Читать бесплатно онлайн книгу Тёмная суть
1
Кроваво-красный свет лился сверху. Под ним багрянцем расцветали обточенные временем и чьими-то зубами кости. В расколотых черепах и раскрошенных грудных клетках таилась тьма. Она просачивалась сквозь щербины в зубах и провалы глазниц, проскальзывала через трещины, окружала пятно красного света, такое крохотное посреди бесконечной тьмы, билась о его границы, но никогда не могла подобраться достаточно близко.
Кара лежала на вершине горы из черепов и глядела вверх, на ровное красное свечение, столь похожее на кровь. Язык ее прошелся по сухим губам, давно истосковавшимся по вкусу чужих жизней. Жажда снова напомнила о себе.
Сотня — ровно столько трупов потребовалось, чтобы запечатать гробницу. Сотня душ в обмен на жизни тысяч. Сотня сердец, чтобы унять голод одной-единственной кары — твари, которой не должно было существовать.
Скучно.
Кара перевернулась на бок, схватила первый попавшийся череп и пристально вгляделась в пустые глазницы. Ощерилась, подражая его застывшему навечно оскалу.
За бесконечно долгие годы она десятки раз пересчитывала каждую кость. Снова и снова. Будто это могло хоть ненадолго избавить от смертельной скуки.
— Жаль, — хрипло протянула кара, обращаясь к черепу. — Жаль, что я давным-давно съела тебя. Сколько мы здесь, а? Тоже не помнишь. Ты бы испортился, глупыш, а тухлятину я не люблю. Хотя сейчас… — Она тяжко вздохнула и с грустной улыбкой покачала головой: — Нет, спроси еще лет через десять.
Нахмурившись, кара перевернула череп и заглянула внутрь, чтобы проверить, осталось ли там что-нибудь. Но внутри было пусто. Как и много раз до этого.
Тогда она снова откинулась на спину, прижала череп к груди и уставилась вверх, на никогда не меняющийся багряный свет.
Вот бы можно было умереть от скуки.
Кара закрыла глаза и уже приготовилась погрузиться в сон, как вдруг что-то изменилось. Она резко поднялась, уложив череп на колени. По ее телу побежали мурашки.
Во тьме появилась полоска света. Настоящего, похожего на солнечный. Потом вдруг полоса резко расширилась, образовав проход.
Выход. Выход из гробницы!
От непривычной яркости защипало глаза, и кара зажмурилась, прикрыла их ладонью, а через миг приоткрыла ровно настолько, чтобы увидеть в проходе черный силуэт, из-за которого в гробнице снова стало темнее.
Кара чуть подалась вперед, к свету, что впервые за десятки лет посетил это место. Она нетерпеливо заерзала: хотелось немедленно кинуться туда, к выходу. И неважно, что там, главное — подальше отсюда. Но она не могла.
— Кара по имени Жатва, — раздался низкий уверенный голос, — я хочу заключить контракт.
Человек сделал несколько шагов и остановился на краю багряного пятна. С трудом оторвав взгляд от яркого света, кара посмотрела на представшего перед ней мужчину: суровое лицо в обрамлении доходящих до плеч темных волос, холодные голубые глаза, губы пересекает тонкий шрам, еще один тянется по скуле от самого глаза.
Рукава его свободной рубахи были закатаны, открывая на запястьях неглубокие порезы, из которых сочилась кровь. Кара жадно облизнулась.
— Ты хорошо подумал, прежде чем притащиться сюда, мальчик? — с издевкой протянула она.
Лицо мужчины не выражало ни единой эмоции.
— Наслышан про твой скверный характер, тварь.
— Ох, как невежливо, человек. — Кара оскалилась в усмешке, обнажая заостренные зубы. — Кто ты такой? Очередной королек, желающий захватить соседнюю страну?
— Веллан Родеган, командир четвертого специального отряда армии Хавенгура, — откликнулся мужчина, не сводя с нее жесткого взгляда.
— А, сынок богатенького аристократа, которому звание досталось благодаря папеньке? Что, денег недостаточно, чтобы получить все, чего ты желаешь? Или решил покрасоваться перед друзьями?
— Я не болтать сюда пришел. Мне нужна твоя сила.
— Зачем же?
— Какая разница?
Кара хмыкнула, стиснула ладонями все еще лежащий у нее на коленях череп и с деланым безразличием отвернулась.
— Тогда проваливай.
Мужчина раздраженно дернул бровью. Потом усмехнулся и развернул запястья так, чтобы кара хорошо их видела.
— Брось. Я не слепой. Ты глаз не можешь отвести от моей крови. Подойди и возьми, ну же!
Каков нахал! Человек оказался покрепче всех тех, кто когда-либо заикался о контракте с Жатвой. Она не могла бы сказать, раздражает ее это или забавляет.
— Думаешь, мне не терпится променять одну тюрьму на другую? Что ты можешь предложить мне в обмен на силу?
— Моя страна вступает в войну. Я хочу защитить свои земли и своих людей. И ради этого я готов на все. Даже отдать душу такой твари, как ты. Служи мне — и сможешь вдоволь повеселиться на поле боя.
— Служить тебе? — усмехнулась кара. — Рожа не треснет? Я Великая Кровавая Жатва! А ты, жалкий, слабый человек, даже ногтя моего не стоишь.
— О, разумеется, — протянул он, и в его голосе кара распознала плохо прикрытое отвращение. — О тебе ходит столько легенд. Говорят, ты безумна и неуправляема, но также и невероятно могущественна. Поэтому я и пришел к тебе. Заключи со мной контракт — и я дам тебе насытиться человеческими душами.
Он слегка прищурился и добавил:
— В конце концов, это твой единственный шанс хоть ненадолго покинуть гробницу.
Кара и сама это знала. Давненько никто не появлялся здесь. Наверное, слишком живучи были легенды о судьбах ее прошлых хозяев. Впрочем, кара подозревала, что стоящего перед ней человека не получится провести так же просто, как остальных.
Но выбора все равно нет. Кто знает, сколько еще времени пройдет прежде, чем заявится очередной самоуверенный идиот, ослепленный нечеловеческой силой Великой Кровавой Жатвы?
— Долго собираешься думать, тварь? Мое терпение не безгранично.
— Столько, сколько захочу, мальчик. Тебе этот контракт нужен не меньше, чем мне.
— Жаль. Жертва, приготовленная специально для тебя, изнывает от тоски.
Кара растянула губы в широкой улыбке, бросила череп за плечо — тот покатился с глухим стуком вниз, утянув за собой еще несколько.
— Что же ты сразу про жертву не сказал?
В один стремительный прыжок Жатва преодолела расстояние, отделяющее ее от человека, и приблизилась к самому его лицу на границе красного света. Мужчина даже не вздрогнул, лишь усмехнулся уголком рта и поднял повыше запястье. На ладони и длинных пальцах влажно блестели кровавые дорожки.
Кара провела языком по острым зубам. Она слишком долго не видела крови, не чувствовала ее приятное тепло и солоноватый привкус на губах. И теперь, оказавшись так близко, едва могла сдерживать себя.
