Читать бесплатно онлайн книгу автора  Дар Прозерпины. Дневники комиссара ЧК Якова Брона

Алексей Жаворонков

Оглавление

Предисловие автора к читателю

Книга, которую вы держите в руках, не стремится строго следовать исторической канве — это художественный вымысел, частично основанный на реальных фактах из деятельности ЧК, частично — на сюжетах мировых сказок. Поэтому не стоит воспринимать этот ироничный триллер как источник сенсационных разоблачений или повод для эмоциональных, идеологических и религиозных травм.

История родной страны 1920-х годов долгое время была чрезмерно политизирована — сначала советской, затем антисоветской пропагандой. Это неудивительно: слишком масштабные, тектонические события сотрясали в то время и Советскую Россию, и весь мир. Работа ЧК то превозносилась, то демонизировалась. В этой книге предпринята попытка взглянуть на происходившее под другим углом.

Цель книги — не раскрытие политических интриг эпохи, а исследование внутреннего мира людей: что ими двигало, как менялось их сознание, каким образом новые прогрессивные идеи сталкивались с архаичным религиозным мировоззрением — и почему их победа оказалась неполной. А так как главный герой — комиссар ВЧК, по уши погруженный в хтонический, оккультный преступный мир революционного Петрограда, то недостатка в экшене здесь не будет.

Автор берёт на себя смелость взглянуть на одиссею героя с позиции ближайшего будущего, поэтому детективная линия органично переплетается с фантастической. На поставленные вопросы: этики прогресса, цены бессмертия и извечного конфликта разума и веры — ответов эта книга не даёт. Как, впрочем, и любая другая.

Взгляды героя могут не совпадать с убеждениями автора — и наоборот. Приятного чтения.

Пролог

Призрачное эхо очередного револьверного выстрела, хлёстко перекатывалось по стенам домов, окружавших огромную площадь, когда на её брусчатку из-под широкой арки вышел человек в военной шинели нараспашку. Он шёл, лихо заломив чёрную кепку на ухо, праздной походкой городского пижона. Одна его рука покоилась в просторном кармане распахнутой шинели, во второй он держал большое краснобокое яблоко, от которого с хрустом откусывал внушительные куски. Яблоко шипело соком, а человек скучающе посматривал по сторонам. Но не успел он сделать и трёх десятков шагов, как вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Ощущение было до того сильно щекочущим, что он остановился и медленно оглянулся. Ничего и никого особенного подозрительного он не заметил, но, решив развеять неприятное ощущение, — обернулся на каблуках кругом, внимательно разглядывая всё, что попадало в поле его зрения, и даже посмотрел в чёрное осеннее небо. Там он на пару секунд задержал взгляд, но, тут же с сомнением покачав головой, продолжил свой путь. Одно он знал наверняка — за ним кто-то следит.

Вообще не сложно привлечь чьё-либо внимание посреди Дворцовой площади Петрограда, особенно вечером, когда она полна народом, а мужчина шел по самому её центру. Вокруг него шастали прохожие и разночинцы, вдалеке солдаты, выстроившись цепью, оттесняли от стен Зимнего зевак, ломовик вёз полную фуру то ли раненых, то ли пьяных матросиков вперемешку с какими-то узлами и бытовым скарбом, за оцеплением визжали на разные октавы бабы в пёстрых платках, сновали патрули, бегали какие-то выцветшие собаки и даже репортёры с треногами, а дальше, за высоченным Александрийским столпом, расположилась казачья армейская рота. Вокруг было вполне себе людно и шумно: со всех сторон доносились крики, ржание, лязг, смех, хлопки, брань, в общем, всё напоминало рынок выходного дня, только вдалеке ещё и постреливали, то ли из револьверов, то ли из винтовок.

Так что при желании нашлась бы пара дюжин любопытных пар глаз, чтобы обратить внимание на шагающего военного. Он дошёл до одного из фонарей Александровской колонны, к которому была привязана полковая пегая лошадь, и остановился прикурить. Затянулся, похлопал лошадь по крупу и выпустил дым в небо. Человеку на вид было около тридцати лет, роста он был немногим выше среднего, строен. На обветренном лице правильной формы — были необычные для брюнета ярко-синие глаза, а тонкие чёрные усы уже начали скрываться за пятидневной щетиной. Он снял кепку и ещё раз огляделся по сторонам; в итоге задрал голову и уставился ангелу на другом конце Столпа прямо в гранитное лицо.

«Уж не ты ли шпионишь, болван?» — с сомнением поинтересовался он и, наглядевшись на ангельский лик, опустил взгляд на толпу, собравшуюся на площади, — «Может, кто из вас, черти любопытные, мне затылок буравит? Нет, не вы. Тут кто-то другой… Чёрт, кто же пялится?»

Решив дальше не выяснять необъяснимое, он обошёл Столп, подножие которого временно превратили в коновязь с кормушками для лошадей, и в следующий раз хлопнул уже не по конскому крупу, а по суконному плечу солдата в папахе. Тот беззлобно обернулся и ощерился.

— Ну, что у вас тут творится, милый? — спросил человек, — штурм Зимнего?

— Не, вашбродь! Какой там? Сорванцов да бандитов ловим, дело-то знамо — пустяшное.

— А что сорванцы натворили-то?

— Да пустяки, вашбродь! Вон домик красный видишь? Там, где царица с царём и с Гришкой втроём жили, стал-быть. Так они там на часах солдатика убили, двух захватили, обворовали, да решили дальше к царю лезть, за его этими… царскими реалиями, во! А мы их тута прижали и теперь, стал-быть, они из окон-то палять, но достать не могут, ибо капитан — голова! Тут нас поставил, во как!

Абсолютно ничего нельзя было понять в этой абракадабре, кто кого убил-обворовал, и человек ещё раз хлопнул солдата по пыльному плечу, скормил огрызок яблока лошади и пошёл искать более осведомлённого собеседника. Им оказался казачий есаул в чёрной папахе со звездой такого размера, что её можно было бы повесить на бронепоезд. Человек подошёл к есаулу вплотную сзади и громким шёпотом произнёс тому в затылок:

— Привет, майор. ЧК вызывали?

Есаул подпрыгнул, развернулся и, схватив шашку за оголовье, уставил на шутника злобно-удивлённое лицо с благообразными усами.

— Какого дьявола?!

— Не сердись, майор. Свои. Комиссар ЧК — Яков Брон. Давай поскорее познакомимся и дай мне экспозицию.

— Чего дать?

— Что у вас тут происходит?

— А… — Есаул недовольно пожал протянутую руку. Во-первых, он не любил, когда его, есаула, называют по-новому — майором, а во-вторых, когда подкрадываются со спины. Он сурово пожал не менее суровую кисть, но улыбка комиссара и его почти детские, васильковые глаза обезоруживали, и есаул произнёс, сохраняя, однако начальственный тон:

— Майо… тьфу чёрт, есаул Северов Николай Николаевич, командир казачьего полка Петроградского гарнизона 8-й кавалерийской дивизии. Подняты по тревоге; привёл с собой двадцать сабель. А вы? Один?

Брон уловил язвительную нотку в вопросе, но ещё простодушнее улыбнулся и ответил:

— А сколько нужно? Тут и одного чересчур. Здесь скоро будет будущий музей Революции, потому и пришёл… да и Гороховая рядом. Ну, что у вас тут?

— Ну, в целом, всю картину можно наблюдать отсюда, рассказать нужно только подробности. Вооружённая банда неподалёку грабанула лавку старого менялы, убив его самого. Однако бандиты были вспугнуты моим патрулём и бросились в эту сторону. Какой-то болван крикнул, что в подвалах Зимнего ещё осталось вино, и вся эта сволота, убив ещё и солдата на воротах и, видимо, пленив ещё двоих, вломилась на второй этаж и забаррикадировалась там. Вон, видите, порой высовываются, палят из наганов и кидают вниз пустые бутылки.

— Значит, это не миф, и вино и впрямь осталось?

— Пёс его знает, — есаул пожал плечами и продолжил:

— Короче, как я и доложил: ворота и двери они завалили мебелями, где-то раздобыли «Максим», высадили им окно, но очередей пока не давали. Мои говорят, что пулемёт, мол, экспонат, но проверять не хочется. Сами бандиты вооружены в основном револьверами, наганами, ножами. Одеты преимущественно в военную форму различных видов и родов войск. Их предводитель — вон тот детина во «врангелевке» и белом офицерском кителе. Всего их человек семь-восемь. Расхристанная банда — рвань и дезертиры. Все бывшие солдаты, «дети войны».

— А мы с вами, есаул? Не «дети войны»? — заметил Брон.

— С упрёком не согласен. — Северов зашевелил усами, как обиженный морж. — Я хоть и в боях с четырнадцатого года, но, вином упившись, в музеях баб в плен не беру. В центре города тем более.

