Читать бесплатно онлайн книгу  Моя Усть-Лаба

автор Людмила Гущина

Оглавление

Предисловие

Наряду с тем, что косвенно занимаюсь внуками, детей воспитывать уже поздно, решила исследовать своё генеалогическое дерево. Неожиданно поняла, что могучие корни, мои предки, до сих пор действенно питают крону — нас, потомков. Предки, как вы всё вынесли? И Ледовое побоище, и Куликово поле, да и вообще — изгнание из Рая.

Листаю старые фотографии. Всё как у Вероники Тушновой:

Как-то стала участницей январского профсоюзного съезда в Москве. Привычный официоз неожиданно разбавили экскурсионной поездкой на автобусах во Владимир и Суздаль.

Зима. Сильнейший злобный мороз с жестокой вьюгой и гололёдом. Замёрзли до состояния сосулек, околели, вымотались. Оказались не готовы к неожиданной спонсорской поездке. Нервы на пределе. Командировка затягивается, дома ждут, одеты не по сезону легко. Все просто отупели от обилия эмоций, погоды, бытовых неурядиц.

На улицах — полное отсутствие людей, транспорта. Только бесконечный простор, метель, снег, опять снег, опять метель. Ты один на один со временем, с пространством. Масса впечатлений за минимум времени.

Успенский и Дмитриевский соборы, монастырские ансамбли в окружении стен и башен. Гид нам достался замечательный. С ним стали участниками давних событий XIII века — окружающая действительность способствовала этому впечатлению.

— Со страстью коллекционера собираешь их в своей душе, и они смягчают тяготы жизни, вселяя какую-то необъяснимую надежду. Древний город словно предлагает нам свой молчаливый великодушный союз. Не обмануть бы его доверия!

Я согласна с гидом. Смотрим диораму в экспозиции Золотых ворот. Осада Владимира монголо-татарами в 1238 году. Стрела времени. Так ясно и живо, так страшно, мучительно страшно.

Я пытаюсь вспомнить забытое, очень важное для меня событие. Сосредоточилась, напрягаю память. В голове что-то замкнуло. Пронеслись перед глазами какие-то трагические жизненные вехи, которые произошли почему-то со мной много веков назад. Генетическая память?

Представила себя с моими предками-одногодками, вернее, я сама была этим предком на этой стене. И неожиданно для себя пожаловалась экскурсоводу:

— Как я устала обороняться, лить эту горящую смолу, кипяток, бросать эти тяжёлые камни в эту круговерть. Видеть эти свирепые лица. Бояться за своих детей в соборе.

Заболела спина, заломило руки, в лицо полыхнуло жаром.

И вдруг слышим от делегата из Татарстана:

— А как я устал нападать, бояться за жизнь своей семьи. Я вспомнил твоё лицо, ты лила кипяток из котла на мою голову. Ты обварила мне руки, обожгла лицо.

У него с памятью произошёл тоже какой-то сдвиг, замкнуло. Мы уставились друг на друга. Я испытала какую-то досаду: чего это я ляпнула, стыдно даже.

С удивлением услышали от озабоченного экскурсовода, что и горящая смола была, и кипяток, и дети в соборе. Всё здесь, на этом самом месте. И что «монголо-татары» (сейчас это выражение в историческом ракурсе считается некорректным) везли с собой на войну обозы с семьями. Семьи ожидали основное войско в лагерях как заложники, и их жизни зависели «от выполнения поставленных задач».

— Не стесняйтесь своих эмоций, это в вас говорят ваши предки на генном уровне, — сказал экскурсовод. И тихо добавил: — Я тоже там был в соборе. Я был ребёнком. Вы меня не помните? А я вас запомнил, и вы мне снились ночами.

Иллюзия перехода в другое время, массовый гипноз, психоз, память глубины веков? Что с нами случилось тогда? Стеснялись друг друга на обратном пути, не заговаривали об этом владимирском феномене. Но болела спина, горели руки, полыхало лицо, несмотря на минусовую температуру в автобусе.

Низкий поклон вам до земли, наши гордые предки. Нет, ПРЕДКИ. Вы остались в нашей памяти, мы вас ощущаем душой. Чувствуем вас волнами из космоса. Сливаемся с вами в мироздании. Ждите нас.

