Читать бесплатно онлайн книгу  Белая тень

автор Арина Лорель

Оглавление

Белая тень

**Глава 1**

Артем Ларин не любил загородные дома. В этой нелюбви не было ни снобизма, ни классовое неприятия — она имела куда более древнюю, животную природу. Слишком много пространства, слишком мало углов, где можно спрятаться. Слишком много окон, в которые кто-то может смотреть, и слишком мало стен, за которыми можно перевести дух. В таких местах он всегда чувствовал себя так, будто стоит на огромной сцене под софитами, и каждый его жест, каждый неосторожный взгляд становится достоянием публики. Даже сейчас, когда он нашел единственное спасительное место — тень массивной колонны из итальянского мрамора, — он не мог избавиться от гнетущего ощущения чужого внимания.

Колонна, как и всё вокруг, была криком о богатстве. Соколов, хозяин дома, любил говорить, что архитектура — это застывшая музыка, но на деле его вкус был застывшим криком. Мрамор привезли из карьеров под Каррарой, и, по слухам, его стоимость равнялась годовому бюджету небольшого провинциального посёлка. Артем провел ладонью по холодной поверхности и поймал себя на мысли, что гладкий, отполированный до зеркального блеска камень вызывает у него почти такое же отвращение, как и сам Соколов.

Вечер выдался душным. Июльская жара, казалось, спустилась с небес и застряла в кронах вековых лип, не желая уступать место даже вечерней прохладе. Воздух был тяжелым, вязким, как старое вино, и пах жасмином. Этим проклятым жасмином, которым был засажен весь периметр усадьбы. Пахло так сладко, так приторно, что у Артема к горлу подступала тошнота — не физическая, а какая-то нервная, психосоматическая. Ему казалось, что этот запах проникает в самые поры, оседает на слизистой, смешивается с потом и табаком, превращаясь в невыносимый коктейль.

Он то и дело тер переносицу, пытаясь избавиться от навязчивого аромата, но тот был повсюду: в воротнике накрахмаленной рубашки, в волосах, в пустом бокале с шампанским, который он держал для вида и к которому не притронулся ни разу за весь вечер. Кристальный бокал нагрелся в его пальцах, и пузырьки газа уже давно осели на дне мутной, теплой жидкостью, напоминающей мочу больного животного. Артем с отвращением поставил бокал на поднос проходящего мимо официанта и закурил, надеясь перебить жасминовый дурман табачным дымом.

— Ларин! — голос Соколова прозвучал как выстрел в тишине его мыслей. Слишком громкий, слишком весёлый, слишком фальшивый. — Ты здесь как надгробный памятник. Хватит сканировать лица, мы не в полицейском участке.

Артем медленно перевел взгляд на хозяина дома, давая себе время на раздражение. Соколов был пьян, но держался прямо — та особая архитектурная пьяность, когда человек перестает видеть в людях живые существа и начинает воспринимать их как чертежи, как геометрические фигуры, которые можно двигать, переставлять и ломать по своему усмотрению. Глаза Соколова блестели маслянистым блеском, на щеках проступил нездоровый румянец, но осанка оставалась безупречной. Соколов-архитектор всегда был немного безумен, но сегодня его безумие приобрело осязаемые, почти физические черты. Он словно бы светился изнутри каким-то зловещим, неоновым светом.

— Я просто стою, — ответил Артем, выпуская струю дыма в сторону. Ему не хотелось играть в гостеприимство.

— Ты просто стоишь? — Соколов хохотнул, и смех этот прозвучал как скрежет металла по стеклу. Он хлопнул Артема по плечу с такой силой, что у того заныла лопатка, и тот на мгновение пожалел, что не отошёл в сторону. — Ты считаешь людей, Ларин. Я знаю этот твой взгляд — цепкий, хищный, ментовской. Ты уже насчитал всех? Двадцать три гостя? Четырнадцать слуг? Двоих несчастных музыкантов, которые уже готовы удавиться от скуки и от этого дурацкого джаза?

Артем промолчал. Соколов, как всегда, попал в точку. Считать людей, фиксировать их положение в пространстве, отмечать выходы, пути отступления — это была профессиональная привычка, въевшаяся в подкорку за десять лет работы в уголовном розыске. Он действительно знал, что в доме двадцать три гостя, не считая прислуги. Он знал, что двое из них — брат и сестра, которые не разговаривают друг с другом уже три года. Он знал, что женщина в красном платье у бара изменяет мужу с его же партнёром по бизнесу. И это знание не давало ему покоя — оно висело в воздухе, как тот самый запах жасмина, смешанный с запахом надвигающейся беды.

— А вот и Сергей, — Соколов махнул рукой в сторону высокого арочного окна, где у подоконника застыла массивная фигура человека, и голос его приобрёл нарочитую, театральную радость. — Мой дорогой партнёр. Мой брат по разуму, можно сказать. Ты его знаешь?