— Вы сказали — баб? Ах да, музейная работница…

Есаул потупился и скислил лицо, словно откусил лимон, как бы говоря, что тут не всё так просто.

— Оно, конечно, Юлия Борисовна не просто музейный смотритель. Она специалист, реставратор, художник. Художница. Выставку сейчас ведёт, «Заупокойная жизнь Древнего Египта». Фараоны такие, знаете?

— Это я как раз знаю. Не знаю только, почему вы их всех до сих пор не взяли? Вон пара шалопаев торчит на балконе. Пристрелить можно хоть отсюда. В здании есть ваши люди?

— Да, два секрета по пять бойцов, пробираются: один с набережной, другой с соседнего Эрмитажа. А стрелять мы пока не можем, нельзя.

— Отчего? Саркофаг попортим?

— Юлия Борисовна привела в зал группу детей. За полчаса до нападения.

Брон перестал улыбаться, и они вместе с есаулом одновременно повернулись и посмотрели на кирпично-красный Зимний, в котором горело лишь несколько окон второго этажа, как раз над Посольскими воротами.

— Сколько? — глухо спросил комиссар.

— Двадцать семь человек. Почитай все девицы, лицеистки.

Брон ещё раз испытал неприятное чувство, что за ним пристально кто-то следит. Он оглянулся и почесал затылок.

— Это резко меняет дело. Чёрт, грустная история. А это кто там скачет на жеребце прямо под балконами?

— А, это Васька, стервец. Парламентёр-переговорщик. Решили, пока наши по коридорам ползут, он хоть как-то их за языки попридержит.

Напротив вычурных Посольских ворот, с которых давно посбивали геральдических орлов, было и так полно солдат, в основном это были спешившиеся казаки Северова и солдаты гарнизона вперемешку с милицией, которая неутомимо разгоняла зевак, в основном, мальчишек. Но все они образовывали как бы полукруг перед багровой стеной Зимнего. И в центре этой полуарены на вороном жеребце гарцевал казак в чёрной бурке и без папахи, который был занят тем, что переругивался с засевшими во дворце бандитами

— Эй, босота! Выныривай-как по-хорошему! Вам пока только каторга светит. Ну а командиру вашему — расстреляние, за пролитую кровь, уж извините! — «утешал» бандитов всадник-Васька.

— Наш командир сам кого хош расстрелять может! — проорали с балкона, и на брусчатку грохнулась бутылка, — у нас тута народу с избытком, можно и пострелять!

— Тогда смотрите так. Я вам катер, подлецам, под парами, прям тут же на Неве. И валите на нём к чёртовой бабушке, куда хотите. А баб оставьте.

— Катера мало, потонем. Трал гони к набережной!

— Будет трал! — не моргнув, соврал Васька.

— Торги, транспорт? Это что-то новенькое, — сказал Брон есаулу. Тот удивлённо кивнул.

В это время на балконе показался один из бандитов, ведя перед собой девицу примерно шестнадцати годов, схватив её за косу. Девица тонко визжала и, казалось, была при смерти от ужаса.

— Не берите больший грех на душу! — прокричал Васька. — Отпустите баб с дитями!

— А, понравилась тебе девчушка? Скинуть?

И негодяй перегнул несчастную через перила балкона. Второй его подельник целился в Ваську сразу с двух наганов. Девица пронзительно завизжала. Васька тронул коня. Бандит выстрелил, но, видимо, не целился, и пули щёлкнули по камням вдалеке от всадника.

— Не, эту не отдам. Себе оставлю, — продолжал глумиться бандит, затащив орущую девицу обратно.

— Я тебя, как офицер, — лично повешу на этом балконе, сволота! — пообещал Васька.

— А ты какой офицер? — поинтересовался главарь бандитов, показавшись на балконе. — Красный или белый?

— А я и там, и там служил. И не тебе, морда, об этом спрашивать!

— Красно-белый, в общем. Как матрац! Кто хочет, тот и пользует.

Банда наверху заржала, а Васька покраснел, выхватил револьвер, но стрелять не стал.

— Патроны кончились? — посочувствовал атаман. — Отсыпать?

И швырнул вниз горсть монет вперемешку с гильзами, под ноги Васькиного коня.

— Ка-а-а мне! — заорал Васька, и с десяток человек бросилось к его коню. Атаман даже не шелохнулся, только вытащил из широченного кармана галифе динамитную шашку и поджёг фитиль.

— Вона вас сколько набегло. Кому в руки кинуть-то?

И заржал. Солдаты внизу разбежались по прежним позициям, один насупленный Васька остался на месте, а на балкон к атаману и бандиту с двумя наганами вывалило ещё пять человек. Атаман пальцами притушил фитиль.

— И как ты с такими зайцами собрался волков-то ловить, краснопёрый казачок? Увидели шутиху, и бежать?

Теперь уже гоготала вся банда. Сквернословила, палила из револьверов и кидала в солдат всякий сор. Атаман, видимо, почувствовав кураж, вновь зажёг фитиль:

— Так куда мне шашечку кинуть-то, а, служивый? Тебе под ноги? А может, туда?

И он указал на распахнутую дверь к залу, где, судя по всему, и содержались пленницы.

— Давай, выбирай. Ты или девки? Только не вздумай отъехать, а то точно баб рвану. Но токмо это твоя вина будет.

Васька слез с коня, солдаты внизу зашумели, бабы за оцеплением запричитали, бандиты заржали, атаман снова затушил фитиль, в ожидании, когда все действующие лица займут свои позиции.

— Есаул! Винтарь есть под рукой? — быстро обернулся Брон.

Северов снял с плеча рядом стоящего солдата «мосинку» и протянул комиссару. Тот быстро проверил затвор и обойму.

— У вас с группами, что лезут с боков, сигнал какой предусмотрен?

— Да, свисток особый.

— Молодцы. После моего сигнала свистите в свои свистки. Ну-ка, подставь плечо.

Брон развернул есаула спиной к себе, положил ему ствол «трёхлинейки» на плечо, взвёл затвор и сказал:

— Стой ровно, дыши тихо.

И прицелился.

— Далековато, товарищ комиссар… — попробовал предупредить есаул.

— Заткнись, Коля! И замри.

Атаман на балконе в третий раз взял в руку динамитную шашку. Васька, бледный как бумага, стоял внизу, коня его увели сердобольные сослуживцы. Вся банда перегнулась через перила балкона в ожидании представления. Атаман поджёг фитиль и, чуть выждав, чтобы тот прогорел побольше и у Васьки внизу совсем не осталось бы времени, отвёл руку и бросил страшный свой сувенир. Толпа ахнула, Васька вытянул руки, есаул зажмурился. Брон выстрелил.

Ярчайшая вспышка и облако белого огня охватило балкон и людей, стоящих на нём. Хлопнуло и тут же попёр чёрно-белый дым. Зазвенели, посыпались стёкла, и Васька прикрыл голову руками от их безжалостного дождя. А над ним, истошно и нечеловечески страшно заорали люди, в клубах дыма и огня над Посольскими воротами. Площадь замерла, в ужасе глядя на копошение воющих горящих тел на балкончике. Понёсся запах пороха, горящей плоти и жжёных тряпок. А к ногам Васьки упал обгорелый труп без головы. Только по когда-то белому кителю Васька опознал в нём атамана.

Комиссар убрал ещё дымящийся ствол «мосинки» с плеча есаула и вернул ему со словами:

— Держи, майор. Добрая винтовка, смазывай чаще.

Есаул недоверчиво посмотрел на Брона, как будто видел впервые. Тот уже прикуривал, глядя на есаула из-за табачной завесы своими дьявольски-синими глазами.

— Тут метров сто пятьдесят, не меньше…

— Угу. Ты знаешь, есаул, в Царицыне я убил одного штабиста генерала Краснова с пятисот метров. С первого выстрела. Был сильный боковой ветер и январь, кажется. Мало кто по нашу сторону фронта может повторить такое. А тут, в штиль, и не попасть в такой ерундовый предмет.

И Брон пальцами изобразил динамитную шашку.

— Комиссар?

— Да, есаул.

— Ты — страшный человек.

Яков Брон рассмеялся. Только теперь есаул понял, точнее, услышал, мертвящий холод в этом, казалось бы, дружеском смехе. Человек так не веселится. Ему стало не по себе от несоответствия образа и действий своего нового знакомого.

— Детей не трогать — это железная догма. Ну, и то, что я не дал взорвать твоего дурня там, внизу, — пусть спасибо скажет. Ну, бывай, червонное казачество. Если что, ты знаешь, где меня найти. Рапорт пришлю.

Примерно через час комиссар Брон покидал место происшествия, выполнив все необходимые формальности. Из бандитов в живых осталось трое, из заложниц же ни одна не пострадала, если не считать внушительного количества обмороков. Ошарашенных девиц сейчас как раз выводили из Зимнего, туда, к оцеплению, где уже вовсю голосили родные, близкие, а также прочие зеваки. Одна из бабок крестила всех проходящих и целовала руки казакам и солдатам. Брон тоже попал под «крещение», но рук себе целовать не дал. Сзади комиссара вели двух лицеисток с лицами бледно-зелёного оттенка, и бабка вцепилась в них насмерть. Это были, судя по всему, её внучки.

