Читать бесплатно онлайн книгу автора  Я попала в мир, где вся еда вкусная!

Анастасия Дес

Оглавление

Пролог. Стеклянное сердце в кофейной гуще.

В мире, где люди разучились чувствовать вкус еды, потому что слишком заняты подсчётом калорий и разглядыванием чужих тарелок в социальных сетях, в городе, где дождь пахнет не озоном, а выхлопными газами и дешёвыми сигаретами, жила девушка по имени Аня. По паспорту она была Ковалёва, но постоянные посетители кофейни «Brew & Bean» на углу Садовой и Пыльной знали её иначе: как ту самую полную девушку-бариста, которая рисует на пенке лебедей.

Лебеди у Ани выходили удивительные. Тонкой струйкой вспененного молока она могла вывести изгиб шеи, клюв и даже крошечное крыло, будто покачивающееся на поверхности латте. Но гости, глядя на это маленькое совершенство, чаще задерживали взгляд не на чашке, а на том, как натягивается на её спине форменная рубашка-поло. Аня чувствовала эти взгляды кожей. Они были липкими, как разлитый сироп, и горькими, как пережжённое зерно.

При росте сто шестьдесят пять сантиметров она словно занимала в мире больше места, чем ей было позволено. Она не была ни рыхлой, ни болезненной. В ней чувствовалась крепость: сильные руки, тяжёлые бёдра, мягкий живот, тонкие запястья, аккуратные уши и огромные карие глаза цвета крепкого эспрессо. Но в мире, где правят бал смузи из сельдерея, обезжиренные батончики и бесконечная оценка чужих тел, даже самая живая телесность быстро превращается в повод для суда. Этот суд Аня и носила на себе каждый день.

День начался с запаха жжёного сахара и беды. С самого утра у неё под ложечкой жила смутная тревога. Она списала её на голод: на завтрак была только половинка безвкусного яблока, хотя ей до дрожи хотелось пышного круассана с шоколадом из пекарни напротив. Она смотрела на него через стекло витрины, пока готовила кофемашину к открытию. Тесто слоилось, шоколад блестел. Аня почти чувствовала, как хрустнула бы корочка и как горячая начинка обожгла бы нёбо. Но нет. Вадим сказал, что ей нужно «слегка подсушиться к лету».

Вадим.

Её парень. Вернее, как выяснилось ближе к полудню, уже бывший.

Он был фитнес-тренером с вечно влажными после душа волосами и улыбкой, от которой у Ани сводило скулы. Она убеждала себя, что это любовь. Вадим мог часами рассуждать о гликемическом индексе гречки, вреде молочной пенки и дисциплине как высшей форме заботы. Для Ани, которая жила ради этой самой пенки, он был как инопланетянин. Одинокий, странный и почему-то выбравший именно её.

Когда стрелка часов приблизилась к полудню, в зале звякнул колокольчик. Вошёл Вадим. Не в спортивном костюме, а в светлой рубашке. Уже это было дурным знаком. Аня всё равно улыбнулась и потянулась за большой кружкой, чтобы приготовить ему мокко с обезжиренным молоком и без сахара — его ритуальный напиток, похожий по вкусу на разбавленную водой грязь.

— Привет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Сейчас сделаю тебе сердце из горького шоколада. Смотри.

Она ловко влила молоко, и на тёмной поверхности кофе распустилось ровное, красивое сердце, затянутое тонкой коричневой вуалью сиропа.

Вадим сел на высокий стул у стойки. На кофе он не смотрел. Он смотрел на натянутую ткань у неё на животе.

— Ань, не надо, — тихо сказал он.

— Что не надо? Кофе? — Она ещё улыбалась, надеясь, что он просто не в духе.

— Нам надо заканчивать. Я больше так не могу. Ты не стараешься. Я вожу тебя по врачам, расписываю питание, а ты вчера, я видел, ела вафлю в парке.

Вафлю.

Обычную венскую вафлю с сахарной пудрой. Аня съела её, спрятавшись за киоском с мороженым, потому что шла с работы и от голода у неё кружилась голова.

