Читать бесплатно онлайн книгу Актер
Сэйди и Отису
Не бойтесь отдаться любимому делу,
но никогда не растворяйтесь в нем.
Акт I
Сцена 1
Тогда я этого еще не понимал, но призрака я пробудил сам, своими руками — в ту ночь, когда увидел висящее над нашей кроватью тело Луанны. Я несся через лес, не разбирая дороги, с одной только мыслью: если поторопиться, успею ее спасти. Споткнулся об узловатые корни, рухнул в сухие листья; легкие горели, как после марафона. Я распахнул дверь хижины, и из груди вышибло весь воздух. Не успел. Я понял это сразу, но все равно подскочил к кровати, выхватил нож и перепилил веревку, а потом долго держал тело на руках, тряс, пытаясь вдохнуть в нее жизнь, прятал лицо в подоле ее платья. Но Луанна умерла. Я опустил тело на пол, задрал голову на дыру в крыше, через которую виднелись звезды, освещающие хребет Уосатч, и заревел, взывая к Богу, в которого не верил. Потом рухнул на колени, но, хотя тело мое продолжало сотрясаться от рыданий, я уже понимал, что это безнадежно. Посотрясавшись у изножья кровати еще немного, я поднял глаза на своего учителя, Джонатана Дорса. Его лицо напоминало посмертную маску.
Я сел на корточки, и реальность приобрела четкие очертания, словно кто-то подкрутил линзу. Над головой нависла камера. Лампы на штативах, как осадные орудия, били в меня лучами света. За ними, занимая все свободное пространство хижины, толпилось без малого двадцать человек, одетых во все черное. Кульминационную сцену «Человека из леса» начали снимать в десять утра. Теперь была полночь. Джонатан буркнул что-то моему менеджеру, Ванессе, и та попросила съемочную группу выйти. Хижина быстро опустела, остались только Джонатан, Несс и я.
Джонатан медленно подошел к кровати — каждый шаг сопровождался отвратительным скрипом половиц, заставляя меня морщиться, — выволок из-под стола деревянный стул и сел; его лысая голова нависла над безжизненным лицом манекена, играющего Луанну.
— Та ночь в Консерватории, — сказал он.
— Знаю.
— Настоящий подарок для этой сцены.
Я посмотрел в его крабьи глаза.
— Так используй его, — сказал он, отсекая каждое слово, словно скальпелем. — Вернись туда.
Я зажмурился, даже дышать перестал от мысли, о чем он просит, и попытался вернуться в ту ночь двадцать с лишним лет назад, в темные залы моей альма-матер. Невидимые руки тянули меня по коридору, манили в открытые двери Зала № 1.
— Запах, — произнес Джонатан.
Пыль, растопленный воск. У меня затряслись руки — куда там фальшивым слезам, которые я только что давил на камеру. Хорошо. То что нужно.
— Музыка.
В ушах зазвучал хор, реквием из динамиков, закрепленных на бетонных колоннах главного репетиционного зала.
— Теперь смотри.
Я помотал головой.
— Надо.
Стоило мне представить полутемную сцену Зала № 1, как его голос куда-то уплыл; не открывая глаз, я повернулся к свисающему с потолка обрывку веревки, с которой срезал манекен.
— Для него это слишком, Джонатан, — сказала Ванесса.
— Не встревай! — прорычал я на среднезападный манер голосом своего персонажа, Харрисона.
— Капец, — выдохнула она и, шурша утепленной паркой, вышла из хижины.
— Перенеси его сюда, — сказал Джонатан. — Иначе ничего не получится.
Я распахнул глаза и увидел над кроватью тело — другое тело, тело из той ночи двадцать лет назад. В глазах защипало и отчаянно захотелось отвернуться, но Джонатан был прав: я должен был это увидеть.
— Вспомни, что ты сделал, — прошелестел он.
Я закусил губу, стиснул в руках пропитанные искусственной кровью простыни, и желудок скрутило от боли, словно лопнул какой-то орган. Джонатан задвинул стул на место. Где-то отрывисто прозвучала команда. В хижину хлынула съемочная группа.
— На исходные!
Несколько секунд — и меня вновь окружили люди; мне поправили грим, Луанну снова подвесили над кроватью. Но сам я оставался в Консерватории и, до крови закусив губу, пытался удержать боль внутри в ожидании нужного момента. Кто-то — должно быть, ассистентка Несс — подвел меня к двери. Пришлось собрать все силы, чтобы не броситься ей на шею, умоляя увести меня отсюда. Но шестеренки уже завертелись, и машина, моя возлюбленная и мучительница двух последних десятилетий, пришла в движение.
— Звук.
— Звук идет.
— Камера.
— Камера идет.
— Начали.
Спустя несколько часов я все еще был в хижине. Мне разрешили остаться на ночь — провести свои ритуалы, попрощаться с персонажем. Я вытер с пола искусственную кровь, сложил костер, чтобы сжечь манекен. Потом сбрил фронтирную бороду Харрисона, и в облупленном зеркале в углу хижины проступило незнакомое лицо — лицо Адама. Юноши, с которым мы, возможно, когда-то были знакомы.
Финальный дубль Джонатан оставил без комментариев, из чего я заключил, что справился. Когда мы закончили, вся команда, не сговариваясь, разразилась аплодисментами. Это была моя последняя сцена в фильме. Брайс, режиссер, обнял меня за плечи и выдал целую речь. Радостные возгласы, свист. Я словно стоял перед расстрельной командой. От меня ждали реакции — слов благодарности, ответных аплодисментов, да хотя бы улыбки. Но после возвращения в Зал № 1 изображать радость было все равно что ходить со сломанной ногой. После съемок я всегда дарил съемочной группе какие-нибудь памятные подарки, чтобы расстаться с коллегами по площадке на хорошей ноте, показать, как ценю нашу совместную работу. Это не могло загладить моего поведения на съемках, когда, вжившись в роль, я напрочь игнорировал их существование, но мне важно было, чтобы они понимали: что бы я ни делал ради подготовки к роли, каким бы странным или отталкивающим ни казалось мое поведение, мы собрались с одной целью: создать выдающееся кино.
