Глава 1. Когда ты умрёшь
Лето, кухня в старом доме. Мише пять лет. Он ещё не знает, что эта фраза станет приговором.
Лето пахло пирогами. Не какими-то особенными, не праздничными — обычными, с яблоками из соседского сада. Мать пекла их каждую субботу, и запах въедался в шторы, в деревянные стулья, в руки, которыми потом весь день пахло сладким и чуть горелым.
Миша сидел на кухне, болтал ногами под столом и смотрел, как мать поправляет воротник его рубашки. Рубашка была новая, синяя, с длинным рукавом, который всё равно пришлось закатывать. Мать любила покупать вещи на вырост.
— Стой смирно, — сказала она, затягивая пуговицу. — Весь в отца: пока не прижмёшь, не пошевелится.
Миша молчал. Он рассматривал её руки. Жилистые, с выступающими венами, с сухой кожей на костяшках. Руки женщины, которая работала, даже когда отдыхала. Руки, которые стирали, мыли посуду, пекли пироги, гладили эти дурацкие рубашки и никогда не жаловались.
«Они станут старыми, — подумал Миша. — А потом исчезнут».
Он не боялся смерти. Он вообще ничего не боялся в пять лет. Смерть была для него таким же бытовым фактом, как дождь или выключенный свет. Бабушка умерла — после неё остались духи и шкаф. Дедушка умер — после него остались инструменты в гараже. Миша тогда не плакал. Ему сказали, что дедушка «теперь на небесах», но небеса он представлял себе как чердак: пыльный, тёмный, с заколоченными окнами. Ему не хотелось туда.
Мать закончила с пуговицей и потянулась за расчёской.
— Волосы вечно как у воробья, — проворчала она, но без злости.
Миша смотрел на её шею. Там, где воротник халата расходился, виднелась тонкая кожа с мелкими морщинами. Он вдруг подумал о том, что будет, когда этой шеи не станет. Когда мать перестанет дышать, перестанет печь пироги, перестанет поправлять его рубашки.
Он не испугался. Он почувствовал любопытство.
— Мам, — сказал он спокойно, почти буднично.
— Ммм? — Она водила расчёской по его затылку, пытаясь пригладить вихор.
— Когда ты умрёшь, всё, что есть у тебя, достанется мне?
Расчёска замерла.
Мать не сразу убрала руку. Она стояла за его спиной, и Миша не видел её лица, но чувствовал, как напряглись её пальцы. Тишина затянулась. На плите что-то шипело — пироги были уже в духовке, но конфорка, на которой варилось варенье, продолжала булькать.
— Что ты сказал? — переспросила она тихо.
— Всё, что у тебя есть, — повторил Миша чётко, как выученный урок. — Деньги. Украшения. Дом. Мне.
Он не жадничал. Он просто рассуждал логически: бабушка умерла — шкаф перешёл к маме. Дедушка умер — инструменты к папе. Значит, когда мама умрёт, её вещи перейдут к нему. Это был закон. Такой же, как то, что после зимы приходит лето.
Он обернулся, чтобы посмотреть на её реакцию.
Мать стояла с расчёской в опущенной руке. Её лицо было белым, но не тем болезненным белым, когда поднимается температура, а другим — каким-то отстранённым, как будто она смотрела на него из другого окна.
— Миша, — сказала она медленно, — откуда ты это взял?
Он пожал плечами.
— Просто подумал.
Она хотела что-то сказать. Открыла рот, закрыла. Потом вдруг резко развернулась к плите, хотя ничего там не горело — просто не могла больше смотреть на него.
— Глупости, — бросила она через плечо. — Дети не говорят таких вещей.
— А я сказал, — невозмутимо ответил Миша.
В дверях появился отец. Он был в майке и тренировочных штанах, с газетой в руке — собирался на веранду, но остановился, уловив напряжение.
— Что случилось?
— Ничего, — слишком быстро ответила мать. — Миша просто… — она запнулась, подбирая слово, — пошутил.
— Ага, — кивнул Миша и улыбнулся.
Отец посмотрел на него, потом на жену. На его лице мелькнуло что-то похожее на тревогу, но он быстро списал всё на женские «нервы» и вышел, шлёпая тапками по линолеуму.
Мать так и не закончила причёсывать Мишу.
Она убрала расчёску в ящик, выключила варенье и долго стояла у окна, глядя в сад, где ветер качал старые яблони. Миша слез со стула и пошёл в комнату собирать конструктор. Он уже забыл о своём вопросе.
Но мать не забыла.
И через три месяца, когда она вернулась из роддома с новорождённой Аней на руках, она смотрела на Мишу иначе. Не с любовью, нет. С осторожностью.
Как будто рядом с ней жил кто-то, кто уже просчитал дату её смерти.
Мише это даже понравилось.
Впервые в жизни он почувствовал, что его видят. Что его слова имеют вес.
Он подошёл к кроватке, посмотрел на крошечное красное лицо сестры и подумал: «Ну вот. Теперь ты не одна. Но главный здесь всё равно я».
Сестра спала и не знала, что только что проиграла.