Она смотрела на Вадима, а шоколадное сердце на поверхности кофе медленно расплывалось, теряя очертания и превращаясь в бесформенную кляксу.

— Вадим…

— Прощай, Аня. Извини. Я устал тащить этот воз. Посмотри на себя в зеркало, пока готовишь.

Он даже не притронулся к кружке. Просто встал и вышел. Колокольчик на двери звякнул особенно противно, будто насмешливо.

Аня осталась за стойкой. Кофемашина шипела паром. Из колонок лилась пошлая поп-песня о счастливой любви. Она смотрела на расплывшееся шоколадное сердце и думала, что именно так сейчас и чувствует себя: бесформенной и ненужной.

Она взяла кружку. Кофе уже остыл. Сделала глоток. Горечь какао смешалась с солью слёз, которые капали прямо в чашку. Это был самый невкусный кофе в её жизни. Но она допила его до конца, до самой кофейной гущи, осевшей на дне мутным тёмным илом.

В «Brew & Bean» почти никто не считал нужным скрывать, что тело Ани для окружающих всегда было отдельной темой разговора. Не злой в прямом, грубом смысле, а той вкрадчивой бытовой жестокостью, которая и делает стыд особенно липким. Утренняя менеджер Инга, высокая девушка с острыми косточками на запястьях и привычкой жевать салат прямо из пластикового контейнера, каждый вторник приносила в подсобку новые «полезные находки»: то порошок из водорослей, который якобы отбивал тягу к сладкому, то батончики с текстурой прессованного картона, то распечатанную с модного сайта таблицу разрешённых и запрещённых продуктов.

— Я тебе ничего не навязываю, — говорила она тем самым тоном, которым люди всегда что-то навязывают. — Просто жалко тебя. Ты ведь симпатичная. Если бы немного собралась, у тебя вообще всё наладилось бы.

Под «всё» обычно подразумевалось то, что Аня и так знала наизусть: мужчина бы не смотрел с презрением, джинсы застёгивались бы легче, в раздевалке спортзала не приходилось бы дышать тише, а в зеркалах магазинов одежды будто исчезал бы этот лишний человек, занимающий слишком много места.

Аня кивала, потому что спорить на работе было слишком дорого для нервов. Потом выбрасывала очередной батончик в мусор. А вечером, возвращаясь домой, покупала в круглосуточной пекарне слойку и ела её на остановке, прикрывая ладонью рот так, словно совершала преступление.

Глава 1. Старая «электра» пахнет ванилью.

Смена тянулась бесконечно. Аня обслуживала посетителей на автомате: улыбка, «ваш капучино», чек, следующий. Она не плакала. Слёзы давно высохли, оставив на щеках невидимую корочку соли. Внутри было пусто, как в выбитом холдере после кофейной таблетки.

Когда последний посетитель ушёл и на двери появилась табличка «Закрыто», Аня занялась уборкой. Это была её медитация. Она вытирала столы, мыла холодильник для молока, приводила в порядок стойку и наконец подошла к главному сокровищу заведения — старой кофемашине «Электра».

Хозяин кофейни, скряга Михаил Борисович, купил её лет десять назад на блошином рынке в Милане. Он уверял, что взял раритет почти за бесценок. Машина и правда была не просто техникой, а почти музейным предметом: медь, бронза, ручки из слоновой кости, если верить хозяину, и огромный орёл, венчающий бойлер. «Электра» работала через раз, капризничала, плевалась кипятком, но кофе из неё получался таким, какой не снился современным автоматам с сенсорными экранами.

В тот вечер Аня чистила машину с особенной тщательностью. Открутила рожок, выбила отработанную таблетку, и влажная кофейная гуща упала в мусорное ведро. Аня машинально опустила взгляд — и замерла.

На поверхности гущи проступал рисунок.

Не просто случайные разводы, а вполне различимый силуэт: чашка, а над ней пар в форме сердца.

— Привидится же, — пробормотала она и вытерла руки о фартук.