Избавившись от бороды и укоротив волосы, я подумал, не залезть ли в металлическую ванну, все еще наполненную водой, но вместо этого завернулся в плед и вышел, сел у костра и начал впитывать лес в последний раз, пока во рту не появился привкус древесного сока. В груди уже сгущалось чувство утраты; в пространстве, которое прежде заполняла жизнь Харрисона, теперь зияла дыра. Манекен в костре издал высокий протестующий писк. Я вгляделся сквозь дым в огромные, как у диснеевской принцессы, глаза и инопланетные скулы — точная копия, снятая с лица моей коллеги по площадке, Эмми Рид, — и осознал, как сильно буду по ней скучать.
Эмми была на целых пятнадцать лет моложе, но тоже окончила Консерваторию и применяла в работе те же методы, что и я, благодаря чему между нами образовалась связь, какую редко встретишь на площадке. Бо́льшую часть съемочного периода мы не выходили из ролей: делали упражнения, охотились, чистили снег, а как-то раз две ночи кряду после целого дня съемок чинили крышу хижины под проливным дождем. Постепенно между нами зародилась та особая близость, которую актеры, бывает, упоминают в интервью, но не могут как следует описать: не то брат и сестра, не то бывшие любовники, решившие остаться друзьями. Но съемки закончились. Теперь мне предстояло снова стать собой, и пускай я знал, что на совместных интервью огонь нашей дружбы вспыхнет с новой силой, мы понимали, что к тому времени для нас обоих это будет просто очередная роль.
Воздух стал плотнее, как будто опустился туман, хотя ночь стояла ясная. Холодный ветер пощекотал шею; я знал, что вокруг никого, но у меня вдруг возникло чувство, что за мной наблюдают. Тело отяжелело, словно придавленное камнями, и меня потянуло в сон.
Из хижины раздался негромкий рык. Я заглянул внутрь. Животных в доме не было, но звук не прекращался. Это вибрировал мой телефон, забытый в ящике стола; будь это и впрямь какой-нибудь койот, я бы удивился меньше. Мой номер был только у Ванессы, а она не станет звонить, пока я пытаюсь выйти из роли.
Я с трудом открыл заклинивший ящик и увидел вибрирующий телефон. Стены хижины задрожали от порыва ветра. Я принял звонок. Несколько секунд тишины. Щелчок. Потрескивание.
А следом — голос, которого я не слышал двадцать лет. Голос, который никак не мог раздаваться в трубке, потому что мертвые не разговаривают.
— Как ты мог?
Я посмотрел на веревку над кроватью. Показалось или и впрямь покачивается, потревоженная невидимыми пальцами? Я выдавил: «Что?» — закашлялся: в горле было сухо, словно я наглотался пыли. Потрескивание. Щелчок.
— Как ты мог?
Те же слова, тот же знакомый, невозможный голос.
— Я... — Я пытался подобрать слова, ответить на вопрос, которого никогда не задавал. Звонок прервался.
Я выронил телефон; все чувства обострились до предела, обрушились на меня, как волна. В глазах потемнело.
Следующее, что я помню, — как ассистентка Ванессы, Эмбер, вытаскивает меня из ванны девятнадцатого века.
— Пожалуйста, — бормотала Эмбер. — Адам, ну пожалуйста.
Одной рукой она поддерживала меня под мышкой, другой молотила по груди. Я был в одежде, по рубашке лилась вода. Когда я пришел в себя, Эмбер, не помня себя от облегчения, плюхнулась на пол и завертела головой, соображая, что делать дальше.
— Позвоню Ванессе, — наконец сказала она.
— Не надо. Пожалуйста, не рассказывай ей.
Она глянула на меня зелеными глазами, в которых еще плескался адреналин, и кивнула. Случившееся останется между нами.
— Что это было, Адам? — помолчав, хрипло спросила она.
Я вспомнил про звонок. Что сказать человеку, который подносит мне бутылки с водой? Этой девушке, которую я едва знаю?
— Заснул, наверное, — сказал я. — В ванне.
Она опустила глаза, вздохнула, борясь с недоверием. Вода была холодная, за окном брезжил рассвет. Я оглянулся на стол, где оставил мобильный. Ящик был задвинут.
— Это ты закрыла?
— Что?
— Мой телефон у тебя?
Эмбер нахмурилась. Заправила за уши выбившиеся медно-рыжие прядки, подошла к столу. Чтобы вжиться в роль, последние шесть недель я ночевал в хижине и не хотел иметь дела с современными технологиями, но Ванесса настояла, что у нее должна быть возможность со мной связаться. Эмбер попыталась открыть ящик, но он оказался заперт. Она достала из шкатулки ключ, повернула.
— Он тут.
— Что?
— Телефон твой, говорю, тут. Где и всегда.
Я зажмурился, вслушался в тишину — не прозвучит ли снова голос, который показался мне таким реальным? Но я ничего не услышал. Открыв глаза, я увидел, что веревка над кроватью неподвижна.
Ни тела, ни голоса. Только веревка над старой кроватью.
Я проходил курс лечения в «Ганимеде», реабилитационном центре на холмах в окрестностях Фресно, когда Ванесса привезла мне сценарий «Человека из леса». Я был в изгнании — актер, в своей приверженности методу зашедший слишком далеко, позор киноиндустрии. Перспектива когда-нибудь вернуться к съемкам представлялась туманной.