— Итак, кара Жатва, станешь ли ты служить мне до скончания дней моих? В награду за службу я отдам тебе свою кровь, свое сердце, тело и душу. Обещаю заботиться о тебе и кормить. Принимаешь ли ты этот контракт?
Голод сделался невыносимым и пересилил отчаянное нежелание Жатвы подчиняться чужим приказам, затмил собой ее гордость и нехорошее предчувствие. Она понимала, что придется действительно служить этому человеку и что ее сила и тело перестанут ей принадлежать.
Кара ненавидела себя за это, но не могла отказать.
— Да, я принимаю, — хрипло прошептала она полоске, сочащейся алым, и без промедления схватила протянутую руку. Вцепившись когтями в мягкую плоть, Жатва поднесла запястье к губам.
По всему ее телу прокатилась волна опьяняющего наслаждения, когда первые капли крови оказались на языке. Вот он — вкус чужой жизни!
Жатва впилась в запястье зубами. Кровь тут же наполнила ее рот и потекла по подбородку. Человек дернулся — то ли от неожиданности, то ли от боли, — но Жатва не собиралась отпускать его так просто. Она сделала еще несколько жадных глотков, потом сомкнула зубы и вырвала кусочек мяса и кожи.
Мужчина с силой выдернул руку, пальцами сжал запястье чуть повыше раны и с неприкрытым отвращением уставился на кару.
— Бешеная сука.
— Ох, не ворчи, неженка. — Жатва провела по подбородку тыльной стороной ладони, но только растерла кровь. — В конце концов, это первый и последний раз, когда я могу навредить тебе по собственной прихоти. Грешно упускать такую возможность.
Он смерил ее долгим хмурым взглядом, в котором по-прежнему не было страха. Лишь презрение. Все они поначалу смотрят так, высокомерно задрав носы. Думают, что лучше ее, кары. Думают, что особенные, поскольку сумели связать столь могущественное существо контрактом и заставить служить себе.
Но даже не подозревают, что ждет их.
Жатва усмехнулась. Перепачканный свежей кровью шрам на ее левой щеке, тянущийся от уголка рта, дернулся.
— Ты еще пожалеешь, что связался со мной, Веллан Родеган. Обещаю, — прошептала она ласково.
— Не думаю, — холодно откликнулся он. — Скорее ты сама пожалеешь. Особенно если попытаешься вытворить что-нибудь, что мне не понравится. Так что давай не усложнять друг другу жизнь, тварь. Я не стану слишком многого от тебя требовать. Просто будь хорошей девочкой — и получишь глоток свободы.
Развернувшись, новый хозяин двинулся к выходу. Жатва немедля последовала за ним, пропустив его глупую угрозу мимо ушей. Ее занимало лишь предвкушение. Как же долго она мечтала, что покинет гробницу и выберется из заточения хотя бы на короткий срок человеческой жизни! Ведь ничего другого не остается таким, как она, — тварям, которых когда-то притащили в этот мир. Им показали свободу и вседозволенность, а потом отняли все и заперли в клетке, потому что они оказались слишком сильны. И теперь им позволено лишь менять клетку на поводок и тешить себя мечтами о возвращении прежних времен. Времен, когда кары были богами.
Свет на той стороне был таким ярким, что слепил глаза и не давал ничего рассмотреть. Жатва зажмурилась, когда переступала через невидимую границу между мирами, обозначенную открытой дверью, но уже в следующий миг оказалась в темной комнате из серых каменных блоков.
Дверь захлопнулась, погасив остатки багрового свечения. Гробница не принадлежала миру людей — вообще никакому миру не принадлежала. Созданную специально для кары темницу можно было отпереть при помощи особого ключа и крови. Дверь же могла быть абсолютно любой.
Хозяин провернул измазанный кровью ключ в замочной скважине и спрятал его за пазуху. Кивком указал в угол:
— Твоя жертва.
В темном углу неподвижно лежал крепкий парень с мешком на голове, в замаранной потом и грязью одежде. На открытых участках его тела красовались следы побоев, а руки были связаны за спиной.
— Спасибо, что не старик, — недовольно проворчала Жатва.
— А ты хотела девственницу? Тебе ведь все равно, кого жрать.
— Это не значит, что можно подсовывать мне всякий мусор.
Кара склонилась над жертвой и сдернула мешок. Давно небритый, изрядно потрепанный парень с непониманием уставился на нее одним глазом. Другой, подбитый, распух и не открывался. Жатва улыбнулась — и парень, вздрогнув, заерзал в попытке отодвинуться.
— Стоять, — холодно скомандовал хозяин, когда кара уже протянула руку к жертве. Жатва замерла и недовольно зашипела. — Ты никого не будешь трогать без моего разрешения. Ни человека, ни зверя. Ни здесь, ни за пределами крепости. Я запрещаю тебе запугивать, калечить и жрать кого вздумается. Ясно?
— Ага, — пробормотала Жатва. Мысли ее занимала только жилка, бьющаяся на толстой шее.
Наслаждаясь новоприобретенной властью, хозяин еще немного помедлил и бросил:
— Давай, заканчивай быстрее, потом найдешь меня.
Жатва одним ударом пробила грудную клетку жертвы, выдернула горячее, все еще трепещущее сердце и вгрызлась в него зубами. Густая темная кровь потекла по ее подбородку, шее, рукам, пачкая и без того не слишком чистую одежду.
Краем глаза Жатва заметила брезгливость на лице хозяина.
Ничем он не отличается от остальных. Все они морщат носы, когда видят, как кара пожирает плоть, хотя сами сотнями убивают себе подобных. Жатва никогда не могла понять их брезгливости, но это ее забавляло.
Наблюдать за трапезой кары — самое безобидное из того, что ждет человека, посмевшего связать ее и себя контрактом.
2
Веллан стремительно шагал по коридору, зажимая окровавленное запястье. За ним тянулась цепочка багровых клякс, блестящая в тусклом свете закатного солнца, что лился сквозь стрельчатые окна. Рукава серой рубахи и штаны, заправленные в высокие сапоги, тоже были заляпаны.
Это раздражало. Не рана, конечно. Рана скоро затянется, оставив очередной шрам. Раздражала своевольная выходка кары. Веллан тщательно подготовился к встрече, прочитал все фолианты, где описывался ее сумасбродный характер и непредсказуемость, но все равно оказался не готов к тому, что с первых же секунд знакомства она покажет зубы.
Наверняка в скором времени кара снова попытается прощупать границы дозволенного. Ну ничего. Он еще покажет этой твари, где ее место.
Веллан навалился плечом на массивную дубовую дверь с металлическими пластинами. Старые петли жалобно скрипнули, и голоса, до этого глухо доносившиеся из помещения, разом притихли.
В комнате было трое. Йенс, флегматичный здоровяк в кожаной безрукавке, сидел за столом с кружкой вина. Никс, смазливый блондин, от скуки качался на стуле и смотрел в потолок. А угрюмый Мадмар, старший из всех, с небрежной многодневной щетиной и бороздами шрамов на лице, мерил шагами комнату.