— Христос помог сегодня нашим ангелицам! — заголосила она. — Уберёг и защитил!

— Вообще-то солдаты, мать, — вставил Брон, который застрял в толчее, — ну и я немного. Христа мы тут не встречали.

Бабка насупилась, как атакующий вепрь.

— А кто ж вам-то помог, как не Христос-вседержитель? Его воля вокруг. Или где Иисус по-твоему?

— Погиб в Палестине от рук римских оккупантов. Две тысячи лет уж минуло, опомнись, мать.

Бабка неистово перекрестилась и, схватив своих заплаканных курсисток-лицеисток, засеменила к Адмиралтейству.

Брон выбрался из толпы, потянулся, скрипнул ремнями и уставился на кусок ночного неба между фонарями Столпа. Снова почувствовал на себе взгляд. Но теперь и увидел. В свете фонаря появилась еле заметная глазу почти прозрачная точка. Она совершала осмысленные движения, то есть не была поднятой ветром пылинкой. Не была и насекомым, откуда бы им взяться в середине осени? Она чуть отъехала в сторону, качнулась и ушла вверх, в черноту. Брон поскрёб пальцем висок и, подняв ворот шинели, вновь ушёл под арку, в сторону Невского проспекта. Заканчивалось первое воскресенье октября 1919-го года.

Асуры I. — Сражаясь по правилам, многого не достигнешь.

— Останови, останови! Во-о-он того хочу поближе! — Пашка так резко потянулся вытянутой рукой к монитору, что чуть не опрокинул стаканчики с кофе, — да останови же!

Но камера уже зависла довольно высоко над Дворцовой площадью, и фигурки людей растеряли индивидуальность. Больше половины огромного монитора занимала крылатая спина ангела с Александрийского столпа.

— Да не голоси ты! Сейчас опустимся. — Андрей неодобрительно посмотрел на порывистого друга и однокурсника и передвинул поднос с напитками из зоны опасной близости к новенькой игровой консоли, — который? Есаул? Или тот всадник, как его… Васька, кажется?

— Да какой, нафиг, Васька? Тот, который только что в камеру смотрел. В кепке с усами.

Андрей вытаращил глаза и повёл объектив вниз, на уже удаляющуюся, курящую фигуру.

— Вот этот, что ли? Да ты с ума сошёл! Комитетчик? Это который на балконе только что людей пожёг? Ты им хочешь погонять?

— Во-первых, не людей, а бандитов. Во-вторых, мы уже вторую неделю ищем мне персонажа. Все, о ком есть хоть какое-то упоминание в литературе, или кто хоть как-то засветился в Вики — давно заняты. Некоторые на несколько семестров вперёд. Я, честно говоря, уже упарился шарить по годам и событиям. А это вроде ничего… бравый. И не занят, я вижу.

— Тебе его препод не согласует, даже не пытайся. Это ж ЧК! Ты видел, что он творит?

— С преподом сам как-нибудь договорюсь, — упёрся Пашка, — давай, пробей мне этого.

— Ну ладно, допустим, что ты приболтаешь Бориса Алексеевича и он тебе согласует этого типа. — Андрей сделал страшные глаза и указал пальцем на фигуру в мониторе, — но курсовая по чекисту? На гуманитарном факультете? Это… как сказать…. Кир, подскажи?

— Зашквар! — подсказала нарочито хриплым голосом длинноногая девушка в чёрном и с сиреневым каре, названная Кирой, третья участница данной сцены.

— Можно подумать, что мало кто у нас прям сейчас ведёт НКВДшников? А кто-то и ССовцев. Не переживай за мою психику, справлюсь. Ищи мне этого, — Пашка был непреклонен.

Андрей сделал страдальческое лицо и взглянул на Киру, как бы призывая её в союзники, но та рылась в смартфоне.

— Паш, ну ты не сравнивай! Там по специальным, индивидуальным проектам, третий-четвёртый курсы. Ребята работают с преподавателями. Психолог, ограниченное время асура. Всё под наблюдение, короче. А ты хочешь на полгода в свободное плавание уйти в подвалы ЧК? Тебя, мягко сказать, не поймут.

Андрей постучал пальцем по виску. Пашка развёл руками и кивнул на экран, предлагая всё-таки продолжить. Андрей со свистом выдохнул, но, тем не менее, полез в базу искать данные на персонажа, выбранного Павлом, продолжая говорить:

— Смотри, Пашка, года не прошло, как вышел «Хронос V». Открылся огромный кластер про всё, что связано со Второй Мировой. Все сроки секретности закончились, и к 110-летию Победы вышел пятый «Хронос». Это же неисчерпаемая тема! Персонажей сколько, характеров, возможностей! Миллионы! И все, пихая друг друга локтями, помчались в эту тему, столбить места и аватаров. И сколько ещё осталось, ты представь? Шесть лет интриг, боёв, чудовищных преступлений и невероятного героизма. Личностей сколько! Достоевский с Чеховым курят в коридоре. А ты чего? Что тебя так тянет в Гражданскую-то? Тема же истоптанная?

— Неохота пихаться вместе со всеми, Андрюх. И ни фига она не истоптанная, обывательщина какая-то. Дайте мне сделать, как я сам того хочу, а не то, что «рекомендовано» программой. К тому же у меня есть теория. Что 1945-й напрямую вытекает из 1917-го. Сцепка, понимаешь. Вот и хочу посмотреть, что за люди там были, характеры, как ты говоришь, судьбы, идеи.

— 1917 конкретно у нас закрыт для массового пользователя, — напомнил Андрей, — ну, если, конечно, пиратскую версию… но она в вузе не прокатит. А твой усач, скорее всего, до Войны не дожил, как и большинство чекистов того времени…

— Вот и выясним. Не отвлекайся. Есть инфа?

Андрей постучал по клавишам.

— Да не особо много. По первым ссылкам это сама Вики и куча сайтов, её дублирующих. Что здесь… итак — Яков Брон, революционер-большевик, сотрудник ПЧК с марта 1918 года. Всё, более ничего. Остальные сайты, как правило, копируют эту скудную инфу. Так, неси своего Якова смело к преподу, про него ни черта неизвестно.

— Погодите! — подняла палец Кира, вынырнув из смартфона, — смотрите, что я нашла, читаю — «Яков Брон — один из магистров тайного ордена новых розенкрейцеров, созданного на базе питерского ЧК лично самим Ф. Э. Дзержинским, перед отбытием последнего в Москву. Орден имел ярко выраженные оккультные корни, занимался выявлением и уничтожением ведьм, колдунов и священников, а также любых еретиков, противников советской власти. Питерская ложа ордена под предводительством Якова Брона практиковала мистические ритуалы жертвоприношений, разгромив для этого масонскую ложу Санкт-Петербурга, созданную Великим Князем Сергеем Александровичем…» Уф-ф! Как вам?

Андрей и Пашка повернулись к Кире.

— Где ты откопала эту «желтизну»? — спросил Пашка.

— Газета «Спид-Инфо» за 1996 год. Статья называется «Оккультисты из ЧК на службе у Ленина».

Андрей демонстративно похлопал в ладоши и засмеялся:

— Отлично! Вот с этим и иди к преподу. Скажи, я великого магистра нашёл около Зимнего в 1919 году. Курит махорку. Разрешите взять в работу? Тянет на диссертацию.

Пашка весело пихнул друга кулаком в плечо. Андрей от неожиданности ойкнул.

— Ай! Ты чего?

— А ты не соображаешь? Тот, кто написал в газетёнке эту бредятину полвека назад, где-то взял эту фамилию? Откуда-то уши растут у этой информации? «Хроноса» и возможности заглянуть в прошлое в реальном времени ещё в помине не было. Да и интернет, мне кажется, только-только зарождался у нас в стране. Не думаю, что этот пасквилянт сидел в архивах КГБ-ФСБ. Откуда-то из общего для того времени доступа он вытащил моего Якова. Понять бы, откуда. Может, в даркнете пошарить? Кир?

— Уже смотрю, — ответила девушка, быстро, пальцами двух рук перебирая по экрану смартфона. Приятели в ожидании откинулись в креслах и уставились в монитор. Там плыли улицы послереволюционного Петрограда, шли люди, ездили извозчики, проезжали редкие грузовые авто. Андрюхин асур летел примерно на уровне третьих этажей зданий по Невскому проспекту в сторону площади Восстания.