Она повернула рычаг подачи пара. Из трубки вырвалась струя горячего воздуха, но вместо привычного шипения Аня услышала звук, похожий на глубокий, почти мелодичный вздох. В ту же секунду в воздухе запахло не хлоркой, кофе и мокрой тряпкой, а ванилью. Настоящей, дорогой, мадагаскарской ванилью, смешанной с кардамоном и чем-то ещё, тёплым, сладким, почти детским — как бабушкины булочки с корицей.

Пар сгущался на глазах. Он не рассеивался, как должен был, а собирался над рожком в золотистое облако, которое медленно скручивалось в воронку.

— Что за…

Аня шагнула ближе. Сначала она решила, что просто сдают нервы. После такой смены даже стук холодильника мог показаться осмысленным, а кофейная пена — живой. Но здесь всё было слишком последовательным. Запах не исчезал. Наоборот, в него вплетались всё новые и новые слои: топлёное молоко, тёплый хлеб, подсушенный миндаль, апельсиновая цедра. Как будто изнутри старой машины поднималась не неисправность, а чья-то чужая кухня.

Не понимая зачем, Аня начала действовать так, как действовала всегда в тревоге: проверять детали. Закрыла подачу воды. Проверила рожок. Коснулась бойлера. Прислушалась к давлению. Если мир рушился, хотя бы кофемашина должна была оставаться понятной.

И именно в этот момент она увидела своё отражение на медном боку «Электры».

Оно было неровным, искажённым изгибами корпуса, но всё же узнаваемым. Усталое лицо. Опухшие после сдержанных слёз глаза. Ворот рубашки вдавился в шею. Прядь волос прилипла к щеке. И вдруг Аня поняла, что смотрит на себя без привычной внутренней брани. Просто как на живого человека после тяжёлого дня.

Это длилось секунду.

Но, возможно, именно эта секунда и стала той щелью, через которую открылся проход.

Когда её пальцы коснулись медного корпуса, мир перевернулся. Пол ушёл из-под ног. Аню закружило в вихре запахов — корица, мускат, горячий хлеб, растопленный шоколад. Она зажмурилась и закричала, но крик утонул в мягком обволакивающем шуме, похожем на шелест пересыпаемой муки.

Её не столько втянуло, сколько подхватило и обняло горячим стремительным вихрем. Внутри этого вихря мелькали не только чужие, незнакомые запахи, но и обломки собственной жизни. Мамина кухня с облезлым линолеумом и кастрюлей манной каши. Кофейня ранним зимним утром. Пекарня напротив с блестящими круассанами. Лицо Вадима, уже удаляющееся, как ненужная декорация.

И среди всего этого вдруг проступило что-то ещё.

Стол, которого она никогда раньше не видела.

Деревянный, широкий, тёплый.

На нём лежали хлеб, масло, соль и стояла чашка с чем-то тёмным.

Не роскошь. Не пир. Просто место, где еду не надо оправдывать.

Именно за этот образ Аня почему-то и ухватилась в последний миг. Не за Вадима. Не за свой город. Не за привычную ненависть к отражению. А за стол без стыда.

Потом всё исчезло.

Остались только запахи, вращение и тихий шелест, похожий на пересыпаемую муку.

Глава 2. Падение в стог сена с ароматом муската.

Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала Аня почувствовала запах. Он был таким густым и насыщенным, что казалось, его можно есть ложкой. Свежескошенная лаванда, сушёные травы, мускатный орех. И ещё тепло — солнечное, ласковое, такое, которое прогревает не кожу, а всё тело сразу, до последней уставшей клеточки.

Она открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого золотистого света.

Над ней было небо.

Но не такое, как дома — серое, низкое, давящее.

Здесь оно было густо-синим, как сироп «Блю Кюрасао», с пушистыми белыми облаками, похожими на горки взбитых сливок.

Аня приподнялась на локтях и поняла, что лежит в стогу сена. Только это сено не кололось, не царапало кожу и не пахло пылью. Оно было мягким, душистым, чуть влажным от росы. Стебли переливались зелёным и охрой, а от лёгкого ветра казалось, будто весь стог едва заметно дышит.

— Где я? — хрипло спросила она.

Ответа, конечно, не было.