— Видел пару раз, — сухо ответил Артем, вглядываясь в очертания.

— Он тебя ненавидит, — Соколов улыбнулся, обнажив ровные, ослепительно белые зубы, которые так не вязались с его помятым, словно у старого боксёра, лицом. — Он всех ненавидит. Это его талант. Но тебя — особенно. Особенно тех, кто смотрит на него дольше трёх секунд. Ты, Ларин, смотрел на него целых пять. Теперь ты у него в чёрном списке.

Артем перевел взгляд на Иванова. Сергей Иванов стоял у окна, и даже на расстоянии было видно, как он напряжён. Короткие, толстые пальцы нервно теребили край тяжелой парчовой скатерти, двигаясь с пугающей, неестественной частотой — будто он пытался завязать морской узел на собственных нервах. Иванов смотрел на Елену, жену Соколова. Этот взгляд не был взглядом влюблённого или похотливого мужчины. В нём не было ни злобы, ни вожделения. Там было что-то другое, гораздо более острое и опасное: страх. Тот особый, животный ужас, который появляется на лице человека, держащего в руках гранату с выдернутой чекой, но уже не понимающего, в кого он её бросит — во врагов или в себя.

Елена, стоявшая у стойки бара, наконец перехватила его взгляд. На секунду её и без того бледное лицо потеряло последний оттенок цвета, став похожим на восковую маску. Затем она с усилием отвернулась, словно разрывая невидимую, но болезненную связь, подошла к бару и что-то тихо сказала бармену. Ей подали виски. Она выпила его не глотая, а запрокинув голову, одним резким, почти агрессивным движением, будто это было не спиртное, а горькое лекарство, которое необходимо проглотить, чтобы заглушить боль.

«Они что-то делят, — подумал Артем, наблюдая за этой короткой, но многозначительной пантомимой. — И делят они не деньги, не акции и не недвижимость. Деньги делят иначе — с азартом или с ненавистью. Здесь же — страх. И этот страх связывает их прочнее любых контрактов».

Через минуту раздался треск. Звук был не громким, но удивительно отчётливым, каким-то хирургически точным, будто кто-то специально хлопнул толстым стеклом, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание. Он прозвучал где-то в глубине дома, за массивными дубовыми дверями, ведущими в малую гостиную.

Все обернулись на звук. В джазовом трио на секунду сбился ритм, и саксофонист издал фальшивую, болезненную ноту, которая повисла в воздухе как предвестник беды.

Из боковой двери, ведущей в служебные помещения, выскочил лакей. Молодой парень с бледным, как у смертника, лицом и глазами, расширенными до предела. Его лицо походило на плохо надетую маску — застывшее, неестественное, с криво приклеенной улыбкой, которая должна была изображать смущение, но выглядела как гримаса боли.

— Ваза упала! — закричал он голосом, в котором не было ни капли искренности. — Китайский фарфор. Эпоха Цинь. Простите, господа! Случайность! Я задел локтем, когда протирал!

Артем не поверил ни единому слову. Он видел лица лакеев, когда работал в полиции. Такие лица бывают у людей, которые только что наткнулись на труп, или у тех, кто смертельно боится, что их найдут рядом с трупом. У этого парня было третье состояние: он знал, что произошло нечто ужасное, но боялся произнести это вслух.

Артем не побежал к шуму. В его профессии главной ошибкой было бежать к источнику паники — так влетаешь в ловушку, не успев осмотреться. Он постоял ещё несколько секунд, досчитал про себя до десяти, чувствуя, как нарастает в зале тревожный гул голосов, и медленно, словно прогуливаясь, с видом скучающего гостя, который ищет туалет, направился в сторону террасы.

Крик раздался через минуту. Это был не мужской и не женский голос, а что-то среднее, нечеловеческое, похожее на вой сирены воздушной тревоги — высокий, срывающийся и бесконечно отчаянный.

Иванов лежал на мраморном полу малой гостиной. Мрамор был холодным, серым, с прожилками, которые в тусклом свете люстры напоминали застывшие реки крови. Тело было неестественно выгнуто, руки раскинуты в стороны, пальцы судорожно сжаты в кулаки. Из груди торчала рукоятка ножа — дорогого, с инкрустацией, явно из коллекции самого Соколова, — но крови вокруг было так мало, что Артем сразу понял: это лишь декорация, финальный штрих постановки.

Он присел на корточки, не касаясь тела, и осторожно, с профессиональной сноровкой, наклонился к лицу покойного. Артем глубоко вдохнул, стараясь отсечь запахи жасмина, табака, духов и страха, которые витали в воздухе. И он уловил его — тот самый, незабываемый, тошнотворный запах. Горький миндаль. Доносился он не из раны, а изо рта Иванова, с губ, на которых застыла желтоватая, мыльная пена.