Асур (а точнее Автономное Устройство Слежения и Разведки, в Сети прозванное асуром) — единственный предмет, который можно протащить сквозь Экран Времени. Пашка завидовал белой завистью Андрею, потому что у того был свой личный асур, не казённый, не прокатный, не как у большинства студентов. Родители буквально недавно подарили своему отпрыску Андрюше Чеховскому, студенту первого курса МГУ, новую игровую консоль, с мощнейшим движком, куда он тут же установил вышедший сравнительно недавно «Хронос V» — новое, расширенное приложение для историков и интересующихся историей, позволяющее обращаться к Экрану Времени и работать в любой «открытой» эпохе. Пятая версия «Хроноса» как раз открывала последнюю разрешённую для массового пользователя эпоху Второй Мировой Войны, с 1939 года по конец 1946-го. Там дальше после Нюрнберга начиналась свистопляска с Холодной Войной, и мировые правительства не торопились открывать карты. Но доступ к ВМВ всё-таки выкинули на рынок по вменяемой цене. В сравнении с отцом всех хроносов — «Хроносом I», который стоил как завод по выплавке чугунных мостов, «Хронос V» был относительно бюджетным. Но Пашка, например, себе его позволить не мог, и потому они вместе с сокурсницей Кирой «подсасывались» к Андрюхиной проге и использовали прокатных асуров.

Асур — это, по сути, наноробот, почти невидимый глазу, меньше мошки, с полным набором измерительных приборов, движком и корпусом невероятной прочности. Он, как явление, появился сразу после открытия учёными эффекта Экрана Времени. То есть когда люди изобрели наконец не саму Машину Времени, в её расхожем понимании, а лишь возможность увидеть ту или иную эпоху с экрана своего компьютера или телефона, точно так же как смотрели до того прямые репортажи из любой точки света. Законы квантовой физики, с которыми Пашка не особо дружил, как он слышал, оставляли какую-то крохотную погрешность для проникновения из нашего времени в любое другое ничтожных нанограмм, и в этом были незыблемы.

Потому и был изобретён асур — для дистанционного внедрения в любое нужное время, в любой точке мира. Для начала — в качестве маяков для археологов. А потом уже и в виде управляемого робота. Чтобы не бегать в специальных громоздких очках по интересующим географическим точкам и объектам, что хлопотно, а сидя дома отправить асура в начало 19-го века на высоты Аустерлица, посадить его на треуголку Наполеона, или на тот предмет, служивший ему шляпой, и насладиться битвой в реальном времени.

Понятное дело, что изобретением тут же, как водится, заинтересовались военные, взяли Экран Времени под свой контроль и уточнили у учёных — точно ли нельзя протащить в прошлое что-нибудь более внушительное? Те ответили, что — нет.

«А если переместить в прошлое несколько миллионов нанороботов, и из них в свою очередь собрать что-нибудь внушительное?» — продолжало допытываться военное ведомство.

«Зачем?» — поинтересовалась научная братия.

«А мало ли,» — мудро ответили военные. Тогда им объяснили, что приволоките вы туда хоть роту морпехов, хоть Царь-бомбу, и устройте хоть сотню Варфоломеевских ночей, в настоящем не изменится ничего абсолютно. Потому что история — это уже свершившийся факт, и любые изменения в прошлом будут неизменно приводить к одному и тому же результату — сегодняшнему дню в его неповторимости. «Эффект бабочки» так и останется красивой теорией, а Брэдбери — прекрасным писателем. Но законы физики неумолимы.

После чего военные охладели к изобретению и отдали его на откуп корпорациям с сохранением своих 49% акций, а научно-исследовательским институтам подарили туда доступ безвозмездно. И закрыли ближайшие к настоящему периоды времени, представляющие, по их мнению, государственную тайну. Понятно, что нет ничего такого, никакой запретной информации, которую можно было бы утаить в середине двадцать первого века, и «закрытые» временные периоды можно-таки наблюдать, но это не только слегка противозаконно, но и стоит внушительных денег. Все же остальные эпохи можно с лёгкостью увидеть и даже виртуально там побывать, будучи учёного звания или просто с интересом и при деньгах. Так возник временной туризм. А когда это стало настолько массово, что сбило цены, асуров стали выпускать в промышленных масштабах. Теперь почти любой студент исторического факультета мог отправить прокатного асура в нужное время, увидеть интересующее его явление воочию и садиться за дипломную работу.

Вот и сейчас они втроём — Андрей Чеховской, Пашка Кимов и Шакира Григорян — сидели в Андрюхиной комнате и смотрели, как хозяин закладывает именным асуром пируэты, летя за Пашкиным объектом — чекистом Яковом Броном. Андрюха умышленно не опускался тому на одежду, чтобы полюбоваться красотами Петрограда 1919 года.

— Мы сейчас выясним — кто это, а дальше сам. Из дома подрубишься и будешь его юзать. Если на кафедре, конечно, согласуют.

— Согласуют. Ты метку поставь, чтоб он не потерялся, и в базу закинь, как узнаем, как его на самом деле…

— Нашла! — звонко крикнула Кира, — нашла, откуда ноги растут у той статьи. Слушайте! Был в 90-е годы прошлого века такой фрик Евгений Дождливый, якобы бывший комитетчик, но, скорее всего, простой аппаратчик. Так вот, он накропал внушительное количество «разоблачительной» литературы типа «Главная тайна часовни Лубянки» или «Чем был заряжен протез Берии». Ширпотреб. И торговал этим фуфлом на Арбате. Ну, потому что — а где ещё? Была там и одна брошюрка под названием «Оргия питерских вампиров»

— 18+ он тоже строчил?

— Погодь! Там ниже мелким шрифтом — «Последнее дело Якова Брона» Сечёте?

— Сечём. Значит, были и первые. А достать можно? В Сети есть?

— Есть кое-что получше. У него была куча кассет VHS с документалками. Он реально сам ходил по хатам и учреждениям. Ездил по городам. Так вот, одна называется — «Записи о Якове Броне». Так что не такой уж серый тип тебе попался. Тут видосы есть, могу скинуть.

— Давай, конечно! Андрюх, выведи на экран.

Андрей зевнул и посмотрел на часы и на пустой стакан из-под кофе.

— Может, вы дома, а?

— Ну давай хоть начало глянем, Нюнь? — упросила Кира.

Андрей получил ссылку и вывел на экран страшного качества видео, где, сидя за столом, вещал некий свиноподобный тип в крохотных очках. Это, видимо, и был Женя Дождливый, единственный в мире специалист по Якову Брону из далёких 90-х годов. Дядька на экране что-то долго объяснял, показывал какие-то карты и зачитывал цифры. Было невыносимо скучно.

— Тут меню нет? — спросила Кира.

— Это оцифрованная видеокассета. Там цикличная запись, меню быть не может, — ответил эрудированный Андрей, а Пашка попросил не трепаться.

И вот на 11-й минуте ведущий наконец-то выдал:

«Немало операций вела ПЧК в 19-м году нашего столетия. Тут и ликвидированные боевые отряды анархистов, и разгромленная организация правых эсеров, и борьба с контрабандой и спекуляцией, операции „Трест“ и „Синдикат“. Дела громкие и заметные. Но одно всё же стоит особняком от прочих. И поражает оно, в первую очередь, своей чудовищной, нечеловеческой жестокостью, ничего общего не имеющего с уголовщиной того времени. Мы для краткости и простоты назвали это дело — „Изба из леденцов“. В документах ПЧК оно фигурирует под другим названием. Дело, повторюсь, странное, таинственное и повествует о пропавших детях одного из питерских уездов. И неудивительно, что возглавить данную операцию поручили той самой „тёмной лошадке“ петроградского ЧК — Якову Брону, до сих пор ничем особо не выделявшемуся из прочей массы птенцов гнезда Урицкого. С этой операции и началась эта полная мрака, мистики и чертовщины карьера самого известного оккультного комиссара петроградской чрезвычайной комиссии. И дело это — его дебют — поручили ему как раз в середине сентября 1919 года. Известно только, что 14 сентября он в составе ещё двух конных срочно покинул Петроград и выдвинулся на север, к ладожским болотам, в сторону Раздолья и Сосново. Что уж он там делал и чего насмотрелся — неизвестно, но, вернувшись через неделю, не моргнув глазом, устроил известный инцидент на ступенях Зимнего с сожжением людей. Некто Чарный писал в своих протоколах, мол, накрыли там банду монархистов. Но мы не будем верить сухим чекистским протоколам и попробуем догадаться, что такого…»

— Андрюха! Вырубай этого мордатого, он сейчас наговорит тут. Дата и место у нас есть! Давай отследим и сами посмотрим, а?

Андрей закатил глаза и устало вздохнул. Его самого зацепили за живое бульварные словечки «оккультный» и «мистический», но не хотелось так рано сдаваться однокурсникам. А то сядут потом на шею…

— Ну давай, Андрюх? С чем мне завтра к преподу идти? Так хоть фигура какая будет, с биографией. И дело вроде как не последнее. Ну давай, раз уж начали, а?

Андрей обречённо посмотрел на Пашку, потом перевёл взгляд на Киру. Та мелко закивала головой. Он набрал на экране нужные координаты и число — 14 сентября 1919 года.