Она огляделась.

Перед ней тянулся луг, который мог бы присниться только человеку, заснувшему голодным. Вместо обычной травы под ногами стелился ковёр из дикого тимьяна и мяты, и каждый шаг поднимал в воздух свежую пряную волну. Вдалеке росло дерево — огромное, раскидистое, с кроной цвета топлёного масла. Но самым странным было не это. На ветвях вместо плодов висели шары. Идеально круглые, золотистые, чуть подрагивающие, с тонкими струйками пара.

Аня подошла ближе, одновременно боясь и не в силах остановиться. Протянула руку и коснулась ближайшего шара. Он оказался горячим и удивительно нежным. Кожица лопнула под пальцами, и на ладонь потекло… картофельное пюре.

Настоящее. Гладкое, как шёлк. С растопленным сливочным маслом и крошечными чёрными точками трюфельной стружки.

Запах ударил в нос — уютный, сливочный, чуть земляной.

Не успев подумать, что делает, Аня поднесла испачканные пальцы к губам и лизнула.

Вкус взорвался на языке.

Это было не просто пюре. В нём были и сила земли, и нежность молока, и едва уловимая роскошь трюфеля, и тепло летнего полдня. Аня застонала от наслаждения, закрыв глаза. Она была голодна — тем самым голодом, который копится годами запретов, обезжиренных йогуртов и тайных перекусов. Она отломила от ветки целый шар — он отделился удивительно легко — и принялась есть руками, обжигаясь и пачкая подбородок маслом.

— Осторожнее, милочка, — раздался у неё за спиной скрипучий, но добрый голос. — С ветки-то оно вкуснее, спору нет. Но коли в животе с утра пусто, лучше сперва бульонцу горячего, а потом уж за пюрешку приниматься.

Аня замерла с набитым ртом.

К ней, опираясь на клюку из гигантской засахаренной коричной палочки, шла невысокая женщина. Лицо у неё было румяное и сморщенное, как печёное яблоко, волосы спрятаны под платок, расшитый, как показалось Ане, петрушкой и лавровым листом. От женщины исходили запах свежей сдобы и такое спокойствие, что Аня, несмотря на весь ужас происходящего, вдруг почувствовала облегчение.

— Вы кто? — спросила она, вытирая рот рукавом форменной рубашки, которая здесь выглядела особенно нелепо.

— Тётушка Марфа, — женщина улыбнулась, и морщинки у её глаз собрались тонкими лучиками. — Держу трактир «Сытый путник» на перекрёстке дорог. Ты, видно, из дальних краёв, раз на Дерево Пюре смотришь как на чудо невиданное. Пойдём, голубушка. У меня как раз поспел Горшочек Утренний. Чует моё сердце, тебе он сейчас нужнее всего.

Аня хотела возразить, спросить, как она сюда попала и как вернуться обратно — к «Электре», к своему городу, даже к сегодняшнему унижению, потому что оно хотя бы было знакомым. Но язык, ещё помнивший вкус трюфельного масла, не слушался. А в животе, впервые за долгое время получившем что-то настоящее, разливалось тихое, счастливое тепло.

Она молча кивнула и пошла за тётушкой Марфой по тропинке, вымощенной не камнями, а твёрдыми ореховыми скорлупками, приятно похрустывавшими под ногами.

Пока Марфа вела её к трактиру, мир вокруг не просто поражал экзотикой — он шаг за шагом отучал Аню от привычной обороны. Дома она давно привыкла двигаться так, чтобы занимать поменьше места: втягивать живот в дверях, извиняться плечом, выбирать край лавки, а не середину. Здесь же даже узкая тропинка словно сама находила удобный для неё изгиб. Трава не цепляла за икры, ветки не хлестали по лицу, воздух не казался враждебным. И от этого было не только хорошо, но и тревожно. Так бывает, когда слишком долго живёшь настороже, а потом тебя вдруг перестают толкать.

Им навстречу попался мальчишка лет десяти с корзиной лепёшек. Он прижимал её к груди, и от корзины пахло укропом, сыром и горячей мукой. Увидев Марфу, мальчик расплылся в улыбке.

