Пролог
Тишина — это не когда ничего не слышно. Тишина — это когда звуки есть, но они не долетают. Они застревают где-то снаружи, в сантиметре от кожи, как мухи в густом, липком янтаре.
Я вернулась. Говорили, меня нашли и вернули. В моей комнате стоял тот же плюшевый заяц, пахло тем же средством для мытья полов. Мамины руки дрожали, когда она меня обнимала. Папа плакал, отвернувшись к окну. Их голоса доносились сквозь толстую стеклянную стену той самой тишины: приглушенные, без начала и конца, как шум прибоя в раковине.
Я открывала рот, чтобы ответить на вопрос «хочешь ли ты есть?». Но между мозгом, где рождалось «да», и горлом, которое должно было это озвучить, зияла черная прорва. Я просто кивала. Или не кивала. Чаще — просто смотрела.
Психолог, женщина с мягким голосом и неколючими глазами, сказала маме: «Это нормально. Так психика защищается. Она пережила слишком много, ей нужно время, чтобы закрыть люки».
Но люки не закрывались. Они, наоборот, были распахнуты настежь, и из них выдувало всё: слова, желания, страх, даже слезы. Я стала пустой скорлупой, в которой гудел лишь один ветер — ветер из того места, откуда меня «вернули». Места, которое не имело названия. Потому что дать чему-то имя — значит признать, что оно было. А моя защита говорила: ничего не было.
Пока однажды, глядя на размытое лицо психолога сквозь свой янтарь, я не увидела не её лицо, а стволы. Два огромных дерева. Темных, как ночь. Стоящих так близко, что между ними была лишь узкая, едва заметная щель.
И в моей голове, тихо, будто шелест листьев, родилась первая мысль за долгое время, облеченная не в чувство, а в картинку: Чтобы куда-то попасть, нужно найти проход. Проход между двух деревьев.
Я не сказала этого вслух. Ещё нет. Я просто вдохнула глубже, и густая тишина внутри немного, на миллиметр, отступила, уступая место этому новому, странному знанию. Оно было как спасательный круг, брошенный мне мной же самой. Не правда. Не кошмар. Не имя.
Сказка.
И я ухватилась за неё.