— Впутываете вы меня в какой-то мрачный блудняк, — пробубнил он, и щёлкнул клавишей «Enter». Появилась заставка «Хронос V» из стильных металлических букв и медленно исчезла.

Изба из леденцов

I.

В лесу заметно потемнело, и редко стоящие, высоченные как мачты деревья, отбрасывали длинные, узкие тени в пожарище заходящего солнца. Редколесье с его каменистыми распадками заканчивалось, и начиналась тёмная стена чащобы. В чаще было тихо; только ветер шумел верхушками деревьев. По лесу шли двое детей с корзинками и палочками в руках. Девочка лет десяти и чуть младше её мальчик. Сестра и брат. Мальчик хныкал и жаловался на голод. В плетёнках у них, вперемешку с ягодами, лежали редкие грибы, и весь этот лесной сбор едва покрывал дно корзинок.

— Здесь уже всё оборвали до нас, ещё с утра, — гундосил мальчик. — Давай возвращаться, темнеет.

— С пустыми животами опять спать ложиться? Так хоть мамка каши с грибами сварит. Пойдём туда, дальше. Там овражек начинается, там поглядим.

— Так туда никто из наших-то и не ходит. — Мальчик опасливо посмотрел на чёрную стену леса и уходящую тропинку вглубь и как будто вниз чащи. Там начинался овраг и, петляя, растворялся в темноте.

— Братья Фомичёвы оттуда вёдра таскают — напомнила девочка. — Пошли, трус.

— Братьям по шешнадцати годов, — парировал мальчик.

Дети углубились в лес и пошли по дну оврага. Уже начали вовсю трещать сверчки, а где-то в вышине резал слух вороний крик и скрипели стволы деревьев. Мальчик пугливо оглядывался, а девочка разгребала палкой мёртвую листву и оглядывала берега оврага, который расширялся и уходил всё ниже в чащу.

Вот под деревом блеснула смолянистая коричневая шляпка. Девочка подбежала, разгребла листву. Там росла целая семья боровиков.

— Я нашла! — крикнула она мальчику. — Вон там дальше, Ванька, глянь. Вон, под осиной!

Мальчик, названный Ванькой, добежал до соседней купы деревьев, присвистнул и начал увлечённо срезать грибы крохотным перочинным ножиком — счастливой находкой этого лета. Они спускались всё ниже и ниже, темнело, но хорошо были видны большие масляные шляпки и толстые мясистые ножки грибов. Грибная лощина так увлекла детей, что, когда они набрали уже полные корзинки с верхом, на лес опустилась кромешная тьма. Грибной пыл поутих, и дети в ужасе оглянулись. Они не помнили, откуда пришли и в какой стороне дом. И не понимали, что теперь делать дальше.

— Маш, куда теперь? — захныкал Ванька. — Мы же оттуда пришли, вроде?

Сестра кивнула, взяла брата за руку и повела, утешая, как могла, вверх по склону оврага. Они поминутно натыкались на стволы деревьев, ветки больно били по телу, а колючий кустарник царапал ноги. Но, наконец, они вышли на какую-то тропу, в верхушках деревьев появился бледный серп луны, и стало видно узенькую тропинку меж елей и сосен. Помимо их деревни, верстах в трёх была ещё одна, и девочка справедливо решила, что уж куда-нибудь они да выйдут. Вокруг бесились сверчки, ухали совы и сычи, трещали кусты и порой во тьме на мгновение загорались чьи-то внимательные глаза и исчезали, оставляя после себя удаляющийся шорох. Тяжёлый скрип стволов и звук шагов самих путников, веселее и спокойнее обстановку не делали. Дети в страхе прижались друг к другу и, не выпуская корзинок из рук, принялись петлять по ночному, страшному лесу.

Через два часа блужданий, так и не выйдя ни к какому жилищу, мальчик начал плакать, а девочка голосить «Ау!» и звать на помощь. Но лес не кончался, шорохи в кустах напоминали о волках, а ночные птицы кричали громче и пронзительней. И когда девочка уже решила оставить грибные корзинки и переждать ночь на каком-то дереве, далеко впереди, между стволов, появился и замигал жёлтый огонёк. Дети, не раздумывая, пошли ему навстречу, полагая, что вышли наконец к какому-то жилью. Дом в лесу это уже хоть какое-то облегчение! Но тут девочка заметила, что огонёк не стоит на месте, а тоже перемещается. Дети остановились. Огонёк сдвинулся влево, а потом упал куда-то вниз и на мгновение исчез. Потом засиял снова, медленно двигаясь за деревьями. Это, видимо, заплутавший путник из деревни, подумалось Машеньке, и она что есть сил заголосила:

— А-у-у-у-у! Помогите! Мы здесь!!!

Огонёк на секунду замер и потом стал приближаться. Ваня сильнее ухватился своей ручкой за курточку сестры. Та же подняла свою корзинку, полную грибов, и смело пошла навстречу огоньку.

Вот огонёк уже мельтешил за соседними деревьями, был слышен звук шагов, шаркающих по сухой листве, и наконец из-за дерева показался тёмный силуэт человека с фонарём в руке. Дети остановились, а силуэт приблизился к ним, и в свете фонаря оказался седой старушкой с добрым морщинистым лицом, в чепце и чёрном кружевном платке. В одной руке у неё была длинная палка, на конце которой висел фонарь, а в другой — большая холщовая сумка через плечо. Старушка разглядела детей и заохала:

— Ой, вы маленькие зайчата! Да как же вас угораздило-то ночью, одних? Заплутали?

— Да, мы собирали грибы с братиком и заблудились. Вы не знаете, как нам в Семёновку выйти?

— Ой, малыши, больно мудрёно рассказать. Далеко вы забрели, да и ночью не выплутаетесь одни. Вы поди замёрзли и есть хотите?

— Д-а-а-а! — разревелся Ванька, а Машка только шмыгнула носом.

Старушка прислонила свой посох с фонарём к ближайшему дереву и начала рыться в своей сумке. Потом извлекла оттуда вкусно пахнущую белую булку, разломила пополам и дала детям.

Белый свежий хлеб! Да они его видели даже не по воскресеньям, а только в большие церковные праздники, когда мать сама пекла хлеб и ставила на стол огромную краюху, на белом рушнике. А отец всем из семьи отрезал по куску.

Маша и Ваня жадно набросились на предложенное лакомство и в пол минуты умяли весь подаренный старухой хлеб. И преданно, по-собачьи, уставились на неё. Та усмехнулась и достала из сумки несколько зелёных шариков неправильной формы, крохотных и так же сильно пахнущих чем-то таким, что ещё не приходилось пробовать брату и сестре.

— Изголодались, малыши? Держите. И вот что, до рассвета пойдемте ко мне в избушку, а как солнце встанет, я вас до села и доведу. Пробуйте! Вкусно?

Дети попробовали, и от непередаваемых вкусовых ощущений только вытаращили глаза на старушку. Никогда им не приходилось есть что-то настолько же вкусное и необычное.

— Что это? — спросила Маша. — Зубы склеились, но так вкусно, что глотать жалко!

— Это лишь имбирная карамель, моя хорошая, — ласково улыбнулась бабуля. — И вот её у меня целый дом. Ну, идём?

Старушка забавно и ободряюще хихикнула. В её глазах плясали огоньки фонарика, и девочке на мгновение показалось, что она дома, совсем крохотная, лежит в люльке, а над ней в свете лучины склонилась мать. Такое тёплое, ободряющее чувство, подсказало довериться старушке полностью. А та погладила мальчика по голове и, подняв свою клюку с фонариком на конце, переваливаясь как утка, но довольно шустро, пошла по лесной тропинке в глубь леса, а счастливые дети с горящими глазами побежали за ней следом.

II.

По тёмному осеннему лесу неслось трое конных. Комья земли и бурые, шуршащие листья летели из-под копыт, и дробный топот коней смешивался с треском сухих сучьев, раздавленных подковами лошадей. Вот они вылетели из леса, и вдалеке на пригорке показалась небольшая деревня. Кони пронеслись через недавно убранные поля, палисады, промчали дворы, лающих собак и запирающих калитки девчат и старух, и вынесли трёх всадников прямиком в центр села к исправной избе, дому с мезонином, который ещё недавно занимал капитан-исправник, теперь его делили деревенский староста и участковый милиционер. Около дома, рядом с коновязью, на которой сушились половики, всадники спешились. Один был, без сомнения, офицер, в чёрной лётной куртке с толстым, овчинным воротником, в армейской фуражке, с наганом на боку в деревянной кобуре. Второй — высокий детина, носил потёртую и блестящую как старый портмоне кожаную куртку, зелёные солдатские штаны с хромовыми сапогами и перекинутое за спину ружьё без штыка. Третий, поменьше, был утоплен в шинель, носил фуражку и длиннющую винтовку, но на плече и с примкнутым штыком, видимо, для солидности.

