Читать бесплатно онлайн книгу  Параллели миражей. Наследие памяти

автор Нис Павор

Оглавление

Глава 1

Дождь в Сызрани умеет делать две вещи: превращать улицы в грязное зеркало и заставлять людей идти быстрее, будто за ними кто-то наблюдает. В тот вечер он делал и то, и другое. Я стоял у перекошенной остановки возле старого мясокомбината и смотрел, как по асфальту растекаются красные и синие отблески вывесок. Неон дешёвого круглосуточного магазина «СПУТНИК 24» дрожал в лужах так, словно город пытался вспомнить, каким он был лет двадцать назад, и у него не получалось. Моя семёрка стояла неподалёку. Вернее, делала вид, что стояла. Со стороны казалось, будто её бросили здесь ещё при Ельцине и забыли забрать. Ржавчина на дверях напоминала карту неизвестного архипелага, а глушитель звучал так, словно внутри него задыхался астматический медведь.

Я докурил сигарету и посмотрел на адрес, записанный на мокром клочке бумаги:

улица Достоевского, 11, агентство частных расследований «Вольский и партнёры». Слова «и партнёры» всегда вызывают у меня подозрение. Обычно за ними скрывается либо бухгалтер в декрете, либо алкоголик с принтером. Подняв воротник куртки, я пошёл вдоль улицы.

Сызрань ночью выглядела странно. Будто город пытался играть в киберпанк на зарплату дворника. Старые панельки облепили светодиодными вывесками, над дорогами висели рекламные экраны, половина из которых мигала ошибками, а у ларьков стояли постаматы доставки, разрисованные матерными граффити. На одном из экранов крутили рекламу: «NEUROLIFE™. Подари мозгу вторую молодость».

Экран дёрнулся помехами. На долю секунды женщина из рекламы посмотрела прямо на меня. Я остановился, потом усмехнулся. Недосып. Последние месяцы я спал по четыре часа в сутки, иногда по три, иногда не спал вообще. Когда тебе тридцать шесть, ты живёшь в комнате общежития размером с холодильник и работаешь у мужика, который на собеседовании обещает «перспективы роста», — мозг начинает развлекать себя самостоятельно.

Дом номер одиннадцать оказался старым административным зданием. Серый бетон, чёрные окна, выцветшая табличка. Третий этаж. Лифт, разумеется, не работал. Пока я поднимался, лампы на лестнице моргали с интервалом ровно в три секунды.

Я заметил это только на втором пролёте. На третьем уже начал считать. Одна, две, три — мерцание. Одна, две, три — мерцание. Странно, как быстро человек начинает искать закономерности. Особенно когда в жизни у него нет ничего стабильного.

На двери офиса висела металлическая табличка: «М. Г. Вольский. Частный расследователь» Не детектив. Именно расследователь. Это уже настораживало. Я постучал. Изнутри раздался грохот.

Потом чей-то крик:

— Не трогай провода, Лейберихт, идиот с хитиновой жопой!

Я замер — тишина. Потом снова крик:

— Входите, пока они не убежали!

Я вошёл и почти сразу пожалел об этом. Кабинет выглядел так, словно внутри него одновременно жили следователь, радиолюбитель и человек, проигравший войну с шизофренией. Повсюду лежали папки, провода, мониторы, старые фотографии. На стенах висели карты города, исписанные красными символами. Под потолком медленно вращался вентилятор, скрипя так ритмично, будто пытался передать сообщение азбукой Морзе.

За столом сидел мужчина лет семидесяти. Худой, седой, в длинном тёмном свитере. Его глаза были слишком живыми для человека с такими мешками под глазами. Он смотрел на меня секунд пять. Потом перевёл взгляд куда-то вправо.

— Нет, это не он.

Пауза.

— Да вижу я, что у него лицо уставшее. У вас у всех лица как у недоеденных пельменей.

Я медленно оглянулся — никого.

— Вы… с кем разговариваете? — осторожно спросил я.

Мужчина уставился на меня так, будто вопрос был глупее некуда.

— С тараканами, конечно.

Он протянул руку.

— Марк Григорьевич Вольский.

Я пожал её. Ладонь была ледяной.

— Артём.

— Фамилия?

— Ковалёв.