Лет до тридцати я играл сплошь несчастных травмированных юношей; в немалой степени этому способствовали ежик грязно-русых волос и бледная кожа, которую журналисты называли не иначе как «прозрачной». Сперва была второстепенная роль малолетнего убийцы, которая привлекла ко мне куда больше внимания, чем задумывалось режиссером, потом — историческая драма про мятущегося поэта, пока не случился мой звездный час — главная роль в «Касагемасе», где я сыграл лучшего друга Пикассо, страдающего от импотенции, а еще через год меня пригласили в «Кауарда» на роль самонадеянного солдата, который проник в Освенцим, чтобы спасать женщин и детей. Выходили бесчисленные статьи о том, как я готовлюсь к роли, о моем невероятном стремлении перевоплотиться в своих персонажей. Я превратился в бурлящий источник интереса. Меня номинировали на «Оскар» за «Касагемаса» и «Кауарда» — в случае с последним все считали, что премия у меня в кармане. Но «Оскара» мне не дали. Неудача выбила меня из колеи, но в Консерватории учили, что преодолеть трудности и добиться желаемого для себя и своих персонажей можно только одним способом: работать еще усерднее, копать еще глубже.
После Консерватории мы с Джонатаном продолжили работать вместе.
Он читал сценарии и помогал выбирать фильмы, а после составлял план подготовки к каждой роли. Это было плодотворное сотрудничество, но после второго упущенного «Оскара» я начал выбирать еще более травмированных протагонистов: казалось, если в процессе подготовки я буду выжимать себя досуха, доводить мастерство до крайности, то Академии ничего не останется, как вручить мне заветную статуэтку. Арктический исследователь, который два года живет затворником, чокнутый виолончелист Бьёрн Свельтет, серийный убийца Пол Деттинс. Теперь, спустя годы, я понимаю, что сценарии были слабоваты, но в то время был убежден, что сумею возвысить их одной своей великолепной игрой, до того мне хотелось заполучить «Оскар» и вписать свое имя в пантеон великих актеров.
Когда все эти фильмы проваливались в прокате — а иначе и быть не могло, — репутация делала меня удобным козлом отпущения. От режиссеров сыпались обвинения в перегибах и бескомпромиссности, словно это мое серьезное отношение к делу, а не слабый сценарий и миллионы допущенных ими ошибок тянуло их шедевры на дно. Но публике нравилось думать, что дело во мне. Журналисты, которые прежде превозносили мою самоотдачу, начали изображать меня претенциозным чудаком, а то и открыто высмеивать. Удивительно, что через десять лет после второго фиаско с «Оскаром», когда в глазах общественности я был уже не кинозвездой, а скорее юродивым, продюсеры пошли на огромный риск и предложили мне роль в «Декомпрессии», крупнобюджетной романтической драме о профессиональных дайверах. Сценарий был сильный, с прицелом на несколько наград, а бюджет на рекламу такой, что нас не могли не заметить. Мы с Ванессой возлагали на этот фильм большие надежды.
Месяцев за шесть или семь до начала съемок умер отец, и хотя мы никогда не были особенно близки и его смерть не стала для меня потрясением, Несс предложила на этот раз поумерить пыл при подготовке к роли. Посоветовала держаться общепринятого порядка, делать как все и «не терять связи с реальностью». Месяц я учился нырять с инструктором по дайвингу Пауло, но этим моя подготовка и ограничилась: я просто заучил реплики, не углубляясь в анализ персонажа. Поначалу все шло хорошо. Исполнительные продюсеры, художественный отдел, Несс — все были очень мною довольны.
Но когда начались съемки, я понял, что играю поверхностно, бесцветно — на такое был способен любой дурак. Я все ждал, когда режиссер отведет меня в сторонку и попросит приложить больше усилий, что кто-нибудь — та же Ванесса — назовет мою игру халтурой. Но никто и слова не сказал. Всех приводило в восторг мое умение поворачиваться в нужную сторону и вставать в нужном месте, позволяя съемочной группе бойко вычеркивать из списка одну сцену за другой. Я ничего не понимал. Чувствовал, что играю плохо, но, кроме меня, этого словно никто не замечал.
Я стоял в павильоне и смотрел на горы оборудования, на сотни профессионалов, которые посвятили себя кинематографу, на то, как тысячи долларов утекают сквозь пальцы с каждой секундой съемок и как оператор любовно выстраивает кадр, словно произведение искусства, и сознавал, что все это не имеет значения, потому что моя игра — пустышка, которая сотрется из памяти зрителя спустя несколько секунд. И всем вокруг было плевать. Постепенно я свыкся с этой мыслью и почти убедил себя, что просто делаю свою работу и, если продюсеры довольны, мои сомнения и стандарты не имеют значения, но однажды вечером, когда мы вернулись в отель, режиссер спросил, каково было учиться у Джонатана, и тогда до меня дошло, что этот позор когда-нибудь попадется ему на глаза. Это стало последней каплей, после которой я погрузился в черную депрессию.
Обнаружив, что не могу заставить себя выйти из трейлера, я попытался представить на своем месте бывшего наставника: как бы поступил Джонатан? Вот почему, когда мы снимали одну из последних сцен, в которой мой персонаж, Эндрю, едва не тонет, вытаскивая дочь из потерпевшего крушение биплана, перед самым погружением я отстегнул страховку. Я знал, что не смогу достоверно изобразить панику и ужас человека на грани медленной и неминуемой гибели: все должно быть по-настоящему.