Из исправной усадебки вышел пузатенький мужчина в годах, с сивыми усами, которые топорщились в разные стороны так густо, что казалось, что он верхней губой прижимает к носу сапожную щётку. Усач рассмотрел прибывших и, подняв руки, принялся голосить:

— Приехали, родненькие! Приехали, родимые! Мы-то уж извелись — как? Где? Проходите, проходите в хату.

«Хата», а точнее, бывшая гостиная, откуда выкинули весь барский антураж и оставили только мебель, и так невеликая размером, была забита народом. Под потолком висели густые клубы табачного дыма. Пахло какой-то захолустной таверной: шерстью, дёгтем, куревом и пивом. В углу за решёткой лыбился какой-то грязный идиот. За канцелярскими столами, превращёнными в обеденные, на стульях и на скамьях сидели люди. На столах стояли бутыли, бутылочки, кружки и нехитрая закуска, состоящая из печёного картофеля, репчатого лука, ржаного нарезанного хлеба и огромного куска копчёной грудинки, из которого торчал армейский штык. Офицер, зайдя, огляделся и повёл носом.

— Подайте чарку его благородию! — заголосил пожилой усач.

«Его благородие» отверг такое начало знакомства и перешёл к делу, так сказать, не присев:

— Не-не, папаша, ещё успеем накидаться. А пожрать можно, но попозже. Давай сначала о важном.

— Как же так, ваше благородие?! — удивился усач, демонстрируя штоф величиной с колокольню, — с дороги, сам Бог велел…

— Любезные мои, давайте-ка с порога уговоримся, чтобы потом по десять раз не представляться. Итак, тут нет никаких «благородий». Зовут меня — Яков Брон. Вот он — Брон указал на верзилу, — мой помощник Степан Чарный. Второй — денщик Федот. Мы, как не трудно догадаться, из ЧК.

Федот снял фуражку и улыбнулся всем присутствующим. Степан стоял недвижим, как дуб, и бровью не повёл. Брон подошёл к столу.

— Думаю, тут собрались сообразительные люди и ни для кого не секрет — зачем мы здесь? Третьего дня, в Петрограде, милиция получила депешу от местного старосты с пометкой участкового. Мол, в вашем уезде пропадают дети. Их не крадут, они не умирают, не убегают в соседние деревни, а они просто исчезают. Бесследно. И в вашем селе таких уже более дюжины. Принимая это за исключительный случай, к делу подключили ЧК. В иных деревнях поменьше? Всё верно? Кто староста?

Усач вновь вышел вперёд. В руках он мял каракулевую шапку, в глазах был испуг, а былая уверенность начисто пропала.

— Ваше благородие… — начал он.

Брон скривил рот, как от зубной боли. Других обращений селяне отродясь не знали, и от этого его воротило. Он с жалостью посмотрел на этих людей и, щёлкнув пальцами, ответил.

— Давайте ещё раз. Раз уж вам необходимо официально-вежливое обращение, то зовите меня — товарищ комиссар. Если и это сложно — разрешаю просто — комиссар. Только умоляю вас не звать по-панибратски — Яша, с детства бесит эта форма, сразу хочется кричать и драться. Понятно? Но вернёмся к нашим деткам. Сколько пропало?

— Тринадцать деток, гражданин комиссар. Почитай, с трёх деревень. Ужо как пара месяцев прошло с первой Манечки. Думали, волки погрызли.

— Возраст? — Брон обернулся к Степану.

— От шести лет до четырнадцати. Восемь девочек, остальные пацаны, — зачитал Степан.

Мужики и староста на лавках закивали, и пустили новую порцию табачного дыма.

— А как у вас, например, дела обстоят с провизией? Жрать-то вроде есть, как я вижу?

Староста горестно вздохнул, а среди мужиков поднялся гул.

— Голод был, — просто ответил Степан, — но не критичный. В том году кулак Кузьмицкий оказал сопротивление, ранил старшину. Был убит на месте. Семья выслана в Тамбовскую область. Заранее перерезал весь скот. Поголовье восстанавливают. Запасы в селе есть, но скудны. Областная помощь поступает. С бандами в округе покончено. А если бы и были? Воровать детей крестьян? Смысл?

— Карту дай, — попросил Брон.

Степан на столе расстелил карту уезда. Комиссар принялся водить по ней пальцем, тихо бубня сквозь зубы:

— Пять деревень. Три поместья и остатки фабрики. До города сорок вёрст. Ближайшее к вам поместье Вышинских. Пустует?

— Так точно, гражданин начальник. Оба сбёгли за границу. Детей не было. Усадьбу всю растащили, теперь стоит нетронутая. Ну как стоит… стены одни. А внутри уж ельник пророс. Только зайцы и живут тама.

— Хорошо. Это чьё именье? — Брон ткнул в карту пальцем.

— Это купцов Прокофьевых. Энтих постреляли ещё в семнадцатом годе. А там таперича школа. Сторож живёт и два учителя: естествознания Пётр Фомич, да точных наук Агнесса Христофоровна. С участковым нашим вроде «вась-вась». — Староста заулыбался. — Но баба — не забалуешь. А дети любят. Мало их таперича… Она письмо-то вам и справила. Всё плакала. А мы с участковым подписались. А Фомич пьёт настойку и выходить боится, подлец. Говорит — учить я не отказываюсь, но милиционера к школе приставьте. А то и меня скрадут. На кой он кому нужен, старый бес?

— А фабрика, неподалёку от железнодорожной линии?

— Да какая там фабрика, товарищ комиссар! Всё больше склады да дом смотрителя. Всё заперто и опечатано; окна заколочены. А местные туда не ходють — брать тама нечего. До революции туда с округи товары свозили, а теперь шпалы да рельсы железнодорожное ведомство хранит.

— И вот это третье, в глубине, на конце балки, там и лес погуще. Чьё?

— Это церковь бывшая, Вознесения Господнего, а рядом домик был, иерей там жил, с матушкой, да домочадцами: с сестрой да братом.

— Был? И где ж он?

Староста оглянулся, будто боялся, что кто-то услышит его слова, хотя окружающие, за исключением чекистов, уж точно не хуже него знали эту историю.

— Три года как пришли к нему, дай, мол, чаши да кубки золотые. Голод в сёлах — так хоть на хлеб сменяем. А он возьми да и пальни из револьверта. Ну его того… на вилы и подняли.

— Толково. А семья его что?

— А вот тут-то и самое страшное и непонятное. Им-то ничего не грозило. Ценности из церкви робяты все повыносили, а их дом не тронули. Не знаю, что там именно стряслось, да только запылал дом, а с ним и церковь. А сперва оттуда выстрелы донеслись. Четыре. Ровно столько там детей оставалось. В пожарище потом кости нашли, но так и не поняли — сколько там человек-то было. Дознаватель приезжал, говорит, мать их грех на душу взяла — детей застрелила да сама и удавилась. А родственники, мол, спали да и угорели. А дело потому неинтересное, и так всё понятно. И уехал к вам в Петембурх. А церковь так и стоит сгоревшая, и никто из местных туда не ходит. Мужики сказывают, там порой бродяги ночуют. Едешь через лес, огонь горит и смех чей-то. Но мы ни разу туда не ездили. Может, там души самоубийц, коих в ад не пустили, вот и гуляют там свой шабаш.

Брон почесал лоб под фуражкой.

— Понятно. Привидения, то есть? Да?

— Ага! — подтвердил староста и наложил на себя крест.

— Бестелесные субстанции. Нематериальные, одним словом. Огонь развели и гогочут по ночам. Так, что ли?

— Выходит, так, начальник. Дела сатанинские, как разберёшь? Только один участковый туда и сунулся однажды.

— И что?

— И вернулся сам не свой. Бледный, с коня валится. Только, правда, водкой отдаёт от него. Но мы подумали, со страху.

— Ладно, мы к нему ещё вернёмся. Такой вопрос — все деревенские дети в лесах околачиваются?

— Да нет, товарищ комиссар. Токмо те, кто помладше. Большаки-то отцам-матерям в хозяйстве нужны. А малышню с утра дома не удержишь. Кормить нечем. Вот и манит их лес, да и матери не против. Ушло дитё, хлеба не просит, а к вечеру возвращается, порой не пустое. О как.

— Погодите! — Степан оторвался от своих записей — Вы их из домов в лес, что ли, попёрли, когда кормить было нечем? Идти побираться на большую дорогу? Я что-то не пойму.

— Да какой в лес-то, начальник. Отец да мать весь день при скотине, то дрова, то сена, то стойло почини. В поле мало ли работы. Малявки и сами в лес бегают, то грибов к ужину принесут, то птиц, то ягод. Мой Федька раз куропатку поймал, принёс. Им только бы дома не сидеть — сбегают всей деревней в лес, как отпустят. Ну и кто с чем возвращаются. А тут пары месяцев не прошло, как началось… Не все стали возвращаться. Мы и сход сбирали, и по ночам с факелами шукали. Как сгинули. Ну, думаем, волки или собаки дикие погрызли. Строго огородили — без взрослого в лес ни ногой. Приставили старшего. А потом ещё один. И ещё два. И недавно трое через день… Ужасы творятся, начальник!