— Угу.

Он снова повернул голову вправо.

— Запиши.

Тишина.

— Я СКАЗАЛ ЗАПИШИ, ЛЕЙБЕРИХТ!

Я начал подозревать, что либо собеседование закончится очень быстро, либо моя жизнь только что резко свернула не туда. Вольский откинулся на спинку кресла.

— Значит, бывший дворник.

— Бывший.

— Продал всё, что было, поездка в США на ПМЖ.

— Было дело.

— Не получилось?

— Не получилось.

— Отлично.

— Что именно?

— Люди, у которых всё получилось, редко умеют искать чужое дерьмо.

Он сказал это совершенно спокойно, будто озвучил прогноз погоды. Я сел напротив. Кресло подо мной жалобно хрустнуло.

— А вы всегда разговариваете с тараканами?

— Не всегда. Иногда они со мной.

Он достал сигарету, закурил.

Несмотря на знак «НЕ КУРИТЬ», висевший у него прямо над головой.

— Вы верите в совпадения, Артём?

— Нет.

— Молодец. Нормальный человек не должен.

Он внезапно ткнул пальцем в угол комнаты.

— Вот видишь?! Я ЖЕ ГОВОРИЛ!

Я снова обернулся — ничего. Только старый системный блок.

Вольский прищурился.

— Убежал.

— Кто?

— Хайнц.

— Таракан?

— Нет, налоговый инспектор, Артём. Конечно таракан.

Он сделал затяжку.

— Их четверо. Хайнц, Лейберихт, Марфа и Енох.

— И они вам помогают расследовать дела?

— Иногда. Иногда мешают. Как и люди.

Я решил пока не уточнять, существуют ли эти тараканы физически. Некоторые вопросы лучше откладывать.

— Почему вы ищете помощника? — спросил я.

— Потому что прошлый умер.

Он сказал это так буднично, что я не сразу понял смысл.

— В смысле?

— В прямом. Сердце. — пауза. — Наверное.

— Наверное?

— Его нашли в ванной с открытыми глазами и включённым феном. Врач сказал, что сердце. Он пожал плечами.

— А вы что думаете?

Вольский улыбнулся. Очень нехорошей улыбкой.

— А я думаю, что люди слишком любят простые объяснения.

За окном ударил гром. Лампы в кабинете мигнули. И на долю секунды мне показалось, что на стене за спиной Вольского висит не карта города, а что-то другое. Какие-то линии, круги, фотографии. Но свет сразу вернулся в норму. Я снова увидел обычную карту. Наверное.

Вольский внимательно смотрел на меня.

— Вы нервный человек, Артём?

— Смотря по ситуации.

— Хороший ответ. — он выдвинул ящик стола и бросил мне папку, — Первое дело.

Я открыл её. Внутри лежала фотография девушки. Лет двадцати пяти. Тёмные волосы, светлая куртка, обычное лицо, которое через пять минут забудешь. Но глаза… Было в них что-то неправильное. Будто фотограф сделал снимок за секунду до того, как она увидела что-то страшное.

— Пропала три месяца назад, — сказал Вольский. — Алина Руднева. Курьер компании «НеоФуд». Последний раз её видели возле речного вокзала.

— Полиция?

— Работает.

— Тогда зачем мы?

— Потому что полиция ищет пропавшую девушку, — он наклонился ко мне, — А её мать уверена, что дочь кто-то подменил ещё за неделю до исчезновения.

Я усмехнулся.

— Подменил?

— Именно это она и сказала.

— И вы ей поверили?

— Нет, — пауза, — Но я проверил записи с камер.

Он замолчал. Я ждал продолжения, но его не было.

— И?

Вольский медленно потушил сигарету.

— На одной из камер Алина проходит мимо витрины магазина.

— И?

— В отражении витрины она на секунду останавливается.

— А сама девушка?

— Продолжает идти.

В кабинете стало тихо. Настолько тихо, что я услышал скрип вентилятора.

Скрип…

Пауза.

Скрип…

Я смотрел на Вольского. Он — на меня. Потом он спокойно сказал:

— И нет, монтаж исключён. Я проверял.

Я хотел что-то ответить. Не смог. Потому что мозг уже начал искать объяснение. Угол съёмки, задержка кадра, сбой нейросети, повреждение видео. Что угодно.