Едва переступив порог, Веллан тут же поймал на себе их настороженные, выжидательные взгляды.
— Ну, как все прошло, командир? — нетерпеливо спросил Никс.
Йенс, который был в отряде за лекаря, заметил:
— Многовато крови. Ты провел там пару минут, а кара уже успела тебя покусать. Где она?
— Жрет.
Оставив дверь приоткрытой, Веллан сел рядом с Йенсом, который уже выложил на стол полоски ткани.
Здоровяк плеснул спирта из большой бутыли на окровавленные запястья. Веллан поморщился: от едкого запаха слезились глаза, а место укуса словно огнем обожгло. Быстро и плотно перемотав раны тканью, Йенс поднял на командира неодобрительный взгляд:
— Отличное начало крепкой дружбы.
— Пожалей меня еще.
Йенс многозначительно изогнул бровь, сложил руки на груди и опустился обратно на грубо сколоченный стул. Веллан придвинул к себе кувшин с подогретым пряным вином.
— Я все равно считаю, что это слишком рискованно, — подал голос Мадмар. — Не просто так столько лет никто не попытался воспользоваться ключом. Как бы эта кара не принесла нам больше проблем, чем пользы.
— Брось. Она умеет выполнять команды, — откликнулся Веллан. Он заглянул в кружку Йенса, плеснул туда немного вина и сделал большой глоток, игнорируя слабые возражения товарища. — Сейчас пожрет и угомонится.
— Говоришь так, будто она одичавшая псина, — усмехнулся Никс. Он тоже подсел к столу, поставив стул спинкой вперед, и расслабленно уложил подбородок на скрещенные перед собой руки. — Но мы ведь все читали записи. Ее не приручить исправной кормежкой и теплой лежанкой у камина.
— Ага. Мы, вообще-то, за свои души волнуемся, — хмуро напомнил Мадмар. — Стать обедом кары — значит лишиться возможности перерождения. По крайней мере, так говорят священники.
Никс хмыкнул:
— Ну, кто за душу, а кто за жопу…
— Была б кара мужиком, твоя жопа и правда оказалась бы под угрозой.
В комнате висело напряжение, которое не разрядила даже скабрезная шутка. Веллан оглядел товарищей и на лице каждого прочитал сомнение.
Йенс мрачно смотрел на пропитавшиеся кровью повязки на запястьях командира, барабаня пальцами с обломанными ногтями по столешнице. Мадмар следил за приоткрытой дверью, покручивая в ладонях давно опустевшую кружку. Никс же пытался казаться непринужденным, но его выдавала нервная ухмылка.
Веллан сделал еще глоток и вздохнул.
— Кара никому не причинит вреда. Она связана контрактом, и любое нарушение моего приказа вызовет у нее приступ дикой боли. Я разъясню ей правила поведения. И если она не совсем тупая, то поймет, что своевольничать не получится. Все ее прежние хозяева допускали одну и ту же ошибку — недооценивали ее. Она хитра и обязательно попытается найти способ обойти запреты, но я сделаю так, чтобы у нее не осталось и шанса.
Мадмар цокнул языком.
— К чему эти сложности, командир? Мы бы нашли способ справиться с фаррахайцами и без этой твари.
— У противника тоже есть кара — Сумрак. Нам необходимо что-то противопоставить, иначе Фаррахай с легкостью завоюет нашу страну, выкашивая одну крепость за другой. Может, вы уже забыли, как Сумрак в одиночку захватил западную крепость Тайфри? Только кара справится с себе подобным. К тому же расторгнуть контракт и остаться при этом в живых невозможно. Так что пусть кара послужит на благо нашей родины, а там посмотрим. Все равно ничего другого не остается. Раз уж фаррахайцы решили нарушить международное соглашение и применить силу кары для нападения на наши земли, мы должны ответить тем же. Если мы отвоюем Тайфри за один день, это пошатнет их решимость.
— Скорее это заставит их искать новые средства, — задумчиво протянул Никс. — Не удивлюсь, если Ингольв, король Фаррахая, откроет охоту на владельцев остальных ключей. Я бы именно так и сделал.
— Предлагаешь начать искать их первыми? Или тебе так понравилась роль похитителя ключа, что ты подумываешь о смене профессии?
— Одного раза хватило, — ответил Никс. — Я никогда в жизни так не нервничал, как в ту ночь, когда вломился в аббатство Швайген и стянул ключ. Повезло, что святоши защищали его одними только обещаниями гнева Господнего. Кажется, перерождение теперь мне тоже не светит. Спасибо большое, командир.
Мадмар угрюмо заключил:
— Если хоть одна из сторон завладеет бо́льшим количеством тварей, война людей превратится в войну кар. Лучший вариант — спрятать все ключи, чтобы никто ими не воспользовался.
— Мад, когда ты успел стать таким осторожным?
— Я просто не люблю иметь дело с силами, которые невозможно постичь.
Мадмар потянулся к кувшину с вином, кинул взгляд за спину командира и застыл. Веллан, а за ним и все остальные, обернулся.
Кара стояла у стены и улыбалась. Как давно она здесь? Веллан не слышал ни ее шагов, ни скрипа двери.
На несколько мгновений в помещении воцарилась тишина, а потом Жатва хрипло сказала:
— Я смотрю, ты и друзей привел.
Она расслабленно подошла к остальным и уселась прямо на стол. Ее лицо, шея, грудь и руки были в крови. Капли падали на столешницу с кончиков черных волос, отливающих в свете огня красным.
Исходящий от Жатвы смрад заставил всех поморщиться. Мадмар, оказавшийся к ней ближе остальных, чуть отодвинулся, чиркнув стулом по камню. Йенс уставился на нее настороженно, а Никс — с испугом и толикой интереса.
Все с той же гадливой, хищной, пробирающей до мурашек улыбкой, которая казалась одновременно отталкивающей и странно притягательной, Жатва продолжила:
— Неужели ты заключил со мной контракт для этого, м-м? — Кара вскинула бровь и обвела каждого долгим взглядом пугающих черных глаз с ядовито-зелеными радужками. — Решили разделить меня на четверых?
Йенс сдавленно кашлянул, поперхнувшись слюной. А Мадмар снова благоразумно отодвинулся подальше.
— Давненько же у меня не было мужчины… — протянула Жатва и наморщила нос. — Но вы, ребята, выглядите слегка потрепанными, будто вас самих недавно хорошенько отодрали. Жизнь такая, наверно? Имеет всех подряд. Одних больше, а другие просто научились наслаждаться процессом.
Она остановила взгляд на Никсе и подмигнула:
— А вот парнишка вполне ничего. Эй, красавчик, хочешь быть первым?
Никто, включая Никса, не издал ни звука. Только хлопали глазами, ошалело пялясь на кару. А она явно издевалась: реакция мужчин ее забавляла.
Веллан пришел в себя первым, нахмурился и угрожающе рявкнул:
— Заткнись, тварь!