— А взрослый, то есть старший — кто? Он, надеюсь, под замком?

— — Микитка-то? А как же, сидит. Его участковый сразу привлёк, аки свидетеля.

И староста кивнул на клетку с заросшим идиотом. Тот ковырял в носу и страшно веселился, когда становился объектом внимания.

— М-да… Ну и? Закончилось?

— Никак нет, гражданин начальник. Только сегодня днём Софочку не досчитались…. Вся деревня в таком уж ужасе.

— И участковый в ужасе? Где он, кстати?

— Не! Участковому в ужасе быть не положено. То есть — ему противопоказано. Они в запое. Неделя.

Брон прошёлся по комнате, огибая столы. Степан нацепил на нос пенсне и что-то записывал в блокнот. Комиссар остановился, уселся на лавку и, смотря в глаза старосте, спросил:

— Так, а в чём проблема детей-то по домам рассадить? В целях безопасности. Тут бы и мы подъехали.

Староста нагнулся к самому лицу Брона. Тот взглянул на него и побледнел. Лицо старосты дрожало, как студень, было так же серо, из него яростно вырывался самогонный дух и окутывал комиссара.

— Осудили в лес ходить! — начал он. Настрого осудили. И дом заперли, напугали. Даже книжки дали — читай. Еда худая, но вроде есть. Но что ни ночь, не один так другой в окно иль под ворота — и к лесу бежит. И кричишь — не отзывается. От малого до отроков. А пущаешь собак по следу — как и не бывало никого. Как лес съел и проглотил. А это всё Митька с Агафьей. Насочиняли басен. Дети и побёгли. Дьявол там окопался, пан атаман, дьявол! — подытожил речь староста.

— Так, стоп! — Брон поднял глаза на старосту, — кто такие Митька с Агафьей?

— Так это единственные, кто возвернулся. Ещё до пропажи детей. Пришли из лесу. Рожи как мёд. И гостинцев принесли. Всё детям давали. Говорили — добрая принцесса в лесу их встретила и конфетюра отсыпала. Брешут, поди. Однако таперича каждый ребёнок проверить энто захочет. Вот и нет четырнадцати.

— Где они?

— У Степаныча под замком. Бережём их.

— Говорить могут? На контакт идут? Или надо по жопе бить?

— Упаси Христос! Говорливы, аки голуби. Послушаете.

Один мужик тяжело опустился на лавку, второй промокнул шапкой мокрые глаза. Остальные заохали и запричитали, как бабы в приходе.

— Дед сказывал, детки и ранее пропадали, — начал один молодой наголо бритый парень, — кто в лес сбежит, кого прям из люльки вынут. И ни кровиночки нигде. Верное говорю — старый как мир ужас накрыл нашу волость, и сами знаете из-за кого!

Тут он решил, что сейчас сморозит лишнего, и осёкся.

— А приход у вас остался? В смысле церковная община? Я, когда ехал, видел звонницу, — Брон указал куда-то за окно.

— Да, церквушка осталась, ходят туда люди помаленьку. И отец Кондрат утешает. Говорит — всё доброе от бога, а злое от нечистого. И молится за деток наших.

Мужики загудели шмелями, молодого солдатика одёрнули, и все уставились на скучающего Якова Брона. Тот смотрел в окно и, никак не интонируя, машинально повторял слово в слово всё сказанное местными жителями.

— Детки пропадали… Старый как мир ужас… Дьявол там… Шарль Перро и братья Гримм… сукины дети.

— Так, какие ещё варианты и версии пропажи детей? — Брон очнулся и окинул хату взглядом. — Смелее.

Как из рога изобилия посыпались версии, одна реалистичнее другой, порой заставлявшие комиссара переспрашивать:

— В болоте все как один утопли.

— Болото далеко?

— Два дня ехать. Но большое.

— Немцы либо австрияки крадут. Их побили, интервентов проклятых, вот они детей и воруют, значить. Своих-то нет!

— Бабка сказывала, что чёрт на дудочке играет, а они, грешные, идут на звук и все как один в белых крыс превращаются!

— Пресвятая в лес вошла и забирает оттуда деточек прямиком на небо. А там в херувимчиков обращает. Благодать.

— С корзинками и грибами в рай забирает?

— Ась?

— Хренась! Следующий вариант.

Были и волки, и белые, и черти, и колдуньи, и даже такая версия, что сами чекисты их по сёлам и собирают, чтобы потом из них в страшном Кремле делать безбожников, вероотступников и шпионов. Но сводилось всё к одному — неведомая, страшная и, несомненно, колдовская сила заставляет детей бежать из дому в ладожские леса.

Денщик Федот нагнулся к комиссарскому уху:

— Я слыхивал такое. Как детей всеми сёлами изводили. Тут попа звать надобно.

Брон внимательно посмотрел на него и беззлобно наотмашь дал ему затрещину.

— Ты, щучий сын, ко мне приставлен или к отцу Кондрату, а? — спокойно спросил он. А Степан ловко отвесил Федоту под зад прикладом и сделал страшные глаза.

— Хватит мне тут дурь пороть, сказочники! — поднялся с лавки Брон. — Да у вас тут дети столетиями мрут как мухи! Вот сколько в этом году померло во младенчестве? А? А сколько дворянство ваше извело до семнадцатого года? Отдай мне мол, троих — пятерых в усадьбу в услужение. И где они? Сколько в полях и на конюшнях сгинуло? И в барских будуарах? Знаете? Дурачьё… Я потому и спрашиваю — что на этот раз? Как пропадают дети? Ну?

— Сами уходят, пан командир, как есть сами! Софочка только с нашего села — четырнадцатая. Не иначе как Дьявол, Вельзевул их собирает. Чистые души. Ярится бес! Не стало Бога, и вылез ад наружу. Творить беззаконие. А что ему слаще всего? Души невинные деток наших!

И староста заревел в овечью шапку. Брон прикурил сигарету и спокойно обвёл окружающих взглядом, в котором начинали прыгать бесенята.

— Дьявол виноват, да? Его, что ли, будем искать? Слушайте, дорогие мои, я сюда сто с лишним вёрст проскакал не для того, чтобы чертей в протокол в качестве подозреваемых записывать. Верно?

Повисло молчание, нарушаемое пыхтением трубок, а идиот завозился в клетке, готовясь спать.

— Смотрите, советская власть, отменив монархию, нашла идею Бога устаревшей и тормозящей прогресс. После чего сдала со всем уважением в архивы и музеи. А следовательно, и Сатану, как его антитезу. Таким образом, Князь Мира Сего был лишён престола и вписан в штат Эрмитажа швейцаром, где и пакостит по мелочи: отламывая статуям носы и рисуя вздорности на боках у мраморных вакханок. А значит, не может воровать у вас детей. Вот такой незамысловатый силлогизм, друзья. Иначе говоря, ни Бог, ни Дьявол тут не у дел. Попа звать надо? А он-то, кстати, что сделал для розыска? Ну, поп ваш, Кондрат?

Староста малость опешил от такой тирады, из которой не понял и половины, но взял себя в руки и молча выпустил дым из цибарки.

— Молился. Что ж ему ещё делать. Денно и нощно.

Снова последовало дружное молчание и сопение трубок. Брон вздохнул.

— Так! А теперь внимание! Завтра все, кто может носить штаны и сидеть в седле, со мной пойдут. Мне нужны люди, знающие местность и местных. Нужно будет заехать в кучу сёл, и, возможно, понадобятся дозорные, вестовые, да мало ли… Всем всё ясно, хлопцы-молодцы? Тогда в семь утра сбор, тут перед хатой. И запомните раз и навсегда! Мы ищем человека. Это всё дело рук одного человека или группы людей. И мы найдём, кого именно. Староста?

Подбежал усатый староста.

— Сколько бойцов вы можете выставить завтра с утра? Раз уж нужно объехать внушительный район.

— Всадников семь-восемь насобираю, — ответил староста, и прибавил тише: — Но мужики не солдаты, хотя есть и воевавшие. Кто покалечен, кто в годах, но в сёдлах сидеть умеют. Комиссар… Что эти люди смогут против демонов ада? Вы что, всерьёз считаете, что ваша революция отменила Сатану и он забился под лавку?

— Нет, мой возлюбленный брат. Революция не сковала цепями Сатану, Господа и прочих херувимов. Нельзя отменить то, чего никогда не было. И когда вы это поймёте — вам проще будет искать истинные цели всех ваших, казалось бы, неразрешимых проблем. — И он постучал пальцем по лбу старосты. — Поэтому завтра — восемь всадников, с крепкими головами. Тут на плацу.