— Вы покажете запись? — спросил я.

— Позже.

Он снова повернул голову вправо.

— Нет, Лейберихт, я не собираюсь его пока убивать, — пауза, — Потому что это незаконно.

Он посмотрел на меня.

— Пока незаконно.

Я невольно улыбнулся. И тут же поймал себя на мысли, что начинаю привыкать к этому месту. Это было плохим знаком. Очень плохим. Вольский встал из-за стола. Высокий, сутулый. Он подошёл к окну и несколько секунд смотрел на дождь.

— Знаете, что самое неприятное в пропавших людях, Артём?

— Что?

— Иногда они возвращаются.

Он произнёс это тихо. Почти задумчиво. Я хотел спросить, что он имеет в виду. Но в этот момент в коридоре послышались шаги. Тяжёлые, медленные. Кто-то остановился прямо за дверью кабинета. Потом постучал. Три раза. Ровно, без пауз. Вольский резко напрягся. Впервые за весь разговор.

— Сидите тихо, — сказал он. И вдруг добавил уже совершенно другим голосом:

— Феракх таул мерид.

Я нахмурился.

— Что?

Он не ответил. Подошёл к двери. Очень медленно открыл её. На пороге стояла женщина в чёрном плаще. Лет пятидесяти. Мокрые волосы прилипли к лицу. Она посмотрела сначала на Вольского. Потом на меня. И тихо сказала:

— Она снова появилась.

Вольский побледнел. По-настоящему.

— Где?

Женщина сглотнула.

— На записи.

Повисла тишина. Потом из угла кабинета раздался тихий треск. Я повернул голову. Старый монитор, который до этого был выключен, внезапно загорелся сам. Белый шум, помехи, рябь. А затем на экране появилась фигура девушки. Той самой с фотографии из дела — Алины Рудневой. Она стояла посреди тёмной улицы и смотрела прямо в камеру. Неподвижно. Слишком неподвижно. Будто это была не запись. Будто она видела нас. И вдруг экран дёрнулся. Лицо девушки приблизилось. Настолько резко, словно она оказалась вплотную к объективу. А потом изображение исчезло, монитор погас. В кабинете запахло палёной проводкой. Я медленно повернулся к Вольскому.

— Это тоже тараканы?

Он смотрел на чёрный экран так, будто увидел призрак собственного будущего.

И впервые за всё время я заметил в его глазах страх. Настоящий.

— Нет, Артём, — тихо сказал он. — Вот это уже проблема.

Никто не говорил секунд десять. Только дождь бил по подоконнику. Где-то внизу проехал грузовик, и стёкла кабинета коротко задрожали. Женщина в плаще медленно закрыла дверь за собой.

— Я принесла накопитель, — сказала она.

Голос у неё был низкий, усталый. Так разговаривают люди, которые давно перестали удивляться. Она положила на стол маленькую чёрную флешку. Вольский не притронулся к ней.

— Кто видел запись?

— Я и оператор.

— Оператор сейчас где?

— Курит во дворе. Кажется, у него начинается истерика.

— Прекрасно.

Вольский повернулся ко мне.

— Артём, знакомьтесь. Это Инга Руднева.

Женщина кивнула.

— Архивист, — добавил Вольский. — Бывший.

— Бывших архивистов не бывает, — спокойно ответила она.

Я не совсем понял, шутка это была или предупреждение. Инга сняла мокрый плащ и повесила его на спинку стула. Под плащом оказался тёмный брючный костюм, слишком строгий для Сызрани и слишком дорогой для человека, который работает ночью. Она заметила мой взгляд.

— Не пытайтесь угадать, кем я работала раньше. Всё равно не угадаете.

— А кем вы работали?

— Видите? Уже не угадали.

Вольский коротко усмехнулся. Потом резко стал серьёзным.

— Показывай.

Инга вставила флешку в системный блок. Монитор ожил. Появилось изображение ночной улицы. Дата в углу: 17 октября 22:14. Камера наблюдения висела высоко над перекрёстком. Дождь, пустая дорога, мигающая вывеска ломбарда. Я машинально отметил, что видео слегка тормозит. Старое оборудование, плохой сервер. Обычная история.