Утешила, успокоила, напомнила моя любимая Вероника Тушнова.

Мои истоки

Реальность переплетается с легендами, вымыслами, фольклором, сказками.

Вначале была череда предков, может быть, произошедших от обезьян, как утверждает теория Дарвина, или от космических пришельцев, а может, и от самого Создателя — рассматриваются разные теории, и ни одна не имеет доказательств. Потом были вольные казаки. Один из них — былинный Дончак.

И, наконец, согласно семейной легенде, родился Павел Гуща — прозвище, а может, уже и фамилия первенца донского казака Дончака. Никто из сверстников не мог сравниться с Павлом в ловкости и выносливости. Мальчик вырос большим, бесстрашным и добрым великаном.

— Евойный батько с маткой с самово батюшки-Дона, а деды евойные от Сечи самой Запорижской. А кровей-то, кровей ато намешано. Знамо, людины вольные. Дуже волюшку кохали. Родичи Павлушины переселилися на Кубань. Наказ такой вышел от казацкова начальству да от самоёй царицы.

На лошадь Павло садывся, у того лошака и ноги гнулися — здоровенный був, як тот тур. А кулаки с дыню. Но не шкодничал, ни. Тихова ндраву був. Бойцовый, кулачник, охотник — знатный. Как Илюшка-то, Муровец. Тот був наипервущим атаманом.

А Павло… Ежели на саблях, кинджалах, а то и на ножах засапожных, то в саму гущу ворогов. Лесовых кабанчиков, секачей значитца, немеряно добывал. Ведмеди были немалые. Шкуры-то медвежачьи на тулупы пошли. В сенцах видали шубёнки — состарились, а фасон держат. Это, мабудь, от Павла будя.

А рыбачил — сети сполна. И щучка, и сомишка, и стерлядка. А раки? С верхом намёты огроменных, што твоя кошка. Знатный добытчик був. В саму гущу нырял, не трухал, ато и Гуща посля прозвали, — напевно, неспешно повествовала бабушка так ярко и красочно, как будто сама присутствовала при этих событиях.

И рыбу ловила, и раков из сети доставала. Полусказка, полулегенда, полубаллада надёжно усыпляла нас с братом.

«И я там был, мёд-пиво пил, по усам текло, да в рот не попало».

Бабушка «гутарила», перепрыгивая с одного языка на «другу мову», да так, будто «спивала писню».

В XV — XVI веках на окраинах Руси сложились Донское и Запорожское казачества, прикрывавшие собою южные границы государства Московского от набегов татар и турецких янычар. Это мы изучали по школьной программе.

Территорию от правого высокого берега реки Кубани до Дона стали называть Черноморией, а её первых поселенцев — черноморскими казаками.

Река Кубань с 1774 года — южная граница России.

Край высоких гор, бескрайних степей, богатых лугов и лесов, множества рек, озёр, лиманов. Самая яркая жемчужина в Короне Российской Империи.

Кубанские земли в то время были заселены мало. И непроходимые чащи леса, гущи камыша и плавни создавали тревожную военную ситуацию.

Через Усть-Лабинские земли прошли все известные Кавказу кочевники.

И прошло ни много ни мало — двести сорок пять лет с тех пор, как знаменитый полководец Александр Суворов укрепил Кубанскую линию обороны, приказав расчистить заросли, усилить пикеты, кордоны. Суворов был назначен командиром Кубанского корпуса.

В марте 1778 года Александр Суворов прибыл к устью Лабы, где спускалась к берегу непроходимая лощина, а с запада возвышался обрыв. На горе и порешил поставить казачий редут.

За казачьими войсками закреплялись в общее «вечное владение» большие пространства лучших земель.

В реестре перечислялись немалые живые богатства Кубани: олени, косули, кабаны, куницы, барсуки, и даже туры, зубры, коршуны, ястребы, дятлы, кукушки, чилим, ива, тополь, белая акация, дикие яблони, груши.

В 1860 году образовалась богатейшая Кубанская область.

Родители Павла попали в крепость Александровскую благодаря государыне Екатерине и Черноморскому казачьему войску.

Заселены были крепости донскими казаками после двухгодичных восстаний, уговоров и усмирения.

В 1794 году казаки основали первые сорок поселений — куреней. Их стали называть станами, станицами.