— Тётушка, это вам отец передал. Сказал, вчерашний долг за капусту.

— Пусть сам ко мне зайдёт и перестанет считать каждый пучок как конец света, — проворчала Марфа без всякой злости. — А это вот гостья моя. Из дальних краёв.

Мальчик ничуть не смутился и протянул Ане самую маленькую лепёшку — круглую, неровную, ещё тёплую.

— Держите. Дорожная не считается за еду, — важно сказал он. — Её можно есть между вопросами.

Аня растерянно посмотрела на Марфу. Та лишь кивнула.

Лепёшка оказалась мягкой, с тонкой корочкой и начинкой из тягучего овечьего сыра. Аня откусила почти виновато, как будто сейчас её кто-нибудь одёрнет и напомнит, что она уже съела пюре с дерева. Но никто не одёрнул. Мальчик только побежал дальше, посвистывая, а Марфа бросила через плечо:

— У нас еда не экзамен. Это я тебе заранее говорю, чтоб потом не мучилась.

Чуть дальше тропа вывела их к ручью. Вода была такой прозрачной, что на дне можно было пересчитать камушки. От неё пахло мятой и холодом. Марфа присела, зачерпнула ладонью и плеснула себе на лицо.

— Напейся. После перехода из мира в мир во рту всегда будто чужая пыль.

Вода и вправду помогла. Она была прохладной, сладковатой, как будто прошла сквозь яблоневый сад. Аня пила и смотрела на своё отражение. Впервые за много месяцев ей не захотелось сразу отвернуться. Она была всё той же — тяжёлой, заплаканной, растерянной, — но рядом не было никого, кто оценивал бы, исправлял, прикидывал, сколько в ней лишнего. И одного этого отсутствия оказалось достаточно, чтобы внутри чуть ослаб тугой узел.

Когда на горизонте показалась крыша трактира, Аня наконец задала главный вопрос:

— А если я правда сошла с ума?

Марфа не засмеялась. Она помолчала, будто выбирала ответ не по красоте, а по точности.

— Если бы ты сошла с ума, тебе стало бы проще, а не сложнее. Безумие любит ясные объяснения. А ты просто попала в место, которое не совпадает с твоей привычной картиной мира. Это неприятно, но поправимо.

— А если я не сумею здесь жить?

— Сумеешь, — отрезала Марфа. — У тебя нос чуткий. А люди с чутким носом редко пропадают. Рано или поздно они начинают различать, где горчит ложь, а где пахнет домом.

У самых дверей трактира им встретилась ещё одна странная сцена. На каменной скамье сидела молодая женщина в хорошей, но потускневшей одежде и кормила с ложки худенькую девочку. В миске у них была густая овсяная каша с яблоками и сливками. Девочка ела охотно. Женщина — так, словно заставляла себя.

Поймав взгляд Марфы, она едва заметно покраснела и быстро отвела глаза.

— Это Дора, — вполголоса сказала Марфа, когда они вошли внутрь. — Муж у неё прошлой зимой начал ходить к Худосочным. Теперь считает всякую радость распущенностью. Она сбегает сюда кормить ребёнка по-человечески.

Позже, уже сидя у окна с горячим горшочком в руках, Аня вспомнит эту женщину с девочкой. Не потому, что сразу всё поймёт. А потому, что именно в тот час впервые увидит: даже в сказочном мире борьба идёт не только между чудом и тьмой, а между живым вкусом и стыдом, который умеет притворяться добродетелью.

Глава 3. Трактир «сытый путник» и хлебный горшочек.

Тропинка из ореховых скорлупок привела их к небольшому пригорку, на котором, утопая в зарослях розмарина и базилика, стоял трактир. Вывеска, выполненная из кованого железа в виде дымящейся миски супа, гласила: «Сытый путник». Само здание выглядело так, будто его испекли, а не построили. Стены были сложены из крупных, ноздреватых булыжников, напоминающих хлебную корку, а крыша покрыта не черепицей, а огромными, слегка подгоревшими вафельными листами, которые приятно пахли ванилью и карамелью. Из печной трубы вился дымок, и пах он не сажей, а копчёной паприкой и тлеющими яблоневыми щепками.