В кадре появилась Алина. Светлая куртка, тёмный капюшон. Она шла быстро, почти не поднимая головы.

— Стоп, — сказал Вольский.

Инга поставила запись на паузу.

— Смотри внимательно на витрину справа.

Я прищурился. В отражении действительно виднелась Алина. Ничего необычного.

— Теперь медленно.

Видео продолжилось. Алина в кадре сделала ещё два шага, третий, четвертый. А отражение… Оно остановилось. У меня внутри что-то неприятно сжалось. Отражение девушки застыло возле витрины и медленно повернуло голову. Прямо в сторону камеры. Настоящая Алина в это время продолжала идти. Я почувствовал, как по спине прошёл холод. Рациональная часть мозга тут же начала работать. Сбой кадров, наложение, ИИ-реконструкция, битый поток данных. Но чем дольше я смотрел, тем хуже работали эти объяснения. Потому что отражение двигалось слишком… независимо. Словно это был другой человек.

Видео закончилось. Экран замер. Я несколько секунд молчал. Потом сказал:

— Хороший монтаж.

Инга посмотрела на меня почти с уважением.

— Спасибо.

— Что?

— Вы первый за три дня, кто не сказал «какая-то хрень».

Вольский снова закурил.

— Я проверял исходники прошлых записей. Подделки нет.

— Тогда что это?

— Не знаю.

— А вы обычно берёте дела, где не знаете, что происходит?

— Самые интересные дела начинаются именно так.

Он выпустил дым в сторону вентилятора. Тот лениво размазал его по комнате.

— Есть ещё кое-что, — сказала Инга.

Мне не понравилась эта фраза. Обычно после неё жизнь становится хуже. Она достала из папки распечатку.

— Это детализация звонков Алины за последние два месяца.

Я взял лист. Большинство номеров были обычными. Курьерская служба, такси, мать, подруга. Ничего интересного. А потом я заметил повторяющийся номер. Без имени, без регистрации. Звонки шли каждый день ровно в 03:13 ночи.

— Кто это? — спросил я.

Инга пожала плечами.

— Номер не существует.

— В смысле?

— В прямом. Его нет в базе операторов.

— Так не бывает.

— Поздравляю. Вы уже начинаете понимать суть нашего агентства.

Я снова посмотрел на распечатку. Все разговоры длились ровно одну минуту и тринадцать секунд. Ни секундой больше, ни меньше. Вольский заметил, как изменилось моё лицо.

— Да. Вот это меня тоже напрягло.

— Может, ошибка системы?

— Тринадцать раз подряд?

— Совпадение.

— Не люблю это слово.

Он резко встал. Подошёл к одной из стен. Я только сейчас заметил, что карта города там висела не одна. Под ней были фотографии. Десятки. Люди, улицы, куски каких-то схем. Красные линии соединяли снимки между собой. Сначала всё выглядело хаотично. Но потом я уловил странную закономерность. Некоторые линии образовывали почти идеальную окружность. Слишком ровные для случайности. Вольский ткнул пальцем в одну фотографию. На ней был подземный переход возле речного вокзала.

— Здесь её видели последний раз.

Потом в другую — старая водонапорная башня.

— Здесь за неделю до исчезновения у неё отключился навигатор.

Следующая фотография. Заброшенная трамвайная диспетчерская.

— Здесь нашли её служебный планшет.

Я смотрел на снимки. Что-то в их расположении цепляло глаз. Но я пока не понимал что именно. Вольский заметил это.

— Ну?

— Что «ну»?

— Ты видишь.

Не вопрос. Утверждение. Я медленно подошёл ближе. И вдруг понял. Фотографии были расположены не случайно. Они складывались в форму. Очень знакомую форму. Я нахмурился.

— Это…

— Да.

— Похоже на…

— Часы.

Повисла тишина. На стене действительно был огромный циферблат. Импровизированный, кривой, почти незаметный. Но теперь я уже не мог этого развидеть. Точки исчезновения, поломок техники и странных событий образовывали окружность. А речной вокзал находился ровно в центре.

— Это шутка? — спросил я.

— Хотелось бы.

Инга подошла ближе.

— За последние полгода в этих местах произошло двадцать семь странных инцидентов.

