по городу ползёт Марево? — Вадим поставил перед Сеней дымящуюся кружку, плюхнул в неё столовую ложку сахара и принялся медленно перемешивать. Метал со звоном бился о керамические бортики. Нина поморщилась.

— А чего тянуть? — она оперлась поясницей о подоконник и сложила руки на груди. — Пока все гоняются за изморниками, я тихонько утеку в закат.

— На чём? — фыркнула Светла. — Вокзалы закрыты. Бьюсь об заклад, рейсовые автобусы тоже загнали на стоянки. Пешком пойдёшь?

— Солнышко, ты определись, — Нина ухмыльнулась, глядя как Светлу передёргивает от обращения. — То гонишь, то отговариваешь уходить.

— Да вали к изморникам! — Светла вылетела из-за стола как ошпаренная. В глубине квартиры хлопнула единственная межкомнатная дверь.

— Не дразни ребёнка, — Вадим поднял опрокинутый дочерью стул, придвинул к столешнице и потрепал по волосам вскинувшегося Сеню. — А с тобой-то что делать? Родственники в городе есть?

Сеня отстранился, насупился, пробулькал куда-то в ополовиненную чашку:

— Мы из Безлади.

— Это ещё что за дыра? — поинтересовалась Нина. — Очередная деревня которую изморники подчисто выжрали?

Сеня всхлипнул. Вадим отвесил Нине тяжеловесную затрещину и сделал большие глаза.

— Что? — Нина потёрла затылок. — О тебе забочусь. Если он из вымершей деревни, считай — сирота. Готовь письмецо Мамане.

Вадим стрельнул на неё быстрым взглядом и медленно произнёс:

— Наш приют давно переполнен. Маманя почти не берёт новеньких.

— И куда девать мелкого? На улицу?

— Здесь сиротами занимается храм. Утром сходите со Светлой. Заодно поглядишь, где забирать документы, когда их выправят. «Благость» не так просто найти, если не знаешь куда смотреть.

Нина поджала губы и отвернулась к окну. Вечерний сумрак окончательно превратился в сумрак ночной. Издалека доносился слабый гул спас-сирены, заставляющий волоски на руках вставать дыбом. Чёрное небо тут и там подсвечивалось ало-синими вспышками. Город погружался в тревожную, полную боли и ужаса ночь.

Глава 3 Дом

Утро не принесло облегчения и бодрости. Крохотная квартирка гудела голосами, фырчала притаившимся в кухонном углу холодильником. Город за окнами содрогался от далёкого воя спас-сирен.

Сквозь хлипкие рамы лез ледяной ветер. Нина с трудом выпуталась из одеяла, выползла в коридор. Переступила брошенные поперёк коридора ботинки, влезла голой ступнëй в свежую талую лужу, коротко выругалась и столкнулась взглядом с хмурой Светлой.

— Не выражайся, — процедила она, складывая руки на груди и демонстративно перекрывая Нине путь на кухню.

— А то Пресветлая покарает? — Нина оперлась лопатками о стену и отзеркалила защитный жест. В эту игру она играть умела.

— Ты живёшь в моём доме, — Светла подалась вперёд и понизила голос, — ешь с моего стола. Кто знает, что в следующий раз окажется в твоей тарелке?

Нина сделала шаг, поймала Светлу за косищу и выдохнула в покрывшееся алыми пятнами лицо:

— Спроси у папы, сколько раз я слышала подобные угрозы. Придумай что-нибудь поинтереснее, ребёнок.

Губы Светлы задрожали. Она вырвалась, прижала отвоёванную косу к груди.

Нина подпихнула пяткой ботинок с подтаявшей снежной няшей на подошве:

— Твои? Куда бегаешь по ночам?

— Тебя не касается, — Светла ощерилась, нервно дёрнула подвернувшуюся ручку ванной комнаты и трусливо шмыгнула внутрь.

Нина мстительно крикнула в закрывающуюся дверь:

— Будешь плохо себя вести, расскажу Ваде, что ты втихушку куришь на крылечке.

Дверь ванной комнаты захлопнулась с преувеличеннным грохотом.

Нина поскребла ногтем переносицу, вслушалась в бурление воды и с тоской осознала, что умываться ей придётся не скоро.

На кухне мертвенный, неубиваемый холод отступил. Нина сунула ладони подмышки и прижалась бедром к духовому шкафу.

Сеня, больше не походивший на прибитую тапком моль, сидел за столом и сосредоточенно отрывал мякоть от хлебной корки.

Вадя одной лапищей обнимал пластиковую миску в кокетливый цветочек, в другой вертел початую бумажную пачку.

— Глянь, не просрочились? — он сунул пачку Нине в руки и принялся бултыхать в миске венчиком.

Нина повертела упаковку, разглядывая нарисованную скорлупки с жизн