Не знаю, сколько времени пробыл под водой, пока до них не дошло, но перед глазами уже вовсю плясали звездочки, когда я, словно в тумане, почувствовал, что кто-то нырнул следом и потянул меня из воды. Наверное, все дело в кортизоле — я ведь совсем не агрессивный человек, — но, едва очухавшись, я набросился с кулаками на инструктора Пауло, который меня и спас. Перед глазами стояла кровавая пелена, так что я ни разу не попал — оно и к лучшему, одолеть на кулаках Пауло мне точно не светило. Меня вышвырнули со съемочной площадки, а история о том, как я чуть не утопился ради сцены, просочилась в прессу. Если прежде во мне видели актера, одержимого своим ремеслом — настолько, что порой заходит слишком далеко, — то теперь эта громкая характеристика упростилась до одного коротенького ярлычка: псих.
Сезон охоты на меня продлился несколько месяцев. Постановщики боевых сцен травили байки о том, как я просил пнуть себя в горло; коллеги-актеры рассказывали о моих ночных упражнениях в окопах под дождем; Анаис — актриса, с которой я, идя на поводу общественного мнения, недолго встречался, — поведала журналистам, что я «трахался как ягуар», когда играл наемника в «Севернее Бамако», а во время съемок «Касагемаса» у меня даже член не стоял.
Инцидент на съемках «Декомпрессии» и привел меня в клинику «Ганимед». Я провел там четыре месяца, а потом Ванесса привезла мне сценарий «Человека из леса». Она ждала у бассейна, в зоне для восстановительных упражнений, где росли юкки и пахло мокрым газоном. Коралловый костюм, гладкие темные волосы убраны в хвост и перекинуты через плечо, у бедра, как спрятанный в ножны меч, — рукопись. Я говорил ей, что не хочу возвращаться к актерству, и даже убедил в этом себя, но, увидев сценарий, обрадовался, как ребенок при виде елки с подарками, так что стало ясно: все мои заверения гроша ломаного не стоят. Несс, разумеется, знала это и так.
Выпускать из рук сценарий она, впрочем, не спешила.
— Скажи мне вот что, — начала она с нехарактерной серьезностью. — Эта история со страховкой в бассейне... Ты точно не пытался... Это ведь было ради роли?
— На что ты намекаешь?
Она прокашлялась.
— Ты не пытался... что-то с собой сделать?
— Нет, я ведь уже говорил. Конечно нет.
С тяжелым вздохом она села напротив и разгладила складочки на брюках. На секунду ее взгляд задержался на титульной странице сценария, после чего она пододвинула стопку листов ко мне. Следующие два часа, что я читал, она клацала коралловыми ногтями по экрану смартфона и потягивала какую-то коричневую бурду, которую ей принес персонал больницы, изо всех сил делая вид, будто не следит за каждым моим движением.
В Консерватории Несс училась в одной со мной группе — двадцать восьмой, но после выпуска с головой ушла в семейное дело. Ее отец, Аласдер Никсон, был учредителем актерского агентства «Джи-эн-эм» — когда я к ним присоединился, о нем не слышал только ленивый; с тех пор Несс фактически стала моим менеджером. В театральном мы не были близки, по крайней мере до выпускного года, но после она стала одним из столпов моей жизни. Товарно-денежная природа наших отношений вощила ниточку, которая протянулась между нами двадцать лет назад и давно бы растрепалась и порвалась, связывай нас простая дружба.
Когда я переворачивал последнюю страницу, у меня тряслись руки.
— Черт, у тебя опять этот шизанутый взгляд, — сказала она, когда я поднял голову. — Как у матадора.
— Это... идеально.
— Боже, вот давай без этого... Я думала, ты откажешься.
— Думаешь, не потяну?
— Я знаю, что потянешь, я же не дура. Просто не уверена, что тебе стоит за такое браться.
— Зачем тогда привезла?
— Ты актер, Адам. Ты, блин, больше ничего не умеешь. — Она подцепила с блюда сухофруктов ягодку годжи. — Я планировала дать тебе больше времени, но второго такого сценария у нас не будет.
Я подался вперед, сердце бешено стучало в груди от осознания, что она сейчас скажет.
— Момент, оптика, метанарратив! Будешь у нас фениксом, восставшим из пепла. Академия на такое всем составом дрочит.
— Но «Оскара» мне точно не видать. После того, что я сделал.
— Скажешь тоже, грандиозные провалы отлично вписываются в истории о творческом пути. А с правильным фильмом, при удачном стечении обстоятельств...
Я видел, как у нее подергивается правый глаз от мысли о той ночи в Консерватории.
— Я думаю, что это возможно. Но только с правильным настроем.
Я знал, что она права. Читая сценарий, я чувствовал почти физическую потребность сыграть Харрисона. За двадцать с лишним лет не было и дня, когда я не снимался или не готовился к роли, и вынужденный перерыв оказался слишком сильным ударом. В «Ганимеде» мне должно было «стать лучше», но лучше всего я чувствовал себя, когда становился другим человеком. Джонатан называл психотерапию ядом для актера, поэтому все четыре месяца в «Ганимеде» на групповых сеансах я сидел молча, упиваясь чужими историями (для будущих ролей) и литрами огуречной воды. Если от госпитализации и был положительный эффект, заключался он в том, что из клиники я вышел с безупречным водным балансом.
— Я должен его сыграть. — Я жадно втянул запах бумаги, словно держал в руках не пачку листов, а пучок благовоний.
Задрав лицо к небу, Несс разглядывала пальмы; вокруг, поправляя подушки на лежаках, сновал персонал клиники в бежевой форме.
— Если тебе придется вернуться в ту ночь... Адам... Я опасаюсь, что там ты и останешься.
Я хмыкнул и закинул в рот ягоду из горсти, которую Несс отсыпала мне на салфетку.