Среди первых станиц появилась и Усть-Лабинская на правом высоком берегу Кубани. В станице построили четыреста хат.

Казаки станицы Усть-Лабинской вошли в состав Кубанского казачьего полка.

Когда моя тётушка, папина сестра, рассказала бабушке Пелагее, что территория Усть-Лабы возвышается над уровнем моря на семьдесят метров, появились новые подробности нашего жития:

«На высочущей гори, и где взмахали крылами токмо орлы, Бог поклал свой нимб. Он сказывал, что токмо здеся лучшие ратники схоронят свои семьи от ворогов, а сами будут биться с нечистью до последняй кровушки. Токмо Усть-Лаба под заступкой Бога».

Сверху из крепости хорошо просматривалось устье реки, там, где впадает своенравная Лаба в грозную Кубань. И пропадает Лаба, перестаёт существовать, отдаёт свои воды старшей сестре. А сама остаётся только в названии крепости.

Вот что писали в 1970 году в справочной литературе: «Чудесная панорама слияния рек, между руслами которых зеленеет лес; начинающаяся от моста лента дороги с рядом высоких белолистных тополей, делящая надвое левобережную низину; бурное течение реки открывается взору».

В 2024 году моей родной Усть-Лабе исполнилось двести тридцать лет — солидный, зрелый возраст.

А на левом покатом берегу — аулы адыгейцев.

Их предки, натухаевцы, проживали здесь издавна. Адыги — народ боевой, сродни чеченам, аланам.

Крепость Майкоп звалась «долиной диких яблонь».

У адыгейского писателя Тембота Керашева читаю: «По обычаю, усвоенному ещё издревле, аул теснился к реке. Скрытый в густой зелени кудрявых верб и акаций, он, казалось, был напуган прошлыми бедами… Высокий, тонкий минарет мечети маячил в прозрачном воздухе, и полумесяц на нём блестел, как надмогильный знак».

Казаки несли караульную службу, заменив собой пограничные войска. Схватка не на жизнь, а на смерть, постоянная борьба — это по-казачьи.

Павел защищал рубежи родной земли. А что ещё должен делать богатырь? Служить Отечеству, защищать отчий дом, живота не жалея.

Прошли лихие годы. Женился к тридцати годам. «А тож, справную узял с форштату, ну, с самоёй крепости будя. Тоже ж казацких кровей. У ей усе сродники служивые людины, казаки значится».

Форштадтом называли слободку, маленькое военное поселение, обнесённое земляным валом. В крепости находились то рота гренадёров, то рота мушкетёров, то эскадрон гусар, видимо, «летучих».

Родились дети — мальчик и девочки — и стали Гущиными.

Сергей Павлович был первенцем. Окончил церковную школу. Казак. «Есаул, а як же. Красавец наипервущий. Карахтером вин тихай був, но як зыркнёт глазищами — у-у-у. Белобрыстенький, курносенький. Чернявых да горбоносых сроду в родне не водилося».

Бабушка, как фея-крёстная, прожившая тысячу лет, всех знала в десяти поколениях, со всеми была знакома, присутствовала при всех событиях.

Я этим сказаниям безоговорочно верила. Очень гордилась своей родословной.

Из очередного военного похода есаул привёз красавицу черкешенку, которую его казаки захватили с обозом.

Видно, она очень полюбила бравого есаула, если приняла его веру, поверила в него как в своего бога. Оставила прошлую жизнь, хотя за неё родственники предлагали богатый выкуп.

Родила Сергею троих детей: двух девочек и сына Георгия.

«Померла смолоду, горевала, видать, на чужбине. В шальварах, замотанная по глазыньки, як кугутка, энта Зулейка. А заспивае, ото горлинка курлычет. Вокруг усе слезми заливаются. Гарна дивчина, — как сказку слушали мы бабушкин напев, — отседова пишла уся чернобривая родня».

И сейчас в нашей родне встречаются горбоносые кудрявые красавцы — брюнеты с чёрными сверкающими глазами, со сросшимися на переносице бровями.

Красивые, как боги, «киношные» Гришки Мелеховы. С кожей смуглой, как у детей Востока, и с необузданным характером.

Если обида, то навек: «Отрежу и убью». Гордецы — порывистые, неподкупные и тяжёлые в общении. Несдержанные, резкие, но очень гостеприимные: «Похвалил — бери, дарю, а то убью».