Тётушка Марфа толкнула тяжёлую дверь, обитую войлоком, и Аня шагнула внутрь. В нос ударил такой плотный и многогранный аромат, что у неё на мгновение подкосились ноги. Здесь пахло одновременно свежеиспечённым ржаным хлебом, томлёной в печи говядиной с черносливом, топлёным молоком с пенкой, гвоздикой и апельсиновой цедрой. В огромном очаге, занимавшем почти всю заднюю стену, весело потрескивали поленья, а над огнём, на крюке, висел чугунный котёл размером с небольшую ванну. В нём булькало нечто золотистое и густое, пуская на поверхность пузыри, которые лопались с тихим, сытым звуком.

Зал был полон народу. За грубо сколоченными, но чисто выскобленными столами сидели люди. Худые, поджарые, с блестящими волосами и румянцем во всю щёку. Они ели. Но как они ели! Они не глотали пищу в спешке, не давились безвкусными салатами. Они смаковали каждый кусочек, закатывая глаза, смеясь и обмениваясь впечатлениями. Перед одним из посетителей стояла тарелка с горкой пельменей, каждый из которых был слеплен в форме лебедя и плавал в лужице растопленного сливочного масла с шалфеем. Перед другим — огромный кусок мясного пирога, из разлома которого вытекала густая подливка с грибами.

— Садись сюда, на светлое место, — тётушка Марфа указала Ане на лавку у окна. — Сейчас получишь свой Горшочек.

Аня послушно села, всё ещё не в силах отвести взгляд от происходящего. Её мозг, привыкший к тому, что еда — это враг, источник жира и стыда, отказывался воспринимать эту картину как реальность. Здесь все были худыми, но при этом уплетали такие блюда, от одного вида которых сам Вадим, будь он рядом, упал бы в обморок.

Через минуту тётушка Марфа вернулась, неся в руках небольшой глиняный горшочек, запечатанный сверху румяной лепёшкой из пресного теста. Она поставила его перед Аней и ловко поддела лепёшку ножом.

— Утренний Поцелуй Феникса, — торжественно объявила она.

Крышка из теста с хрустом отошла в сторону, и в лицо Ане ударило облако пара, пахнущего ванилью, шафраном и чем-то дурманяще-цветочным. Внутри горшочка, в углублении, сделанном в ещё тёплой, сдобной мякоти, колыхалось нечто невообразимое. Это был гоголь-моголь, но не тот бледный, жидкий напиток, который взбивают в блендере на скорую руку. Это была субстанция цвета расплавленного солнечного янтаря, густая, как сметана, и воздушная, как облако. Венчик, которым его взбивали, оставил на поверхности замысловатые пики, украшенные крошечными, светящимися изнутри лепестками огненной розы и каплями тягучего мёда, стекающими вниз, как лава.

— Бери ложку, не стесняйся, — подбодрила тётушка Марфа. — Да не просто ешь, а пробуй. Чувствуй.

Аня взяла деревянную ложку, тёплую на ощупь. Зачерпнула. Масса была невероятно податливой, но в то же время держала форму, как хорошо взбитые сливки. Она поднесла ложку к губам. Первое, что она ощутила — это запах. Мёд смешивался с пряной сладостью шафрана, а лепестки розы отдавали тонкую, едва уловимую горчинку, которая идеально оттеняла сливочную сладость яичных желтков.

Она открыла рот и положила туда содержимое ложки.

И мир остановился.

Вкус был объёмным. У него была текстура — сначала прохладная гладкость шёлка, потом тепло, разливающееся по нёбу, и, наконец, взрыв крошечных крупинок засахаренного мёда, которые хрустели на зубах. Это было не просто блюдо, это была история. В ней чувствовалось утро, рассвет над полем гречихи, усердие пчёл и тепло рук, взбивавших этот крем в медном тазу.