— Мы должны попытаться, — сказал я.
Она кивнула, не сводя глаз с пальм, не в силах смотреть в мою сторону.
— Это подарок судьбы.
Ее слова оказались пророческими, потому что через девять месяцев после съемки заключительной сцены «Человека из леса» Несс позвонила сообщить, что меня номинировали на «Оскар».
Через пару часов после этой новости я сидел за круглым столом в студии «Голливудского репортера» вместе с другими номинантами. До церемонии оставалось чуть больше месяца.
— Когда ты врываешься внутрь и видишь ее... — сказал Карл Диллейн, двукратный лауреат и шестикратный номинант на «Оскар», признанная душа Голливуда и краеугольный камень актерского бомонда, — этот кадр... твое лицо крупным планом... ей-богу, я увидел, как в тебе что-то умерло. Невероятно, просто невероятно. Никогда не понимал все эти методы-шметоды, но после этой сцены... Уф!
Я глотнул воды и покосился на других актеров за столом. Как легко им даются подобные интервью! У каждого свое амплуа, проработанный до мелочей имидж. Мне, напротив, всегда было трудно играть себя самого, и, несмотря на восторженные отзывы о «Человеке из леса», я до сих пор чувствовал себя изгоем.
Я откашлялся и попытался вспомнить, как звучит мой настоящий голос. В последнее время я активно ставил произношение для будущей роли советского диссидента и, хотя со съемок «Человека из леса» прошло несколько месяцев, то и дело бессознательно переключался на среднезападный говор Харрисона, так что Несс вечно приходилось меня одергивать.
— О Лоренсе Оливье ходит пара историй, — начал я, закатывая рукава вельветового пиджака. Нас всех одели на один манер, в черное — как будто группа лицедеев, обсуждающих актерское ремесло, сама по себе смотрелась недостаточно претенциозно. — Первую вы все знаете: про то, как они с Дастином Хоффманом снимались в «Марафонце». Хоффман пришел на съемочную площадку страшно измотанный: он всю ночь бегал по городу, накручивая себя перед сценой пыток. Оливье спрашивает, какого черта он заявился на площадку в таком виде, на что Хоффман отвечает: «Я вживаюсь в роль». Оливье смотрит на его измученное лицо и говорит: «Мальчик мой, а вы не пробовали просто играть?» Знакомая история, да?
— Конечно. — У Карла заблестели глаза. Остальные согласно покивали.
— Вторая история про то, как Оливье играл в Вест-Энде Отелло. А может, Макбета, не помню. Так вот, в один из вечеров он выдает просто невероятную игру. Из тех, что остаются в памяти до конца жизни. Он чувствует — и другие актеры чувствуют тоже, — что превзошел самого себя. Конец спектакля, овации на десять минут. Но Оливье, ни на кого не глядя, бросается за кулисы и запирается в гримерке. Он в бешенстве. Остальные ничего не понимают. Кто-то из актрис подходит к гримерке, стучит в дверь. «Ларри, ты чего? — говорит она. — Это было великолепно, даже по твоим меркам». Оливье распахивает дверь, хватает ее за руки, аж белый от отчаяния. «Знаю, — говорит он. — Но я понятия не имею, как я это сделал».
Остальные номинанты обменялись кривыми улыбками, слегка разочарованные концовкой.
— То, что я делаю... — продолжил я, — знаю, звучит банально...
Карл саркастично хохотнул.
— ...Но мне невероятно повезло, что я могу заниматься любимым делом. Это большая ответственность — не только перед зрителями, но и перед другими актерами, которые многое бы отдали за те возможности, что были у меня.
К горлу подкатил ком; я вспомнил о призраке, который явился мне в хижине, — теперь, зная, что телефон все это время оставался в ящике, я понимал, что это была игра воображения. Лица номинантов смягчились: должно быть, решили, что меня обуревают эмоции.
— Я просто стараюсь, чтобы в тот момент, когда камера наводится на мое лицо, в нем не было ничего случайного.
Наверное, я забуксовал из-за слов Карла о том, что во мне что-то умерло, потому что байки о Лоренсе Оливье пускал в ход не впервые. Это была часть моего образа. Выдающийся актер, умудренный опытом перфекционист, парнишка из рабочей семьи, который выбился в люди, а теперь с триумфом вернулся на сцену. В других интервью я рассказывал о своем детстве на улицах индустриального Киппакса, крошечного городка в пригороде Лидса, и о том, как в семнадцать лет заворачивал конфеты на фабрике «Нестле». Все эти трогательные истории, приправленные щепоткой сурового соцреализма, были детищем Несс и Делайлы Кейрош, нашей великой пиарщицы.
— Все эти истории... — Карл Диллейн взял на себя роль модератора дискуссии. — Ты их узнал от Джонатана Дорса?
Я глубоко вздохнул и стыдливо усмехнулся.
— Не только их, но и все, что я знаю.
Ванесса, стоявшая сбоку от камеры, едва заметно кивнула, одобряя этот жест скромности.
— С момента вашего воссоединения он прямо нарасхват. — Карл подмигнул с едва заметной ехидцей. — Насколько для тебя важно было вернуться к работе с прежним наставником?
Я с улыбкой опустил глаза. В «Человеке из леса», когда Луанна, спасаясь от черствости родных, приходит к Харрисону, беременная от его брата, она не знает о мире ровным счетом ничего — ее всему приходится учить. Утром, когда объявили номинантов, я сказал своей команде, что воссоединение актера-перфекциониста с наставником должно стать частью нашей пиар-кампании.
— Положа руку на сердце, — сказал я, горло пересохло, словно забитое опавшими листьями, — если бы не Джонатан Дорс, я бы здесь сейчас не сидел.