III.

Ровно в семь утра, пунктуальный, как кредитор, Яков Брон уже гарцевал на площади, которую он обозвал плацем, около начальственного домика. Рядом сидел в седле неподвижный Степан с перекинутой за спину винтовкой, а Федот, поминутно зевая, стоял, держа лошадь под узду. Минут через десять на площадь перед избой начали собираться всадники; почти каждого сопровождала причитающая баба. Комиссар взглянул на этот табор и вздохнул. Показался староста с картой и напутствием. Брон огляделся: помимо их троих, на площади собралось от силы пять всадников и десятка два баб во главе с отцом Кондратом. Он обратился к старосте:

— Это вот — что? — он указал хлыстом на собрание жителей. — Ты мне, старый гриб, обещал восемь сабель к утру. А кого привёл? Женский батальон с попом во главе? Я не крёстный ход тут собираю! Мне что, с ними — деревни и леса прочёсывать? Душегубов и злодеев ловить?

— Не изволь гневаться, гражданин комиссар, — затараторил усатый староста. — Соберутся, все соберутся. У кого кобыла захромала, у кого упряжь дрянь, одни ремешки. Потерпи маленько, все будут. А отец-то Кондрат пришёл вас словом божьим проводить да напутствовать молитвой.

— И гарем свой привёл? — съязвил Семён.

— Что? Кого привёл? — помотал головой староста.

— Не важно. Пусть стоит, раз пришёл. За участковым послали?

— А как же, ваша милость! С шести утра дважды ребята к нему бегали. Сказал, что будет, как все соберутся, и возглавит эскадрон спасения.

Федот прыснул в кулак, а Семён указал пальцем в конец улицы. С утра был туман, и очертания людей, животных и предметов были видны не дальше пятидесяти саженей.

— Не ваш участковый вон там преодолевает пространство?

Из тумана выплыл человек самого расхристанного вида. Под уздцы он вёл пегую кобылу. Фуражка каким-то чудом держалась на затылке, форменная рубаха была навыпуск, оружия с собой у человека не было. Носом он был багрян, глаза слезились, в углу рта дымила папироса, а несвежее лицо его носило следы недельного безудержного пьянства. Подойдя ближе, он поцеловал в губы старосту и похлопал его по плечу. Попробовал лихо забраться на лошадь. Удалось ему это на удивление сразу, но балансировал он, пытаясь удержаться, ещё долго, словно буй на воде. Наконец, он взгромоздился в седле и выплюнув папиросу, заорал, обращаясь ко всем присутствующим:

— Беса, батя, я не убоюсь! Я его, сукина сына, за хвост сюда сволоку! А таперича за дело! Ужо выручим деток наших! С нами правда и святой Георгий! Ну-ка, хлопцы! Зз-а-а-а-а мной! Аллюр в три креста!! Впе-е-е-рё-ё-д!!!

И выхватив неизвестно откуда револьвер, он пальнул пару раз в небеса. Лошадь под ним испугалась, дёрнулась, участковый вывалился из седла, грохнулся на пыльную дорогу и, сделав две неудачные попытки встать, так и заснул, подложив револьвер под голову. Раздался храп и нечленораздельные звуки — участковый, судя по всему, операцию счёл законченной.

Яков Брон, прикурив папиросу, с интересом наблюдал всю эту сцену вплоть до финала. Всадники осторожно хихикали, смотря на комиссара. Тот выпустил носом дым и оглядел площадь. Собралось ровно восемь всадников, не считая троих чекистов.

— Отлично! — наконец выговорил он. — Бойцы, слушай мою команду. Для начала, поднять это говно и запереть в исправной хате. Пить не давать, ждать меня. Далее. У нас есть задача, и многие её вчера слышали. Мы должны прочесать весь ваш уезд двумя группами. Я, Яков Брон — командир первой группы, Степан Чарный — второй. План прост — посетить пять деревень и три бывшие усадьбы, одна из которых теперь школа. Я и Чарный ведём дознание, вы ведёте наблюдение. Может, увидите чужаков, может, — что-то необычное. Слухи, сплетни. В конце подытожим. Теперь четверо всадников ко мне, столько же к Чарному. Моя группа идёт на Сухую Лубну, группа Чарного — на Дубовец. Не отставать и быть предельно внимательными. Обе группы встречаются возле школы, там…

Но Брон не успел договорить, где это — «там», как послышался женский визг.

— Госпади Христе! — выла одна баба и указывала пальцем в сторону поля, за ограду из жердей. Туман ещё не до конца рассеялся, и из него по полю двигалась невысокая белая фигура. На ней были какие-то светлые лохмотья, волосы всклокочены и торчали в разные стороны, как цветки репейника, и двигалась она очень медленно, а когда дошла до жердей, и вовсе остановилась.

Поп Кондрат перекрестился, а бабы завыли на разные голоса:

— Вот они, детки наши! Обратил их Сатана в привидения! Вот они и явились за нами!

— Истинно мертвяки восстали. Сейчас спросят с нас, что не уберегли!

— Призрак! Господи помилуй! Отец Кондрат, осени его, развей! За что нам ещё и это!?

— Со стороны кладбища идёт! Гляньте! Прямо с погоста!

И дюжина баб подняла вой не хуже волчьего и совершила ретираду за отца Кондрата и всадников.

В дружине Брона тоже пошло встревоженное гудение. Бойцы переговаривались, а кони фыркали и топтались на месте. Комиссар приподнялся в седле и окинул бойцов взглядом взбешённого тигра, которому прищемили хвост. Взглядом, полным удивления и злобы.

— А ну цыц, дурачьё! Я думал, что у меня бойцы кавалеристы, а вы распустили сопли как ваши бабы! Слазь с коня и цепляйся за полу отца Кондрата, коли боязно. Тьфу, противно. Вы что не видите — там ребёнок.

И он развернул коня к полю и тронул его бока пятками. Конь медленно пошёл к жердям, за которыми стояла белая фигура. Никто более не тронулся с места, а бабы принялись причитать тише и монотоннее. Яков в пятнадцать-двадцать лошадиных шагов преодолел это расстояние, спрыгнул с коня и вплотную подошёл к жердям, огораживающим поле. Теперь он смог рассмотреть, кто стоит перед ним. Это была невероятно худая и грязная девочка лет восьми-девяти. Все руки и лицо её покрывали порезы и ссадины. Волосы сбились в колтуны и торчали в разные стороны. В них запутались листья и трава. Она была боса и закутана во что-то типа светлой мешковины. Девочка мутными глазами посмотрела на Брона, из её рта вырвался какой-то хрип, и она, уперевшись рукой в жердь, начала падать на колени.

Брон мгновенно перескочил изгородь, поднял девочку на руки, подлез обратно под перекладину и пошёл с ребёнком на руках к замершей толпе. Свистнул на ходу. Конь повернулся и пошёл следом. Люди расступались перед ним. Подбежал староста.

— Неужто мертва? — спросил он.

— Чей ребёнок? — прокричал Брон. — Фельдшер в селе есть? Или он такой же, как участковый? Может, кто знает ребёнка? Воды сюда согретой, вон в ту хату. И самогона. Степан, пособи.

Толпа стала осторожно подходить, разглядывать ношу комиссара. Кто-то смоченной в воде тряпочкой провёл ей по лицу.

— Иисусе! Так это Машенька! Настасья! Иди глянь! Машенька Фролова! Где они сами-то? Две недели, как пропали с братиком. От ведь какая радость! А где же Ванюша? — раздавались наперебой женские голоса.

— Послать за Фроловыми, — распорядился Брон. — Ребёнка в хату. Хату натопить. Тряпки, водка, несите всё. И чистой воды.

И Брон понёс ребёнка в хату. Всю дорогу она цеплялась пальчиками за его кожанку, а он старался не смотреть ей в глаза, чтобы невзначай не напугать. Но почувствовал её взгляд и всё-таки посмотрел. Это уже не были мутные очи уставшего ребёнка или испуганные глазёнки потерявшейся девочки. У неё был тяжёлый взгляд понесшего утрату взрослого человека. И узнавшего — что есть истинный ужас. Брон отвёл глаза.

IV.

Около часа девочку Машу пытались привести в более-менее вменяемое состояние. Сообщили её родителям, и они влетели в хату — встревоженные и запыхавшиеся: мать взлохмаченная, в слезах, и смущённый отец, еле сдерживающий слёзы, но стесняющийся военных — и потому нелепо переминающийся с ноги на ногу и жующий кулак. К счастью, на ребёнке не оказалось каких-либо серьёзных ранений, сплошь ссадины, царапины, порезы и синяки от падений. В доме, помимо водки, нашёлся йод и бинты. Раны обработали и перевязали. Единственное, что пугало — у неё была сильная степень истощения, и ребёнок находился в каком-то лихорадочном полузабытье. Но стараниями Степана и его походной аптечки с препаратами