Аня зачерпнула ещё, и ещё. Она не заметила, как съела половину горшочка. И только когда в животе разлилось приятное, согревающее тепло, она вдруг почувствовала странное ощущение в боку. Она положила ложку и провела рукой по талии, там, где обычно туго натягивалась резинка брюк. Ткань стала заметно свободнее.

— Что?.. — прошептала Аня, глядя на свои руки, испачканные шафрановым кремом.

— А ты как думала, милая? — усмехнулась тётушка Марфа, присаживаясь напротив и подперев щёку ладонью. — У нас еда не в бока идёт, а в радость. Это заклинание такое, от самой Богини Ладушки. «Телесная Легкость» называется.

Трактир «Сытый путник» быстро оказался не просто местом, где кормят, а чем-то вроде живого организма со своим сердцем, дыханием и памятью. У каждой скамьи здесь было прошлое. На подоконнике стояли горшки с тимьяном и майораном, и Марфа, заметив, как Аня проводит пальцем по шершавой листовой кромке, бросила мимоходом:

— Этот майоран я посадила в год, когда умер мой муж. Думала, всё — трактир закрывать. А он взял и прижился. Тогда и я прижилась.

За соседним столом сидел бондарь Берендей — широкоплечий мужчина с руками, будто выструганными из дуба. Он ел жаркое и рассказывал всем желающим, как прошлой осенью спас бочку с вишнёвым сидром, когда в неё ударила молния. Пекарская дочь Мирела, тоненькая и звонкая, носила тарелки и одновременно пересказывала трактирным гостям новости с рынка. У огня дремал рыжий кот Пончик, слишком толстый даже по меркам Гурмэ, и никто, похоже, не видел в этом проблемы. Напротив, каждый считал долгом погладить его по спине, проходя мимо.

После ужина Марфа показала ей дом внимательнее. Провела через кладовую, где на полках стояли банки с вареньем из лепестков роз и брусники, мешочки специй, кувшины с маслом. Показала прачечную, где бельё пахло лавандой и ветром. Показала лестницу на чердак и маленькое окно над ней, из которого по утрам было видно розмариновый склон. Всё было простое, крепкое, обжитое. Ничто здесь не стремилось казаться утончённее, чем есть. И именно это подкупало.

Ночью, уже лёжа в постели, Аня слышала, как внизу затихает кухня, как скрипит лестница под Марфиными шагами, как кто-то поздний расплачивается у двери. А потом — новый звук. Не трактирный. Шуршание бумаги о дерево.

Она осторожно приподнялась, набросила на плечи одеяло и спустилась на полпролёта. Внизу у двери мелькнула чья-то тень. Не гость, не знакомый посетитель. Человек в сером плаще что-то подсунул под дверную щель и так же быстро исчез. Марфа, уже шедшая запирать на ночь, подняла с пола листок, прочла и со вздохом сунула в карман.

— Это что-то плохое? — спросила Аня, когда Марфа заметила её на лестнице.

— Это что-то глупое, — ответила Марфа. — А глупость, если её часто повторять, может стать плохим делом. Но не сегодня.

Уснуть после этого было тяжелее. Аня долго лежала, вслушиваясь в тихое посапывание дома, и думала о том, как быстро место, начавшееся для неё как фантазия о бесстыдной еде, вдруг оказалось настоящим миром — с соседями, долгами, памятью, своей тенью у порога.

Глава 4. Правила телесной легкости

Аня отодвинула опустевший горшочек и уставилась на тётушку Марфу. В голове была каша из невероятных вкусов и невероятных утверждений.

— Заклинание? Богиня? — переспросила она. — Я попала в сказку? Или это сон?

— Сон не сон, а жизнь самая что ни на есть настоящая, — тётушка Марфа взяла с соседнего стола ломоть хлеба и, макнув его в плошку с оливковым маслом и бальзамическим уксусом, отправила в рот. Прожевав, она продолжила: — Страна наша зовётся Княжеством Гурмэ. И живём мы по завету Ладушки: еда, съеденная с аппетитом, благодарностью и умением чувствовать вкус, не превращается в жир телесный. Она превращается в магию, которая питает землю. Чем вкуснее мы едим, тем тучнее наши поля, тем слаще плоды на деревьях, тем жирнее молоко у коров. А тела наши становятся лёгкими и сильными, ибо не обременены грехом обжорства, ведь у нас его просто нет. Мы едим вволю, но только лучшее.