— Каких именно?

— Люди сообщали о провалах памяти. Одинаковых снах. Потере времени.

Я усмехнулся.

— И вы решили соединить это ниточками на стене?

— Нет, — спокойно сказала она. — Сначала мы решили, что это бред.

— А потом?

Она посмотрела на монитор. Тот самый, который недавно включился сам.

— А потом одна из камер сняла отражение, которое не совпадало с человеком.

Вольский внезапно выругался:

— Кхерат вол нурдакх!

Я вздрогнул.

— Это ещё что?

— Старый язык.

— Какой именно?

— Несуществующий.

Он сказал это настолько серьёзно, что я не понял, шутит он или нет. Потом Вольский посмотрел на часы. Не те, которые мы увидели на схеме, а настоящие. Наручные. И нахмурился.

— Уже почти одиннадцать.

— И что?

Он медленно повернулся к Инге.

— Ты ему не сказала?

Она отвела взгляд. Мне это сразу не понравилось.

— Не сказала что?

Никто не ответил. Вольский подошёл к окну. Посмотрел вниз. Потом тихо произнёс:

— После одиннадцати возле речного вокзала лучше не находиться.

Я устало выдохнул.

— Только не говорите, что там призраки.

— Нет.

— Маньяк?

— Тоже мимо.

­ — Маньяк-призрак?

— Хуже.

— Что может быть хуже маньяка-призрака?

Вольский посмотрел прямо мне в глаза.

— Люди, которые ведут себя так, будто маньяка видят только они.

Тишина. Потом он добавил:

— Трое свидетелей за последние месяцы утверждали, что видели возле вокзала женщину в светлой куртке.

— Алину?

— Возможно.

— Но она же пропала.

— Именно это и смущает.

Инга тихо сказала:

— Проблема в том, что первые сообщения появились ещё до её исчезновения.

Я почувствовал, как внутри снова неприятно похолодело.

— Насколько «до»?

— Примерно за восемь дней.

Никто не говорил. Вентилятор продолжал свой мерзкий скрип.

Скрип…

Пауза.

Скрип…

А потом снизу, с улицы, донёсся резкий крик. Женский. Короткий. Мы одновременно повернулись к окну. Вольский подбежал первым. Я за ним. Во дворе возле здания стоял мужчина. Видимо тот самый оператор. Он смотрел куда-то вверх. Прямо на окна офиса. Лицо у него было белое как бумага. Он пятился назад. Медленно, будто боялся повернуться спиной. А потом закричал:

— ОНА ТАМ!

И ткнул пальцем на соседнее тёмное окно. Я машинально перевёл взгляд. И в тот момент мне показалось, что за стеклом действительно кто-то стоит. Женский силуэт. Неподвижный. Слишком высокий. Слишком тонкий.

Молния осветила двор. Окно оказалось пустым. Оператор побежал. Просто сорвался с места и рванул через дорогу под дождь. Вольский выругался и бросился к двери.

— Артём, за мной!

— Куда?!

— Если этот идиот сейчас сдохнет, мне придётся снова искать помощника!

Мы вылетели в коридор. Вольский нёсся вниз по лестнице с такой скоростью, будто ему снова было двадцать, а не семьдесят с лишним и пачка сигарет в день вместо нормального питания. Я едва успевал за ним. Лампы снова мигали. Ровно через одинаковые промежутки. Одна, две, три — мерцание

Почему-то именно сейчас это начало раздражать. На втором пролёте Вольский резко остановился. Так резко, что я чуть не врезался ему в спину.

— Тихо.

— Что?

Он поднял руку. Снизу доносился звук. Будто кто-то медленно волочил по полу что-то тяжёлое.

Шшшх…

Пауза.

Шшшх…

Я нахмурился.

— В здании ещё кто-то есть?

— Ночью? Всегда.

— Это не ответ.

— Других у меня нет.

Он осторожно выглянул вниз. Тишина. Звук исчез. Вольский секунду постоял неподвижно, потом буркнул:

— Показалось.

И снова пошёл вниз. Я заметил, что он врёт. Совсем немного, но врёт. На улицу мы выбежали под ливень. Холодный воздух ударил в лицо.