— О, мне удалось смутить тебя, мой господин? Мило. А то надоела уже твоя одинаковая каменная рожа.
Веллан заставил себя успокоиться и вновь принял равнодушно-скучающий вид.
— Не переживай, — бросил он. — Здесь к тебе никто приставать не будет. Ни у одного нормального мужика не встанет на такую отвратительную тварь.
— Как грубо. А прежние мои хозяева были другого мнения. Ты наверняка читал об этом в их записях. Нет? Жаль. Ты бы понял, что не только я могу быть отвратительной.
Жатва перестала улыбаться и прямо взглянула на Веллана. Ее глаза внушали первобытный страх. Что ж, когда-то кара действительно имела власть, но теперь все, что у нее осталось, — это воспоминания о былом величии.
Веллан не привык бояться. Сейчас он был хозяином, а кара — всего лишь непослушной псиной.
— Слезь со стола и встань там. Молча.
Жатва тут же бесшумно спрыгнула на пол, оставив после себя на столешнице кровавые отпечатки. Без возражений она отошла к стене, скрестила руки и замерла, безучастно глядя в сторону. Только размашистый шрам, тянущийся через всю щеку от уголка губ, заставлял ее кривиться в однобокой усмешке.
«Хорошо, — отметил Веллан. — Знает, чем грозит непослушание».
Он подлил себе еще немного вина — оно уже совсем остыло — и обернулся к товарищам. Подождал, пока те оторвут удивленные и настороженные взгляды от кары, и строго сказал:
— Прекращайте подыгрывать ей. Это всего лишь вещь. Инструмент, благодаря которому мы поставим врагов на колени. И пусть вас не обманывает ее внешняя схожесть с человеком. Человеческого в ней ничего нет. Я поселю ее в пятой башне. Всем остальным передайте, чтобы не шатались там лишний раз.
— Да, командир…
Веллан одним глотком осушил кружку, поднялся и махнул каре:
— За мной.
Жатва покорно поплелась следом.
Они шли по коридору крепостной стены. Веллан почти не слышал шагов кары — о том, что она все еще здесь, напоминал лишь густой, тяжелый запах крови.
— Сейчас я отведу тебя в твою комнату, — нарушил он молчание. — Запрещаю покидать ее без моего разрешения. Позже принесут воды — вымойся. Там же лежит одежда. Она твоя. Смотри не запускай ее, другой не получишь. Я не собираюсь бегать по рынку в поисках платьев… или что там тебе еще может понадобиться.
Жатва не ответила, но Веллану было плевать. Даже если тварь продолжит игнорировать его, контракт не даст ей нарушить хоть один из произнесенных вслух приказов.
По крутой лестнице с потертыми и кое-где раскрошившимися ступенями они молча поднялись почти на самый верх башни. Веллан открыл ключом массивную дверь и жестом велел каре войти. Остановившись в центре комнаты, Жатва презрительно фыркнула.
— Не нравится? — спросил Веллан равнодушно.
Жатва обернулась к нему.
— Мочой воняет. Вы запирали здесь старика с недержанием? Можно мне хотя бы другой матрас?
— Как только докажешь свою полезность и послушание. Меня не заботит твой комфорт и благополучие, и я не собираюсь нянчиться с тобой, как с дорогой гостьей. Меня волнует только безопасность моих людей. Если начнешь надоедать мне или кому-то другому, я сделаю тебе больно. Запомни это хорошенько.
— Не представляешь, сколько раз я это слышала, — отмахнулась Жатва. — Вы, люди, будто и не умеете добиваться своего другими способами, кроме запугивания и избиений.
Веллан проигнорировал ее слова.
— Сиди тихо, пока не приду за тобой. Запрещаю тебе как-либо обозначать свое присутствие. Это значит — не стучи в дверь, не кричи, не пой, не ломай мебель…
— Да поняла я! Вот же зануда. А когда я смогу выйти во двор?
— Когда мне это понадобится.
— Но я ведь так давно не видела солнца!
— Из окна посмотришь. А теперь заткнись, сиди здесь и жди указаний.
***
Как только дверь за Велланом и карой закрылась, товарищи многозначительно переглянулись.
— Береги жопу, красавчик, — флегматично предостерег Йенс, нарушив затянувшееся молчание.
Остальные нервно рассмеялись. Пока никто из них не мог понять, как реагировать на кару и ее вызывающее поведение.
— А она вроде… забавная, — пожал плечами Никс. Он привстал со стула, чтобы заглянуть в глиняный кувшин, и, обнаружив там остатки вина, сделал несколько глотков.
— Забавно будет, когда она вырвет твое теплое сердечко и сожрет его, — съязвил Мадмар. Он с самого начала был ярым противником безрассудного плана командира, который мог обернуться гибелью людей от рук взбесившейся кары. — Даже не знаю, что может быть безумнее, чем привести еще одну тварь в мир, где и без того полно всякой жути.
— Да не ссы, — отмахнулся Никс. — Раз Вел говорит, что сможет ее контролировать, значит, уверен в этом. Он несколько дней готовился к тому, чтобы заключить контракт. К тому же он прав: другого способа одолеть Сумрака нет. Что мы сможем сделать, когда он придет по наши души? Ровно то же, что и жители Тайфри: развлечь его предсмертными криками.
Мадмар сложил руки на груди и смерил его хмурым взглядом.
— Есть и другие кары, более послушные.
— Вел берет только самое лучшее, — сказал Йенс. — Если в какой-нибудь паршивой древней книжонке написано, что Жатва лучшая из всех известных кар, он берет ее.
Мадмар скривился.
— Даже если старые пердуны были правы насчет ее силы, то за столько лет заключения в гробнице все могло измениться. В отличие от Жатвы, у других кар были шансы и душами отожраться как следует, и способности развить.
— Если они вообще способны на развитие, — сухо заметил Йенс.
— А почему нет? Даже гайсты со временем становятся умнее, хотя они наполовину звери.
— Может, гайсты и похожи внешне на зверей, а кары на людей, но у всех них одна темная суть. И эта суть всего лишь использует возможности живого тела и разума. Собственно, алхимик Хатриф это и доказал своим безумным экспериментом, вышедшим из-под контроля. Выживание всего человечества теперь поставлено под угрозу. И если кар годы спустя удалось связать контрактами, то десятки гайстов, вырвавшихся на свободу, расползлись по континенту и начали размножаться.
— Как думаешь, кары что-нибудь помнят о своей прошлой, человеческой жизни? — спросил Никс.
Йенс откашлялся и, подавшись вперед, заговорил низким, гудящим голосом:
— Я читал трактаты алхимика. Хатриф был первым, кому удалось провести успешное подселение темной сути в живое тело. Сначала это были крысы, потом кошки, собаки… Он хотел создать неуязвимое оружие, послушное и мощное. Оружие, способное подавить любое восстание, смести чужую армию почти без потерь. Но только использование человека в качестве вместилища для темной сути дало ожидаемый результат. Кара понимала его речь и могла, в отличие от зверей, исполнить приказ. Жатва и есть та самая первая кара. Если верить записям Хатрифа, темная суть поглощает душу человека вместе с его воспоминаниями и преобразует тело. Так что, даже если Жатва и помнит, кем было ее вместилище раньше, не стоит считать ее той же женщиной. Она умело притворяется ради собственной выгоды. Но темная суть всегда была и будет враждебна человеку.