Сцена 2
Моя первая встреча с Джонатаном состоялась в тысяча девятьсот девяносто четвертом году. Он вошел в аудиторию, когда я пытался впечатлить приемную комиссию первым монологом Гамлета. С его появлением воздух в комнате неуловимо изменился, и я невольно бросил взгляд за окно — проверить, не затянуло ли небо тучами.
— У тебя умерла мать? — спросил он, когда я закончил.
Его голос звучал так жутко, что до меня не сразу дошел смысл вопроса. Он гудел как колокол и ввинчивался в конец каждого слова, как дрель в бетон. Услышав вопрос, я беспомощно оглянулся на членов комиссии, ожидая, что они будут шокированы не меньше моего. Но оба, директриса Агги Клэр и заведующий кафедрой сценической речи Даниэль Васкес, молча смотрели на меня, продолжая улыбаться, как пара роботов.
— Да, — ответил я. — От рака.
— «Гамлет». Предсказуемо, что уж.
Джонатан приблизился и остановился передо мной. Он был до ужаса высокий, с длинными паучьими руками и ногами, до того тонкими, что под одеждой проступали кости, и смахивал на персонажа из романов Диккенса.
— Представь мать на пике совершенства, — сказал он.
Я представил, как она лежит на диване и смотрит черно-белое кино.
Джонатан заметил мой импульс.
— А теперь представь, как она делает что-то отвратительное — то, что нанесет тебе — тебе, Адам, — неизлечимую травму. Душит твою младшую сестру, топит котенка, сношается с соседом, который на нее заглядывался. Представь это.
Мне не нужно было ничего выдумывать. Колени подкосились, и я выставил перед собой руку, чтобы не потерять равновесие.
— Может, я просто...
— Монолог. Сейчас. Давай.
Я выпалил «О, если б этот плотный сгусток мяса...»1, а что было дальше, помню смутно. К финалу монолога я чувствовал себя так, словно вывернул нутро наизнанку и вывалил содержимое на пол. Джонатан повернулся к своим коллегам и медленно моргнул. Не прошло и недели, как я получил письмо с приглашением.
Поступить в Консерваторию оказалось непросто. Администрация помогла мне оформить грант, но он не покрывал всей стоимости обучения. Отец, хотя и жил небогато, мог бы одолжить денег, но он презирал мое стремление стать актером, считал его попыткой привлечь внимание — учитывая, как отстраненно он держался со мной все детство, это было недалеко от истины. Я не хотел, чтобы мое будущее зависело от этого человека.
Все лето я упахивался в две смены на шоколадной фабрике «Нестле» в Уэйкфилде, где трудился с шестнадцати лет; с предприятием Вилли Вонки ее роднили только жуткие условия труда. Я трясся за каждый пенни, перестал общаться с приятелями, которые просаживали заработок на рейвах. У меня появился призрачный шанс выбиться в люди, а Джонатан был пророком, который укажет мне путь.
Я снял койко-место неподалеку от Уимблдона; в первый же день учебы мой поезд застрял в тоннеле, так что путь от станции Кентиш-Таун до училища пришлось проделать бегом. Площадь, где стояла Консерватория, со всех сторон окружали дома в георгианском стиле, а само училище размещалось в здании бывшей методистской церкви, которое все так и называли — Церковь, и, возможно, дело было в осеннем солнце, но в то утро мне показалось, что стены ее излучают свет. От ворот вели широкие каменные ступени; колонны по обе стороны от массивных деревянных дверей с коваными заклепками придавали зданию сходство с греческим храмом, еще больше укрепляя мою веру в то, что внутри меня ждет оракул, который знает обо мне все и ответит на вопросы, которые я сам еще не сформулировал.
Я взлетел по ступеням, распахнул двери и очутился в гуще тел. Призрачные фигуры в танцевальных трико возлежали на продавленных диванах, переплетясь руками и ногами; у шкафчиков мерились скульптурными торсами полуодетые парни. Ароматы дезодорантов и масла ши, которым натирались умудренные опытом студенты второго и третьего курса, наслаивались друг на друга, не в силах перебить застарелый запах пота — казалось, им пропитаны даже стены. Я замер на пороге, не сводя глаз с дверей, за которыми, как уже знал, скрывались две небольшие студии и несколько учебных классов, и пытаясь сообразить, куда мне идти. Но, если не считать доски объявлений у входа, вестибюль, служивший центром школы, был обставлен по-спартански. Никаких тебе мягких кресел, муралов и фотографий на бледных стенах цвета магнолии; с тем же успехом это могла быть казарма. Позже стало ясно, что это неслучайно. С Джонатаном ничего случайного быть не могло.
Моя растерянность не осталась незамеченной: надо мной уже посмеивались три поразительно ярких девушки. Одна из них, третьекурсница восточной наружности, направила меня к огромным двустворчатым дверям старого нефа, где репетировали и выступали старшекурсники. Зал № 1.
Я заглянул в щелочку — сводчатый потолок, выкрашенные в черный балки, каменные колонны — и с облегчением увидел будущих однокурсников: те в ожидании приветственной речи сгрудились перед сценой, установленной вместо алтаря. Я проскользнул внутрь, надеясь остаться незамеченным и мечтая, чтобы кто-нибудь все-таки заметил.
Педагоги сидели на краю сцены и разглядывали нас с разной степенью скуки, но Джонатана среди них не было. Директриса по имени Агги, пухленькая дама средних лет с цветастым платком в волосах, увивалась вокруг высокой индианки с густо подведенными глазами, которую называла Ванессой, — на вид той было немногим больше двадцати, но из-за ее манеры держаться трудно было поверить, что для нее это первый учебный день.