Оператор уже был на другой стороне дороги. Стоял возле закрытого цветочного киоска и тяжело дышал, постоянно озираясь. Машин почти не было. Только редкие беспилотные такси скользили по мокрому асфальту, отражаясь в лужах неоном. Вольский подошёл к оператору. Парню было лет двадцать семь. Худой, бледный, с дрожащими руками.

— Спокойно, — сказал Вольский. — Что ты увидел?

— Она… она стояла там…

— Где именно?

— В окне…

— В каком?

Парень ткнул пальцем вверх. Я посмотрел. На третьем этаже темнели наши окна. Ничего необычного. Кроме одного. В кабинете свет был выключен. Хотя мы выбежали оттуда секунд десять назад и никто его не гасил. Вольский тоже это заметил. И мне очень не понравилось его лицо в этот момент.

— Ты уверен, что видел девушку? — спросил он.

— Да!

— Лицо видел?

— Нет… силуэт… но это была она…

— Откуда ты знаешь?

Парень замолчал. Потом тихо сказал:

— Я почувствовал.

Я едва сдержал усмешку. Вольский — нет.

— Прекрасно. Просто прекрасно. Обожаю людей, которые что-то «чувствуют».

Он закурил прямо под дождём. Сигарета моментально намокла. Он посмотрел на неё с искренним оскорблением.

— Ну конечно.

Парень нервно вытер лицо.

— Я больше туда не вернусь.

— Вернёшься. — сказал Марк.

— Нет.

— Вернёшься, потому что у тебя ипотека и кредит на китайский электросамокат.

Оператор моргнул.

— Откуда вы…

— У тебя лицо человека, который платит банку больше, чем самому себе.

Вольский махнул рукой.

— Иди домой. Завтра созвонимся.

Парень не стал спорить. Почти бегом ушёл вниз по улице и быстро исчез за дождевой пеленой. Мы остались вдвоём. Несколько секунд Вольский молча смотрел на окна офиса. Потом сказал:

— Пойдём обратно.

— А если там действительно кто-то был?

— Тогда это либо человек, либо проблема.

— Очень исчерпывающе.

— Стараюсь.

Мы вернулись в подъезд. На этот раз внутри было темнее. Одна из ламп окончательно сдохла. Теперь лестница выглядела так, словно здесь снимали дешёвый триллер про маньяка. На втором этаже я снова услышал тот звук.

Шшшх…

Будто что-то тащили по полу. Я резко остановился.

— Слышали?

Вольский тоже замер. И впервые за всё время ответил не сразу.

— Да.

Звук повторился. Где-то сверху. Третий этаж.

Шшшх…

Пауза.

Шшшх…

У меня внутри неприятно кольнуло. Рационально я понимал, что это может быть что угодно. Трубы, старый лифт, бомж, крысы. Но тело уже решило за меня, что происходит что-то неправильное. Вольский медленно сунул руку под свитер. Я напрягся. Он достал… отвёртку. Длинную, ржавую.

— Вы серьёзно?

— А что, по-твоему, у меня должен быть дробовик?

— Было бы спокойнее.

— Мне тоже.

Он двинулся дальше. Мы поднялись на третий этаж. Дверь офиса была приоткрыта. Хотя я точно помнил, что Вольский захлопнул её, когда мы выбегали. Изнутри доносился тихий треск. Как от старой электроники. Вольский остановился возле двери. Посмотрел на меня.

— Если что — беги.

— Отличный план.

— Других нет.

Он толкнул дверь. Кабинет оказался пуст. Свет действительно был выключен. Только монитор у дальней стены слабо мерцал белым шумом. Треск шёл от него. Вольский медленно вошёл внутрь. Я — следом. В комнате стало холоднее. Или мне показалось. Инга всё ещё была здесь. Она сидела возле стола и спокойно листала какие-то документы, будто ничего не произошло. Я уставился на неё.

— Вы не слышали шум?

— Какой именно?

— Тут кто-то ходил.

— В этом здании постоянно кто-то ходит.

— Очень успокаивает.

Она подняла глаза.

— Если хотите успокоиться, то вам не сюда.

Вольский подошёл к монитору. На экране по-прежнему была рябь. Но теперь среди помех иногда проскальзывали кадры. Улица, подземный переход, чья-то рука, мокрый асфальт. Словно система случайно ловила куски разных видео.