Мадмар и Никс переглянулись.
— Так… если они внутри вроде как одинаковые, — проговорил Никс, — станет ли Жатва сражаться с Сумраком?
— Связанная контрактом, она сделает что угодно, — кивнул Йенс, но в голосе его все-таки промелькнула предательская неуверенность.
— А как именно работает этот контракт, начитанный ты наш?
— Спроси что попроще. Священники умеют хранить тайны. Знаю только, что вначале изобрели святое оружие, убивающее гайстов. При этом карам оно особого вреда не причиняло. Потому стали искать способ хотя бы запереть их где-то, раз не выходит убить. Но вмешались политики. Кары — слишком ценный инструмент, чтобы отказываться от такой силы. Так появились гробницы: некий ритуал открывает проход за границу нашего мира, в искусственно созданную пустоту. Души священников укрепляют это место, не позволяя каре выбраться. Однако открыть гробницу можно — специальным ритуальным ключом. Когда кара пьет кровь нового хозяина, ритуал связывает ее с ним, вынуждая исполнять произнесенные вслух приказы. Пока жив хозяин, кара остается на свободе. А с его смертью гробница вновь поглощает ее.
— Значит, в интересах Жатвы сохранять Велу жизнь, — заключил Никс. — Хоть что-то хорошее.
***
Жатва постояла еще немного посреди комнаты, привыкая к обстановке. Серые каменные стены давили однообразием. На полу валялся соломенный тюфяк, едкая вонь от которого заполняла все помещение. В одной из стен были выбиты три узкие длинные бойницы. Холодный ветер со свистом проникал сквозь них и хоть немного разбавлял зловоние. У другой стены в небольшом углублении красовалась заляпанная засохшим дерьмом щель в полу, не прикрытая ни дверью, ни хотя бы занавеской. Единственным предметом мебели оказался сиротливо стоящий в темном углу стул, на котором лежала стопка одежды.
Сквозь бойницы в башню пробивались и последние лучи уходящего солнца, тусклые и теплые, словно расплавленная медь. Жатва сунула руку в узкую смотровую щель, содрала кожу о шершавый камень, но ей так и не удалось дотянуться до свободы хотя бы кончиками пальцев.
Она не собиралась покидать башню. Хотела только ощутить солнечный луч. Но новый хозяин лишил ее даже такой малости.
Кара со вздохом разочарования выдернула руку из бойницы — царапины моментально затянулись — и прижалась щекой к холодному камню.
Одна темница сменилась другой. Можно было бы разозлиться, но Жатва не ожидала иного. Каждый новый хозяин поступал с ней так же, как и предыдущий. И этот не станет исключением. Люди приходят и уходят, а отношение к карам остается прежним.
Через бойницу Жатве был виден кусочек потемневшего беззвездного неба, черные квадраты полей, обрамленные жухлой травой, и бескрайний лес за ними. Деревья, уже почти без листвы, бурыми пятнами разбавляли тусклую зелень хвои.
Жатва замерла, вдыхая запахи осеннего вечера, пока тихие шаги на лестнице не заставили ее обернуться.
Ключ щелкнул в замке. Женщина в чепце, неброском платье и фартуке оставила у порога таз с водой и чистый лоскут ткани, а затем быстро захлопнула дверь. Боялась.
С мрачным удовольствием Жатва представила, сколько шума наделало ее появление. Ее всегда боялись. Все. Она могла бы поспорить, что и новый хозяин боится, хоть и очень хорошо это скрывает.
Жатва скинула одежду. Подсохшая на коже кровь посыпалась на пол мелкими хлопьями. Кару не слишком заботил внешний вид, но упрямиться по мелочам и злить лишний раз хозяина она не собиралась. А потому тщательно обмылась, расплескав порозовевшую воду, обтерлась ветошью и взяла со стула свежую одежду.
Рубашка с широкими рукавами и узкими манжетами, свободные штаны с высокой талией, мягкие кожаные сапоги — все это походило на часть мужского военного облачения. Не хватало только камзола с рапирой.
Одежда пахла пылью и тленом. Запах крови Жатве нравился больше.
Выполнив все указания человека, кара придвинула к бойнице стул, залезла на него с ногами и стала ждать.
Свобода находилась всего в шаге от нее. В единственном непреодолимом шаге.
3
Деревянная оконная ставня хлопнула, заставив Мирт вздрогнуть и смять в кулаках колючее одеяло. Сердце тревожно ускорилось, хотя причин для этого не было.
Стояла глубокая ночь. За окнами ветер шумел остатками бурой листвы, свистел в щелях рассохшихся створок. Сквозняк потихоньку выстуживал и без того не слишком теплый воздух общей спальни, нагретый лишь дыханием послушниц. В помещении царила почти полная темнота, только бледный лунный свет мелькал в открытом окне вместе с качающейся туда-сюда ставней.
Мирт куталась в тонкое шерстяное одеяло и пыталась заснуть. С тех пор как она поселилась здесь, в аббатстве Мидфри, бессонница и неутихающая тревожность стали ее постоянными спутницами.
Ставня снова с грохотом ударилась о стену под особенно сильным порывом ветра. Мирт дернулась, скрипнула зубами от раздражения и усталости. Придется подняться и закрыть, иначе не останется и шанса хоть ненадолго задремать.
Она нехотя села на жесткой скрипучей койке. Босые ноги коснулись вечно холодного камня. В длинной проходной комнате кровати послушниц стояли в ряд у стены напротив стрельчатых окон, между которыми висели вбитые в камень крепления для факелов. Под койками стояли деревянные ящики со сменной нижней одеждой и личными экземплярами Послания.
Зябко поежившись, Мирт накинула на плечи одеяло и поплелась к распахнутому окну. Остальные послушницы тихо посапывали. Она завидовала им. У них-то, в отличие от нее, есть цель. Они понимают, что делают в аббатстве и ради чего. А потому могут спать спокойно, зная, что на верном пути. На том пути, что приведет их бессмертные души в Царство Божие. На пути, что в веках прославит их имена.
Однако Мирт была далека от благостной безмятежности. Даже спустя два года обучения здесь она все никак не могла свыкнуться с мыслью, что скоро душа ее превратится в оружие.
Она дошла до окна, створки которого чуть ли не каждую ночь болтались на ветру из-за сломанной щеколды. Привстала на цыпочки и схватила непослушную деревянную ставню. Ветер снаружи обдал ее воспаленные от недосыпа глаза и выбритый череп осенним холодом. Мирт поспешно захлопнула створки, приладила кое-как щеколду и понадеялась, что та до утра продержится.