Что поделаешь — гены, они и через века — гены.

У Георгия в браке родилось четверо сыновей. Одни сугубо восточные и по лицу, и по характеру, другие — более равнинно-русского склада.

Когда молотили зерно и поднимался сильный ветер, который мешал работать, братья-джигиты хватали пустой мешок, мгновенно наполняемый ветром, и били его цепами, как виновника простоя: «Отрежу и убью».

Мой троюродный брат Геннадий, внук бабки Ельки, вылитый красавец-чеченец. Не одна девушка или молодушка, вздыхая, смотрела ему вслед.

Гущин Павел Георгиевич был старшим сыном. Родился в 1878 году. Погиб в 1924 году. Не прожил и полвека на этой земле.

Кроме сына Андрея и дочери Елены, Ельки по-домашнему, было много детей в роду, но они умирали при рождении или в раннем возрасте.

На старом кладбище, почти на краю обрыва у яра, откуда видны обнявшиеся в схватке Лаба и Кубань, на родовых могилах Гущиных растут непроходимые, как джунгли, заросли кроваво-красной сирени.

Это Вероника Тушнова. И у неё был свой куст сирени в роду.

Сирень вырубали, но она разрасталась непомерно, буйно цвела и приторно, липко пахла кровью.

«Отступитесь, — говорила бабушка, — она кровушкой детиночек напитана. Тама детушек в земельке, без гробиков, но со слезми, почитай полсотня схоронены. Под сиренькой и схоронены. Нас дожидаются, ангелы, души безгрешнаи. И от болезнев помирали, и с голодухи пухли, и убиенные были. В Царствии Небесном таперича».

Кроме этого страшного похоронного куста сирени, на кладбище — более ста могил предков.

И горькое начало положено бабушкой уже на новом кладбище, на Вольной.

Дожидаются нас, покоятся в земле, а их души, я думаю, в раю.

Все жили достойно. Любили, растили детей, работали, защищали Родину, любимую Кубань. Передали потомкам свою любовь, гордость и честь.

Лежите с миром, родные наши, любимые. Дожидайтесь нас.

Век человеческий недолог. Пройдёт время, и опять соберёмся большой казачьей семьёй. Недолго осталось ждать.

Прадед Павел. Дед Андрей

Прапорщик казачьего войска, мой прадед, Гущин Павел Георгиевич, отец моего деда Андрея.

Прадед прожил короткую и яркую жизнь в доброй, набожной, зажиточной семье. Был классифицирован советской властью как «середняк», хотя до недавнего времени это обстоятельство считалось отрицательным и презираемым фактором.

Окончил казачью гимназию, как полагается. Семья была «справная».

— А што ж, лошадок водили. Подённых ни нанимали, ни гребовали. Роднёй обходилися. Та кумовья, та свояки. Здоровые усе, як битюги, сидают вечерять за столом плечо до плечу — просвету дажить нету, — ворковала моя бабушка Пелагея, довязывая нескончаемые носки.

Портрет прадеда храним и почитаем в семье. На фотографии Павел Георгиевич рядом с женой Натальей Гущиной, в девичестве Распаркиной.

Понятно, кто хозяин в доме. Высокомерен, пристальный цепкий взгляд, не широк в плечах, но статен, крепок.

«Нихто и ни побарывал ево. Дюже ловкий. В джигитовке — спасу нема. Джигит славный. И пид лошаку як пиднырнёть. Раз — и опять у седле. Бачишь, утирку с земли подымал на кинджал. Раз — и рубае её надвое, тож со свистом. Лихой, глаз блескучий, зубы скалит. Точно чечен. Любили ево. Дюже справедливый. Не гневлив. Не жадён. На войну с конём ходил, Бог сохранил обох».

От черкесской родни многим поколениям достались сросшиеся брови, горбатые носы и тонкие талии. Да любовь к лошадям, которых холили и лелеяли, любили крепче, чем жён.

Революцию прадед принял молча. Не каялся, не кланялся, не заигрывал с властью. Шею не гнул ни перед кем. Свою землю, семью, веру не предавал. За Бога, Царя и Отечество. Монархист.

В октябре 1917 года Кубанское войсковое правительство пос