— Это откуда? — спросил я.

Инга нахмурилась.

— Этого не было.

Вольский наклонился ближе к экрану. И вдруг изображение остановилось. На мониторе появился коридор. Очень знакомый коридор. Старые стены, мигающая лампа, лестница. Я почувствовал, как желудок неприятно сжался. Это было наше здание. Камера смотрела сверху вниз на лестничную площадку второго этажа. Это была не запись, видео шло в реальном времени.

По лестнице медленно поднимался человек. Высокий, в тёмной одежде, лица не видно.

— У вас есть камера в подъезде? — тихо спросил я.

— Нет, — ответил Вольский.

Фигура продолжала подниматься. Медленно. Неестественно медленно. Будто человек специально подстраивался под ритм мерцающих ламп. Одна, две, три, — шаг, мерцание. Одна, две, три — шаг. Я не заметил, как перестал дышать нормально. Инга встала из-за стула.

— Это шутка?

— Не думаю, — сказал Вольский.

Фигура поднялась на третий этаж. И остановилась прямо перед нашей дверью. На мониторе. В реальности за дверью было тихо. Слишком тихо. Потом человек на экране медленно поднял голову. Лица всё ещё не было видно. Только тень. И в этот момент в настоящую дверь кабинета постучали. Три раза. Ровно. Без пауз.

У меня внутри всё похолодело. Потому что стук идеально совпал с движением фигуры на мониторе. Никто не шевелился. Даже вентилятор словно стал скрипеть тише. Стук повторился. Три ровных удара. Вольский очень медленно повернул голову к двери. Потом вдруг тихо сказал:

— Лейберихт считает, что открывать не стоит.

Я сглотнул.

— А вы?

Он смотрел на дверь несколько секунд. Потом неожиданно усмехнулся. Усталой, почти злой усмешкой.

— А я считаю, что если неизвестная хрень приходит к тебе в офис ночью, то рано или поздно придётся познакомиться.

Он взялся за ручку двери. Я сам не заметил, как задержал дыхание. Вольский медленно нажал на ручку. Щелчок замка прозвучал слишком громко. Дверь открылась. За ней никого не было. Пустой коридор, мигающая лампа, облупленная зелёная краска на стенах. Тишина. Только где-то далеко в трубах шумела вода. Я выдохнул.

— Отлично. Значит, кто-то решил пошутить.

— Нет, — тихо сказал Вольский.

Он смотрел вниз. Я проследил за его взглядом. На полу, прямо перед дверью, лежала мокрая женская перчатка. Светлая. Почти белая. Инга резко подошла ближе.

— Это её?

Вольский не ответил. Он осторожно поднял перчатку двумя пальцами. Вода с неё капала на пол. Будто её только что достали из реки. На внутренней стороне была вышивка: А.Р.

Мы с Ингой переглянулись.

— Слишком театрально, — сказал я.

— Согласен, — ответил Вольский. — Поэтому мне и не нравится.

Он принюхался к перчатке. И вдруг нахмурился сильнее.

— Чувствуешь?

— Что именно?

— Запах.

Я взял перчатку. Сначала ничего не понял. Потом уловил. Металл, озон и ещё что-то странное. Как пахнет воздух возле старой электрощитовой после короткого замыкания.

— Электрика?

— Возможно.

Вольский вернулся в кабинет. Подошёл к стене с фотографиями. И внезапно начал срывать некоторые снимки. Быстро. Нервно. Красные нитки падали на пол.

— Что вы делаете?

— Исправляю ошибку.

— Какую именно?

Он не ответил. Снял ещё несколько фотографий. Потом резко ткнул пальцем в пустое место на карте.

— Вот.

Я подошёл ближе. Теперь схема выглядела иначе. Раньше круг из отметок был почти идеальным. Теперь я увидел, что одна точка действительно выбивалась. Дом номер одиннадцать. Наше здание. Я нахмурился.

— Вы хотите сказать…

— Что это не просто совпадение.

Инга тихо выругалась.

— Нет.

— Да.

— Нет, Марк.

— Инга, если она оставила перчатку здесь, значит…

— Не договаривай.

Повисла тишина. Я начал раздражаться.