Быстро возвратившись в неуютную постель, она свернулась калачиком и укрылась одеялом с головой. Пальцы на ногах покалывало от холода, кости ныли, а за окнами по-прежнему разносились хоть и приглушенные, но все же слишком громкие завывания ветра. В таких условиях и без того уснуть трудно…
Бессонница неизменно превращала каждую ночь в пытку. Как бы много Мирт ни трудилась днем, заснуть ей это не помогало. Казалось, долгожданное забытье уже близко, но оно все не шло. В конце концов Мирт теряла и счет времени, и ощущение реальности. И только под утро погружалась в тревожную дремоту на пару часов.
От ночной маеты и недосыпа гудела голова, болели глаза. Мирт ощущала себя разбитой и заторможенной, но при этом не могла расслабиться ни на миг. И чем ближе подходил день посвящения, тем более напряженной она становилась.
***
Низкий гудящий звук колокола выдернул Мирт из благословенного забытья, в которое ее измученное сознание все-таки погрузилось за несколько часов до рассвета. Веки удалось разлепить с великим трудом, а тело отяжелело и почти не слушалось. И пока остальные послушницы относительно бодро обменивались приветствиями и заправляли постели, Мирт отупело пыталась понять, что вообще следует делать.
Кто-то аккуратно потряс ее за плечо.
— Опять? Сестра Мирт, ты выглядишь больной. Может, пора уже поговорить с Лакифой?
Мирт медленно повернула голову. Перед глазами все расплывалось. Наконец она смогла сфокусировать взгляд: рядом стояла одна из послушниц — сестра Юна. На загорелом лице, покрытом едва заметными веснушками, читалось искреннее беспокойство.
Нахмурившись и покачав головой, Мирт потянулась к темно-коричневой рясе, висящей на спинке койки.
— Не понимаю, — продолжала Юна, — чего ты упрямишься. Нам скоро проходить посвящение. Для борьбы с темной сутью потребуются все силы, а ты тратишь их на борьбу с собственным разумом.
— Я недостойна милости Божией… — прошептала Мирт заученную фразу, которой и сама стала верить после стольких повторений.
— Каждый достоин, кто верует и служит, — по канону откликнулась Юна и протянула Мирт четки, которые та потерянно пыталась нашарить на постели. — А ты все же подойди к Лакифе. Может, она какую микстуру приготовит. Болеть не грех, как и просить помощи. Грех — отказать в помощи, пусть даже самой себе.
Мирт лишь неопределенно хмыкнула в ответ. Ни мать Лакифа, ни настоятель Аран не смогут помочь ей. И это место, и ответственность, возложенная на нее, и определенность собственной судьбы, и страх перед этой самой судьбой — вот что было причиной бессонницы. Признаться в таком спустя почти два года Мирт казалось постыдным и бессмысленным.
— Поторопись, пожалуйста, сестра. Ждем только тебя, — произнесла Карисса, старшая из послушниц, остановившись напротив.
Карисса недовольно поджимала губы и хмурилась. Мирт была уверена, что старшая недолюбливает ее за медлительность и неспособность вовремя собраться. Каждое утро остальные двенадцать послушниц терпеливо ждали свою нерасторопную сестру, потому что являться на утреннюю молитву нужно было вместе.
Мирт постаралась заставить тело двигаться. Под выжидательными взорами сестер она кое-как подвязала мешковатую рясу поясом из бечевки, втиснулась в войлочные полусапожки и не слишком старательно расправила одеяло. Сестра Карисса, по-прежнему с недовольно поджатыми губами, скупо кивнула и повела послушниц к кирхе.
Все они носили одинаковые одеяния и одинаково брили головы, как только волосы отрастали длиной чуть больше ногтя. Мирт знала, что в мужских монастырях послушники выглядят так же, занимаются той же работой, читают те же молитвы. В служении Господу все равны — или, скорее, стали равны, как только эксперименты показали, что для создания святого оружия подходят души как мужчин, так и женщин.
Послушницы молча прошли по пустым полутемным коридорам аббатства. Сырой ветер проникал в помещения сквозь распахнутые окна вместе со светом пасмурного осеннего утра. Кое-где по углам лежали принесенные с улицы жухлые листья, почти неотличимые от каменных стен того же коричнево-серого оттенка. Иногда Мирт задавалась вопросом, подбирались ли рясы под цвет монастыря, или это чистое совпадение.
Кирха располагалась чуть в стороне от прочих зданий. К ней вела выложенная камнем, тщательно очищенная от мха и травы дорожка. Шестиугольная постройка оканчивалась островерхой крышей, устланной осиновой дранкой. Венчал кирху серебряный меч с широко раскрытым глазом на крестовине — символ Дара Церкви Видящего.
Отец Аран, настоятель аббатства Мидфри, и старшая монахиня Лакифа уже ждали внутри. Оба неподвижно стояли, повернувшись к скромному алтарю с серебряным мечом гораздо меньших размеров, чем тот, на крыше. Других символов или изображений Видящего в кирхе не было: у Бога нет тела, Он вездесущ и многолик.
Послушницы безмолвно заняли свои места за спинами наставников, сжали в пальцах четки, которые носили на левом запястье, и приготовились к чтению молитвы.
Настоятель — седой старик, получивший от послушниц прозвище отец Ладан, — облаченный в аналав поверх рясы и власяницы, сухо откашлялся и медленно, со скрипом и хрустом суставов, опустился на колени. Остальные тут же последовали за ним. Колени полагалось ставить на прибитые к полу рейки, которые уже на пятой строфе начинали причинять боль. А к концу первой молитвы боль — часть ежедневной аскезы на пути к очищению — становилась почти нестерпимой.
Аббат Аран забормотал молитву. Голос у него был слабый, к тому же во рту почти не осталось зубов, и понять, что он говорит, Мирт могла разве что наугад. Отцом Ладаном его прозвали за вечно тянущийся за ним тяжелый, густой запах благовоний. Впрочем, ладан не мог полностью скрыть кислую вонь: старик страдал недержанием. Хорошо, что настоятель редко пересекался с послушницами.
— Мы вверяем Тебе, Господи, тела и души наши, — шептала Мирт вместе с остальными, катая бусину между пальцами. — Взгляни глазами нашими на дела, что во славу Твою совершаем мы. Направь руки наши, и укрепи сердца наши, и очисти мысли наши, дабы ничто не стояло на пути Твоей святой воли, что воцарится на землях бескрайних. Под взором Твоим пройдем по пути истинному, по пути праведному, с благодарностью и смирением, с коими встречаем каждый день и каждый час.
С трудом сохраняя равновесие, Мирт поднялась с колен, когда отсчитала пальцами пять бусин. Ноги затекли и немилосердно гудели. Гудела и голова — от бормотания, наполняющего кирху. А въедливую смесь ладана и мочи не мог вытеснить даже холодный осенний ветер, что свободно проникал сквозь одинаковые окна под потолком.