Остальных однокурсников отличить от педагогов было проще; похоже, они уже сдружились и оживленно болтали, сбившись в группы по три-четыре человека. Когда я подошел ближе, до меня донеслось сразу несколько голосов, обладатели которых явно родились на юге страны; они обсуждали недавние походы в театр, районы северного Лондона, где сняли жилье, любимые фильмы и регионы, в которых выросли. Теперь вспоминать об этом странно, но в тот момент, услышав их бойкий чеканный говор, я невольно начал сравнивать его с собственной манерой речи и, проговаривая в уме слова, почувствовал, как тяжело ворочается во рту язык. Я забеспокоился, что со стороны звучу как ленивая деревенщина и непременно опозорюсь, как только меня о чем-нибудь спросят.
Громче всех вели себя трое парней, которые ржали в голос и молотили друг друга по плечам; отражаясь от сводчатого потолка, хлопки и хохот усиливались и разносились по всему залу. Все трое были рослые, под два метра, крепкие и подтянутые, как спортсмены. Рядом с ними я, восемнадцатилетний щуплый паренек с намеком на щетину, которая росла как-то спорадически, по ей одной ведомым законам, ощущал себя восьмилеткой. Один из них был ирландцем, его певучие интонации четко выделялись в общем гуле. Когда он повернулся и, выгнув бровь, скользнул по мне взглядом, я оторопел, почти испугался его красоты. Бутылочно-зеленые глаза, густые черные волосы, отливающие синевой, подбородок как у мужиков на обложках любовных романов и обаятельная улыбка, которая привела меня в щенячий восторг. По косым взглядам девчонок, да и некоторых парней тоже, было видно, что на всех он действует одинаково.
Заметив, что я продолжаю пялиться, он протянул могучую ладонь.
— Патрик Моран, — представился он тоном знаменитости, которая в представлении не нуждается.
Я промямлил свое имя. Патрик обнял меня за плечи и ослепительно улыбнулся.
— Адам, — повторил он, не вполне понимая, как себя вести. — Рад познакомиться. Это будут легендарные три года!
Он отпустил меня и отвернулся к своим.
Я занял свободный пятачок и начал разглядывать окружающих в надежде найти среди них того, кто не чувствует себя как дома в этих стенах, где я со своим отросшим ежиком, прыщами и бледной кожей выделялся, как стая белых ворон, но тут, ровно в девять, двери распахнулись и в зал вошел Джонатан, и все, студенты и педагоги, невольно распрямились. Когда он встал сбоку от сцены, директриса похлопала в ладоши и взяла слово.
— Вы — преемники богатого наследия, — начала она, и ее совиное лицо озарилось улыбкой. — Дандер, Миккельсен, — перечислила она основателей училища, — Гротовский, Страсберг и сам великий Станиславский.
Мои однокурсники понимающе кивали.
— «Оскар», BAFTA, премия Лоренса Оливье, все статуэтки и лавры, которыми нас манит киноиндустрия, когда-то принадлежали людям, выступавшим на сцене у меня за спиной.
Джонатан подпер висок большим пальцем и закатил глаза. Слушать одно и то же каждый год ему было неинтересно. Хотя Агги занимала пост директора, а он — заведующего кафедры актерского мастерства, для внешнего мира Джонатан был синонимом Консерватории — педагогом, ради которого сюда шли учиться, и никто не ожидал от него расшаркиваний.
— Но нам не нужны титулы и награды, — продолжала Агги. — Нам нужна правда. Достоверная игра, лишенная притворства, — чистейшая форма художественной выразительности. Нам неважно, кто вы, и что умеете, и сколько раз вас называли талантливыми. Мы выбрали вас, потому что верим: если вы посвятите себя методологии школы, то сумеете достичь правды. — Выдержав театральную паузу, она повернулась к Джонатану, который все еще изучал потолок. — Что-нибудь добавите?
Джонатан выпрямился. С того момента, как он вошел, я мечтал, чтобы он взглянул на меня, но он продолжал смотреть прямо перед собой. Он втянул ноздрями воздух, и мы затаили дыхание, готовые внимать каждому слову, но он лишь закрыл глаза и едва заметно мотнул головой: нет. Агги снова похлопала и перешла к организационной части, а Джонатан выскользнул из зала так же, как вошел.
Я проводил его взглядом, чувствуя себя обделенным. Я-то думал, что на вступительных испытаниях Джонатан увидел во мне нечто особенное и теперь, заметив меня, оживится, обнимет за плечи и введет в Церковь, где под его чутким руководством начнется мой путь к светлому будущему. Но я не был особенным. В зале нас было человек двадцать, и я оказался самым заурядным, самым невзрачным из всей двадцать восьмой группы.
Рядом кто-то захихикал. Я поднял глаза и увидел знакомое лицо, гнездо каштановых кудрей и лукавую улыбку. Нина. Я открыл было рот, но она поджала губы: Агги еще не закончила говорить. Нина терпеть не могла попадать в неприятности. Мы стояли рядом, пока директриса тараторила, и не понимали ни слова, потому что обоих распирало от радости.
С Ниной я познакомился на прослушивании. Меня отвели в закуток в одном из боковых коридоров Церкви, где подковой стояли пластиковые стулья; Нина сидела на одном из них, закрыв глаза и шумно дыша через нос. Я устроился напротив и невольно начал на нее поглядывать. С виду моя ровесница, лицо сердечком, круглые щеки в веснушках. Ее маленькая грудь вздымалась на вдохе, а руки слегка подрагивали, но в остальном она сидела совершенно неподвижно.
Поэтому я не выдержал и рассмеялся, когда она ни с того ни с сего высунула язык и зашипела, как огнедышащий дракон. Услышав мой смех, она распахнула глаза.
