Читать бесплатно онлайн книгу  Честь имею: Автономный режим. Часть 1

автор Valeri D

Оглавление

«Честь имею: Автономный режим»

Часть первая. Лучше быть, чем казаться?

…В последнее время я перестал различать, где заканчивается новостная лента и начинается мой внутренний монолог. В сущности, это одно и то же: бесконечное пролистывание чужих глупостей, разбавленный моими собственными. Разница только в том, что чужие глупости хотя бы пытаются прикинуться судьбоносными, а мои давно не прикидываются никем.

Сегодня, например, крупный западный телеканал выдал эксклюзив: «Агентство X опубликовало секретный доклад, согласно которому…» — дальше неважно. Важно, что «Агентства X» не существует. Я знаю это точно, потому что сам придумал его три года назад, когда нужно было отвлечь внимание от реальной утечки. С тех пор агентство живёт своей жизнью, обрастает сотрудниками, инсайдерами и даже критиками. Я иногда читаю разоблачения сам на себя и восхищаюсь глубиной анализа.

Этот мир — не театр, как любили повторять старики. Театр предполагает сценарий и антракт с шампанским. Реальность — скорее, плохо отмодерированный форум, где каждый пользователь искренне считает себя администратором, а банят только тех, кто забыл оплатить хостинг.

Я открываю файл с защищённым аудио, надеваю гарнитуру и записываю очередной пост для своего канала «Nemo omnia potest scire». Никто не может знать всего, как говаривал один римский болтун, прежде чем ему помогли замолчать. Канал читает триста человек, каждый из которых проходит семиуровневую верификацию. Среди них — люди, чьи фамилии вы произносите шёпотом и только в туалете с включённой водой. И ни один из них не знает моего настоящего имени. Что, согласитесь, делает меня несколько более живым, чем большинство публичных персон.

«Друзья, — говорю я в микрофон, голосом одновременно скучающим и доверительным, — сегодня мы поговорим о таком отмирающем понятии, как честь. Та самая „честь“, которую всё ещё „имеют“ на военных парадах и в дорогих ресторанах, когда требуют книгу жалоб. Она, представьте себе, всё ещё существует, как аппендикс или совесть у депутата. Но функция её изменилась. Раньше честь была внутренним компасом, а теперь — это приложение для внешней атрибутики, которое надо обновлять, покупая правильные вещи и произнося правильные слова. Ирония в том, что единственная сфера, где честь сохранила первоначальный смысл, — это наша с вами работа. Потому что здесь, если ты дал слово, ты его держишь. Иначе тебя вскоре просто некому будет держать».

Я делаю паузу, смотрю на заставку монитора — фотографию какой-то нейросетью сгенерированного пейзажа. Раньше на этом месте стояла рамка с выцветшим снимком матери. Но однажды я понял, что искусственная реальность больше не вызывает у меня отторжения, а семейный архив — вызывает. Так что нейросеть победила мать, что было бы неплохой эпитафией для всей моей биографии.

Я продолжаю запись: «А чтобы понять, как мы пришли к такому положению вещей, позвольте рассказать вам одну историю. Историю о том, как мальчик, мечтавший о чести, вырос во взрослого, который научился честь монетизировать, фальсифицировать и, в особо запущенных случаях, использовать как оружие. Это исповедь оператора реальности. И, как любая исповедь, она начнётся не с греха, а с родительского дома. Что, в сущности, одно и то же…»

Я выключаю запись и откидываюсь в кресле. Перед глазами всплывает Москва девяносто первого года. Вернее, не Москва целиком, а конкретная квартира в доме на Смоленской набережной, где пахнет пыльной мебелью из какого-то спецраспределителя и сербским кофе, сваренным мамой вне всяких правил, но с неизменной балканской яростью. Мне семнадцать, и я твёрдо знаю, что мир устроен несправедливо, что Запад загнивает, Восток возвышается, а истина где-то посередине, предпочтительно в районе нашей кухни, где отец читает газету «Правда» с таким лицом, будто решает, кого из соседей можно продать, а кого только обменять.

Отец… Это имя следует произносить с осторожностью, даже в мыслях. Профессиональный дипломат, специалист по межславянским связям, человек, который умудрился проработать и при Брежневе, и при Андропове, не заработав ни инфаркта, ни тюремного срока. Он был циником не по убеждению, а по удобству. Цинизм был его удобным креслом, из которого он наблюдал крушение империй с выражением лёгкой гастрономической заинтересованности: мол, чем всё это обернётся для меню в посольской столовой. Мать — пламенная сербская националистка, научившая меня трём вещам: любить родину, но непонятно какую, ненавидеть врагов, но ситуативно, и варить кофе так, чтобы ложка стояла. Она искренне верила, что все беды славянства происходят от недостатка единства и избытка мягкотелости. Отец мягкотелость считал своим главным профессиональным качеством и на каждую мамину тираду отвечал загадочной полуулыбкой, как бы говорившей: «Милая, я знаю такое, от чего твои усташи спляшут гопака, но не скажу, потому что подписка».

Меня они родили по остаточному принципу — когда выяснилось, что дипломатический паёк включает молочную смесь, а ребёнок в кадре открывает дополнительные карьерные возможности. Так я стал элементом декора на приёмах и живым доказательством того, что у советского дипломата всё как у людей. «Лучше быть, чем казаться» — эта фраза, выгравированная на бронзовой табличке в отцовском кабинете, всегда вызывала у меня желание истерически смеяться. Потому что весь наш дом был построен исключительно на глаголе «казаться». Мы казались образцовой интернациональной семьёй, хотя мама презирала «советскую кухню», а папа втайне презирал маминых родственников-усташей. Мы казались обеспеченными, но жили в вечной экономии, потому что настоящие деньги уходили на создание того самого фасада. И только одно было настоящим — презрение к тем, кто не умел «казаться» достаточно убедительно.

В то лето девяносто первого отец вернулся из очередной командировки необычно молчаливым. Он прошёл на кухню, налил себе коньяку (венгерского, потому что армянский — это для плебеев) и сказал, глядя в окно: «Союз дышит на ладан. И этот ладан, заметь, производят в Прибалтике». Помню, мама тог