Еще пять молитв следовало читать стоя, а на одиннадцатой нужно было вновь опуститься на колени. И так, пока не завершится полный круг четок, состоящий из тридцати пяти бусин. Только потом, пошатываясь от боли в затекших ногах, преисполненные благодати Божией, послушницы молчаливым строем шли в трапезную.
В первые месяцы было тяжелее всего. Не все девочки могли достоять до конца молитвы, длящейся около часа. Но теперь ни одна из них не дрожала и не ерзала в попытках хоть немного ослабить боль. Мирт украдкой наблюдала за сестрами. На их спокойных, сосредоточенных лицах не промелькнуло ни тени страдания. Каждая из них смогла подчинить тело своей воле и укрепить дух, сделав его твердым, точно камень. Даже те шестеро, что пришли в аббатство год назад.
Мирт видела это, восхищалась и завидовала. В такие моменты она особенно остро ощущала, что ей здесь не место. Пусть за два года она привыкла к боли, но не смогла ее подчинить. Монахиня должна встречать боль как давнюю подругу. Мирт же терпела, превозмогая себя, лишь притворяясь смиренной.
Когда последняя бусина на нитке скользнула к остальным, послушницы зашуршали рясами, украдкой разминая ноги. Настоятель Аран остался в кирхе, чтобы продолжить служение, а мать Лакифа окинула строгим взглядом лица послушниц — не выглядит ли кто из них излишне страдальчески, — после чего без лишних слов развернулась и вышла. За ней потянулись остальные.
***
День был пасмурным и холодным. По небу бродили низкие тучи, почти касаясь черных шпилей аббатства. Морось пока больше походила на водяную пыль, но Мирт дергала плечами каждый раз, когда особо крупные ледяные капли падали на оголенный затылок.
После завтрака послушницы занимались уборкой территории аббатства, помогали на кухне заготавливать на зиму припасы, а в теплое время года работали в полях, самостоятельно обеспечивая себя всем необходимым. Разумеется, ни дождь, ни снег, ни палящий зной никогда не были достаточной причиной для того, чтобы пренебречь ежедневными обязанностями.
Несмотря на ноющие после утренней молитвы колени и замерзшие пальцы, Мирт эта работа нравилась. Не то чтобы она всегда мечтала чистить от налета уложенный камнем двор аббатства. Но к труду она была привычна с детства и за работой могла хоть ненадолго перестать чувствовать себя никчемной обманщицей. К тому же однообразные действия не требовали умственного напряжения, что было весьма кстати, так как из-за постоянного недосыпа Мирт не могла ни на чем сосредоточиться.
Всю первую половину дня она провела в полубессознательном состоянии, пока терла камни жесткой щеткой. Мысли текли вялые, а время проходило незаметно.
В безмятежной тишине, наполненной только шуршанием щетки и редкими криками птиц, громко хлопнула дверь. Мирт от неожиданности вздрогнула и выронила щетку. Но это всего лишь одна из послушниц вынесла ведра с водой.
Мирт проследила взглядом, как сестра спускается по ступеням, выливает грязную воду в дренажный ров и идет обратно: лучше видеть, как кто-то открывает дверь, чем каждый раз дергаться от внезапного шума.
— Ты чего? — раздался знакомый голос совсем рядом.
Мирт резко обернулась с ощущением, что сделала что-то не так. Юна глядела на нее невыразительными серыми глазами, сидя на корточках неподалеку с такой же щеткой в руках.
— М-м?.. — вопросительно промычала Мирт и торопливо подхватила собственную щетку на случай, если Юна заподозрила ее в отлынивании от работы.
— Ты трешь тот камень уже половину колокола, — безо всякого упрека заметила Юна.
— А, задумалась.
— Можно и отдохнуть немного.
Юна поднялась и потянулась, разминая затекшую спину и руки. Мирт с опаской огляделась: не следит ли кто из старших?
— Отдохнуть?
— Да что ж ты постоянно дергаешься? — улыбнулась Юна. — За небольшой перерыв не накажут. Труд — это молитва. Но и наблюдение за миром — тоже молитва. Господь смотрит нашими глазами, и мы должны показывать Ему не только голый камень.
Чуть помедлив, Мирт тоже разогнула спину и несмело опустилась на каменный парапет рядом с сестрой Юной. Высота здесь была всего в человеческий рост, но все равно казалось, что видно чуть дальше.
— Красиво, правда? И так спокойно, — протянула Юна. — Я и мечтать не могла, что аббатство окажется таким. Будто сам Господь благословил это место. Когда всю жизнь видишь разруху и грязь, то кажется, будто нечто столь величественное принадлежит совсем иному миру.
Монастырь возвышался хмурой молчаливой громадой за их спинами. Щурился множеством узких и темных окон, тянулся серыми островерхими башнями к тучам.
Мирт перевела взгляд на поле, грядки и сад. Крепкий частокол высотой в два человеческих роста тянулся по границе аббатства. А чуть дальше за ним начинались леса, но их уже сложно было разглядеть.
Похоже, они с Юной видели мир по-разному. Мирт снова почувствовала укол тревоги и разочарования в себе: она не умела замечать красоту в мелочах, а значит, пока еще была непростительно далека от божественного благословения.
— Ты всегда мечтала… ну… стать монахиней? — осторожно спросила Мирт.
Среди послушниц не слишком жаловали пустую болтовню и уж тем более разговоры о прошлом. Но Юна не рассердилась, а рассмеялась тихо и грустно:
— Ну, в детстве я хотела стать женой лорда… — А потом она обратила к Мирт серьезное лицо и твердо ответила: — Не монахиней я мечтала стать. Оружием.
Юна снова повернулась к полям, а Мирт удивленно уставилась на нее, рассматривая веснушчатое лицо и короткий ежик соломенных волос. Интересно, это место изменило Юну или же просто дополнило?
— Когда я была ребенком, — снова заговорила Юна, — гайсты как-то преодолели стену вокруг нашего маленького поселения. Частокол был старый и рассохшийся. Не успели заменить на новый — и вот. — Она по-прежнему спокойно смотрела вперед, но голос ее стал глухим. — К утру осталось меньше половины жителей. Гайсты разорвали родителей прямо на моих глазах, а я лишь чудом успела закрыться на чердаке. Провела там несколько дней, прежде чем Истребители нашли меня. Вместе с другими сиротами нас отдали на попечение приюта при Церкви Видящего, и уже оттуда, как только подошел возраст, я отправилась в аббатство Мидфри.
Мирт открыла было рот, собираясь сказать что-нибудь утешительное, но так и не смогла ничего придумать.
— Даже спустя столько лет я помню все. Я сидела на чердаке, беспомощная и напуганная, и слушала, как гайсты пожирают моих родителей, слушала хруст костей и чавканье, истошные вопли людей за окном. И еще эта… эта невыносимая вонь, которая становилась с каждым днем только хуже. — Юна поморщилась, словно даже сейчас чувствовала тот запах. — Я помню оцепенение и непроходящий ни днем, ни ночью ужас, когда боишься даже пальцем шевельнуть, чтобы ненароком не привлечь внимание тварей.