Аня молчала. В её мире всё было наоборот. Чтобы похудеть, нужно было страдать, считать каждую калорию, ненавидеть себя за лишний кусок хлеба и потеть в спортзале до кровавых мозолей. А здесь… здесь нужно было просто наслаждаться?

— Значит, я могу съесть всё, что захочу? — осторожно спросила она, оглядывая зал трактира, где как раз проносили блюдо с огромными, истекающими соком свиными рёбрышками в глазури из вишнёвого соуса.

— Можешь, — кивнула тётушка Марфа. — Но с одним условием. Есть надо с душой. Ты должна хотеть эту еду, понимать её вкус. Не глотать, как удав кролика, а смаковать каждый кусочек. Иначе магия не сработает, и тогда уж извини, бока поплывут, как у всех обычных смертных. Но я по глазам твоим вижу — ты девочка с чувством. Ты ведь готовить умеешь?

— Я бариста, — сказала Аня. — Варю кофе.

— Кофе? — тётушка Марфа нахмурилась, перекатывая слово на языке. — Не слыхала. Это зелье какое или отвар?

— Это напиток, — Аня улыбнулась, впервые за долгое время почувствовав себя в своей тарелке. — Бодрящий, горький, с пенкой. Если у вас есть зёрна, я могла бы показать.

— Зёрна у нас любые есть, хоть пшеничные, хоть желудёвые, — заинтересовалась хозяйка трактира. — Но об этом позже. Ты сначала скажи, как тебя звать-то, и как ты в наш Гурмэ попала? Больно вид у тебя чудной, да и одежда не наша.

Аня рассказала всё: про «Электру», про воронку из ванильного пара, про Вадима и его жестокие слова. Тётушка Марфа слушала внимательно, изредка качая головой, так что её платок с вышитой петрушкой колыхался.

— Значит, из другого мира, — подытожила она, когда Аня закончила. — Бывает у нас такое раз в сто лет, говорят старики. Проход открывается через артефакты, что связаны с пищей и огнём. Твоя машина, видать, таким артефактом и была в твоём мире. Только вот беда, Анюта. Раз проход открылся сам собой, то и закроется он сам собой ровно через шестьдесят дней, в полнолуние. Мне про это Звездочёт наш, Игнатий Овсянович, всё уши прожужжал, астрономией своей хвастаясь.

Сердце Ани пропустило удар. Шестьдесят дней. Всего два месяца в этом раю, где можно есть и худеть. А потом обратно, в мир обезжиренных йогуртов и презрительных взглядов Вадима.

— А если я не вернусь? — спросила она с надеждой.

— Останешься здесь навсегда, — просто ответила Марфа. — В теле лёгком, как пушинка, будешь жить до старости. Но обратной дороги уже не будет. И родных своих ты больше не увидишь, и мир свой не поправишь.

Аня опустила глаза на свои руки. Они всё ещё были полными, с ямочками на костяшках, но запястья уже казались чуть изящнее. Шестьдесят дней. Этого мало, чтобы навсегда проститься с мамой и подругами. Но и много, чтобы впервые в жизни наесться досыта.

— Мне нужно к этому вашему Звездочёту, — твёрдо сказала она. — Я хочу точно знать, сколько у меня времени и как работает эта магия до последней крошки.

Но прежде чем они поднялись из-за стола, Аня успела увидеть ещё одну деталь, которую раньше не заметила. У дальней стены трактира сидел мужчина в сером, почти бесцветном плаще. Перед ним стояла миска с наваристой похлёбкой, пахнущей грибами и чесноком, но он ел её так, будто исполнял наказание. Не пробовал — заглатывал. Не поднимал головы — словно боялся увидеть, что окружающие получают удовольствие. Когда мимо проходила девушка с блюдом жареных яблок, мужчина отвернулся, а потом сухо сказал соседу:

— Излишняя радость в еде делает человека ленивым.