— Вот черт! — сказала она, заливаясь краской. — Извини, пожалуйста!
— Нет-нет, это я... Прости, не удержался.
Она искоса глянула на меня и, кажется, увидела что-то, чего я сам о себе не подозревал. Я опустил голову, а потом повторил ее огнедышащего дракона. Она фыркнула от смеха.
— Ладно, согласна. Со стороны и правда смотрится нелепо.
— Подумал, что стоит уравнять счет.
Нина шла после меня, но приехала на прослушивание за час до назначенного времени. Заметив, что я тоже нервничаю, она за оставшиеся десять минут показала мне остальные упражнения. Мы пели гаммы, зажав нос, жевали воображаемые ириски и водили языком по полости рта, словно что-то застряло между зубов.
Нина все это умела, потому что с детства мечтала стать актрисой. Ее родители, Томми и Лив, рассказывали, как она строила сцену из диванных подушек, вешала покрывало вместо занавеса и ставила для них сценки из «Бруксайда» и «Улицы Коронации»2, а после того как в четыре года побывала в театральной студии, каждый день упрашивала отвести ее куда-нибудь еще. Родители Нины перечитали на парковках спорткомплексов и досуговых центров тонны романов, пока их дочь не перепробовала все танцевальные, вокальные и театральные кружки юго-восточного пригорода Лондона.
Когда настала моя очередь, Нина взяла меня за руки, посмотрела в глаза и сказала: «Ни пуха ни пера, бро». Я влетел в аудиторию, полный решимости поступить в Консерваторию, чтобы общаться с людьми вроде Нины; вся моя любовь к театру в тот момент укатилась куда-то на задний план. Но встреча с Джонатаном ошеломила меня, и за попытками понять, как мне удалось выдать лучшее представление за всю свою жизнь, я совсем забыл вернуться в закуток со стульями, попрощаться с Ниной и пожелать ей удачи. Впрочем, она справилась и без моих пожеланий.
В тот первый день в заключение своей речи Агги подчеркнула важность совместной работы. В следующие три года, сказала она, вы станете лучшими друзьями, а ваша группа будет вам ближе семьи. На этих словах Нина тихонько сжала мне локоть.
— Берегите друг друга, — сказала Агги.
Мы с Ниной переглянулись, и она вскинула брови, словно мы вместе готовились прыгать с парашютом.
В последующие два с небольшим года наш с Ниной восторг от поступления в Консерваторию поугас. Актерский состав для всех учебных спектаклей утверждали Агги и Джонатан; не прошло и нескольких недель, как в нашей группе установилась иерархия.
Патрик быстро стал всеобщим любимцем; он и двое ребят, с которыми я видел его в первый день, Бен и Виктор, — со временем их стали называть просто «Пацаны» — с самого начала определили социальный тембр нашей группы. Они закатывали вечеринки, на которых мы в едином порыве горланили песни «Оазиса»; затевали соревнования по армреслингу в коридорах Консерватории, сыпали цитатами из «Славных парней», «Лица со шрамом» и «Цельнометаллической оболочки», нюхали кокаин, носили майки и глушили «Стеллу Артуа». Возможно, так они компенсировали недостаточно мужественный выбор профессии, но, хотя другие курсы вели себя менее вызывающе, сама методология Консерватории опиралась на маскулинные ценности. «Пора на ринг», — говорили нам за кулисами перед каждым спектаклем, и Пацаны с удовольствием продвигали эти идеи.
Патрика обожали не только педагоги: мы все им восхищались. Когда он рассказал о своей семье, я сперва решил, что он заливает. У Патрика было два старших брата и младшая сестра. Отец — влиятельный бизнесмен в сфере недвижимости, старший брат, Рори, — самый молодой министр в ирландском правительстве, средний брат, Киллиан, метил во внешние центровые национальной сборной по регби. Сестра, несмотря на юный возраст, уже решила, что станет главным нейрохирургом в Ирландии. Тем удивительнее, что в общении с Патриком у всех, включая меня, создавалось ощущение, что из вас двоих особенный ты.
В число избранных вошла и Ванесса. Мы быстро выяснили, кто ее отец, а учителя знали об этом задолго до нашего поступления, но в первую же неделю, когда мы заново представляли отрывки, которые готовили для приемной комиссии, она со своей леди Макбет заткнула за пояс всех девчонок, положив конец любым обвинениям в кумовстве.
А вот мы с Ниной оказались на другом конце спектра. Человек, которого я считал своим заступником, и думать забыл о моем существовании.
Джонатан ставил спектакли только с выпускным курсом, так что наше общение ограничивалось его занятиями, где мне с самого начала приходилось туго. Весь первый курс мы изучали теорию, которая легла в основу методологии училища: Аристотель, Константин Станиславский, Карл Густав Юнг, Фридрих Ницше — мои однокурсники, отучившиеся в университетах, жонглировали этими неудобоваримыми именами, как кличками домашних животных, а я со своей заурядной средней школой чувствовал себя как на словарном диктанте. Временами мне хотелось, чтобы Джонатан отчитал меня за молчание в классе, но, похоже, я не стоил даже этого.
Через несколько месяцев, когда мы начали выступать со своими проектами и спектаклями перед факультетом и получать первые отзывы, порой весьма жесткие, я еще больше уверился в собственной невидимости. Патрику говорили, что он слишком опирается на харизму и «заигрывает со зрителем». Ванессу хвалили за «тонкое чувствование персонажа», но ругали за невыразительность эмоций. Нине, которая, как и я, прежде играла только слуг у Ибсена и пьянчужек у Бернарда Шоу, доставалось за «легковесность» и «актерствование» — и за то, что подростком она участвовала в летних постановках Национальн
...