От безмятежности Юны не осталось и следа. Она глубоко вздохнула в попытке успокоиться. Ее обычно невыразительное и такое простое лицо стало жестким.
— И вот, когда я сидела без сна, без еды и воды на душном чердаке в луже собственной мочи и могла только повторять без остановки единственную известную мне молитву, — вот тогда я и поняла, каким должен стать мой путь. Только так я смогу что-то изменить. Послужить оружием в борьбе с темной сутью, которая сгубила столько жизней. И я с радостью отдам свою душу, чтобы защитить людей. Чтобы как можно меньше было таких, как я, детей, которым пришлось увидеть смерть.
Мирт громко сглотнула, пытаясь избавиться от подступившего к горлу кома горечи. Она прежде не задумывалась о том, что сподвигло сестер стать послушницами, почему они так спокойны в ожидании сокровенного ритуала самопожертвования.
Она хотела бы сказать, что понимает. Сказать, что Юна только что помогла ей пойти по пути принятия собственного будущего. Сказать, что благодарна. Но Мирт никогда не умела хорошо говорить, а потому просто выдавила:
— Это… достойная цель.
Юна приподняла уголок рта в слабой полуулыбке.
— Разве же бывает по-другому? Думаю, каждая из сестер пережила нечто подобное. А ты, Мирт, как решила стать монахиней?
Мирт отвела взгляд, сжала пальцами грубую ткань рясы и тихо выдохнула:
— Когда мне было пятнадцать…
***
Когда Мирт было пятнадцать, отец выволок ее из угла, взял за горло и хорошенько приложил затылком о стену. Потом склонился к самому ее лицу и проревел, обдав зловонием выпитого пива и гнилых зубов:
— Мелкая бесполезная дрянь!
Может, сказал что-то еще, но Мирт не слишком четко запоминала такие моменты. Их было предостаточно, они сливались в один, потому что отец каждый раз повторял одно и то же и совершал одни и те же поступки. За встряской обычно следовала крепкая оплеуха, после которой Мирт уже не могла держаться на ногах. Потом он брал ее за шиворот и тащил по грязному полу, спускал с лестницы или запирал в сарае.
Но в тот раз он только зло усмехнулся.
— Даже такая жалкая тварь, как ты, может принести пользу. Пора тебе расплатиться за все эти годы. Болталась на моей шее, как мерзкий ненасытный клещ, который только и делает, что жрет и срет. Все! Я не собираюсь содержать тебя до конца жизни. Веришь в Бога, мелкая дрянь?
Мирт знала о Боге лишь то, что у него серебряный глаз, которым он смотрит на мир с крыши шестиугольного дома, называемого кирхой.
Потом отец сказал, что в Мидфри пришли монахи из аббатства — вербовать детишек на служение Господу. И еще сказал, что родителям, чьи дети станут послушниками, причитается щедрое вознаграждение от Церкви.
— Когда монахи спросят, сама ли ты решила стать послушницей, скажешь, что сама, ясно?
Он снова встряхнул ее за воротник в попытке выбить хоть слово, но Мирт в такие моменты впадала в оцепенение и могла только затравленно хлопать глазами.
— Ясно тебе, а? Отвечай, дрянная девка! — ревел он.
Мирт нашла в себе силы слабо кивнуть.
— Повтори, — прошипела мать над ухом. — Повтори, что ты должна сказать.
Мать вечно выглядела усталой. От ее засаленного передника пахло стряпней и потом. Она постоянно была занята, но непременно находила время, чтобы сказать, какое Мирт ничтожество.
— Ты должна быть благодарной! — сипела мать сорванным голосом. — Ничтожеству вроде тебя такой шанс выпадает нечасто! Или ты чем-то недовольна, а? Да кем тебе вообще светит стать? Очередной грязной шлюхой, продающей тело за кусок хлеба? Скажи спасибо отцу за то, что дает тебе шанс обрести хоть какой-то смысл в твоей никчемной, бесполезной жизни!
— Только попробуй проболтаться хоть кому-нибудь! Только попробуй опозорить семью! Если тебя выкинут из монастыря, — пригрозил отец, — я прирежу тебя, ясно? Как паршивую свинью прирежу!
***
Мирт не могла рассказать Юне правду. Но и солгать не могла, потому что ложь — это грех. Достаточно и того, что она обманула монахов два года назад. Поэтому Мирт произнесла:
— Когда мне было пятнадцать, родители рассказали мне о возможности служить Господу. Так я и оказалась здесь.
— Неужели так просто взяла и решилась? — приподняла светлые брови Юна.
Мирт наконец разжала пальцы, разгладила скомканную рясу и взглянула сестре в глаза.
— В моей жизни прежде не было смысла. Но мне очень хотелось, чтобы он был.
С тех пор Церковь Видящего и правда стала для нее единственным смыслом. Вера заменила пустоту и одиночество, аббатство сделалось домом. Она была благодарна за кров, за пищу и за хорошее отношение, за знания, которые никогда не получила бы, останься в Мидфри с семьей. И ей очень хотелось быть такой же, как сестры. Но она знала, что никогда этого не случится.
Огромная пропасть лежала между ними — девушками, что пришли сюда по собственной воле и рады были отдать тело и душу ради чего-то большего, и самой Мирт, которая делала это из страха.
Ощущение, что она недостойна находиться здесь, никогда не покидало ее. Мирт боялась отца, боялась того, что сделает настоятель, если узнает правду, и боялась смерти. Но считала, что умереть, превратив душу в оружие, не так страшно, как умереть от ржавого отцовского ножа.
Вот только оружием могла стать лишь душа, отданная добровольно.
4
Специальный отряд армии Хавенгура в народе именовали Истребителями. И единственной их задачей было уничтожение гайстов. Некоторые ученые-алхимики утверждали, что уничтожить темную суть невозможно, а можно лишь отделить от тела, перекрыв ей таким образом доступ в материальный мир. Но подобные тонкости обычным людям казались слишком сложными. Так что даже сами Истребители называли свое дело уничтожением. Ну или изгнанием.
Чуть больше ста лет назад в результате нелепой ошибки первые гайсты оказались на свободе. Они быстро разбежались по континенту и принялись порождать себе подобных с ужасающим рвением. Хотя никто вначале не предполагал, что такое вообще возможно, и уж тем более никто не знал как.
Лишь в результате союза, граничащего с богохульством, — объединения церковных сил и знаний алхимиков, — путем множества проб и ошибок удалось создать оружие, способное противостоять гайстам. Отданная добровольно душа священнослужителя, помещенная в меч, наделяла кусок металла почти божественной силой.
Священники видели в этом открытии Божий Промысел и возможность лишний раз доказать миру, что душа истинно верующего вкупе с добродетелью и самопожертвованием обретает великую силу для борьбы со злом. Алхимики же полагали, что все дело в том, что душа противоположна по свойствам темной сути.
Сотни священнослужителей (которых и так поубавилось после запечатывания кар) жертвовали души для создания особых, святых клинков. По всему континенту, как грибы после дождя, росли монастыри
...