— Может, кто-нибудь объяснит, что происходит?

Вольский посмотрел на меня. И впервые за всё время в его взгляде появилось что-то похожее на сомнение. Будто он решал, стоит ли вообще втягивать меня в это дело. Потом он тяжело сел за стол.

— Артём… ты когда-нибудь замечал, что некоторые места в городе ведут себя странно?

— «Ведут себя» — не очень научный термин.

— А у нас тут давно закончилась наука.

Он закурил новую сигарету.

— Бывают участки, где техника начинает сбоить. Люди теряют время. Путают даты. Видят одно и то же.

— Массовая психология.

— Возможно.

— Электромагнитные помехи.

— Возможно.

— Городские легенды.

— Тоже возможно.

Он кивнул на монитор. На экране снова шёл белый шум.

— Но потом появляются вещи, которые не хотят укладываться в «возможно».

Инга подошла к окну. Дождь постепенно стихал. Город за стеклом светился размытым неоном. Красным, синим, фиолетовым. Как дешёвое будущее, которое забыли отменить.

— Пять года назад, — сказала она, не оборачиваясь, — в Самаре пропала группа студентов.

Я насторожился.

— И?

— Их нашли через двое суток.

— Живыми?

— Да.

— Тогда в чём проблема?

Инга медленно повернулась.

— Для них прошло около пятнадцати минут.

Я молчал.

— Обморожение, обезвоживание, нервное истощение. У одного седина появилась за ночь.

— Стресс.

— Возможно.

— Галлюцинации.

— Возможно.

Она посмотрела прямо мне в глаза.

— Но проблема в том, что за эти двое суток камеры несколько раз снимали их в разных частях города.

У меня внутри снова появилось то неприятное ощущение, будто реальность слегка перекосило. Я усмехнулся. Специально. Чтобы самому стало легче.

— А потом, наверное, появились говорящие тараканы.

— Они появились раньше, — спокойно ответил Вольский.

Я невольно рассмеялся. И Инга вдруг тоже. Коротко. Устало. Нервно. Смех быстро закончился. Потому что в следующую секунду в коридоре снова раздался звук.

Шшшх…

Будто что-то тяжёлое тащили по полу. Но теперь гораздо ближе. Прямо возле двери. Вольский медленно поднялся. На этот раз даже он выглядел напряжённым.

— Это уже начинает надоедать, — тихо сказал он.

Шшшх…

Пауза.

Шшшх…

Я посмотрел на дверь. Потом на монитор. Белый шум. Никакой лестницы. Никакого человека. Только помехи. И вдруг среди ряби на долю секунды мелькнуло лицо. Женское. Искажённое. С пустыми глазами. Экран снова зашипел. Инга резко выдернула флешку из компьютера. Монитор погас. Звук в коридоре прекратился мгновенно. Тишина ударила по ушам. Никто не двигался. Потом Вольский очень медленно произнёс:

— Ну вот. Теперь официально хреново.

Я посмотрел на флешку у Инги в руке. Маленькая чёрная пластмасса. Обычный кусок электроники. Но почему-то именно сейчас мне очень не хотелось к ней прикасаться.

— Что на ней? — спросил я.

Инга ответила не сразу.

— Не знаю.

— Вы же сами принесли запись.

— Да. — она сглотнула. — Но этой женщины там раньше не было.

Вольский закрыл глаза. Потёр переносицу.

— Лейберихт говорит, что нам пора уходить.

— А остальные тараканы что думают?

— Хайнц предлагает сжечь офис.

— Звучит разумно.

— Вот и я о том же.

Он подошёл к шкафу и достал старую кожаную сумку. Бросил туда несколько папок. Но я уже почти не смотрел на него. Потому что заметил кое-что другое. На стене, там, где висела схема города. Одна из красных нитей едва заметно двигалась. Будто её тянул сквозняк. Но окна были закрыты. Я шагнул ближе. Нить дёрнулась снова. И только тогда я понял. Она была натянута не к кнопке, не к фотографии, а уходила в стену. Словно кто-то протянул её дальше. Внутрь бетона. Я почувствовал, как по коже пробежал холод.

— Вольский…

— Что?

Я молча указал на нить. Он посмотрел. И впервые за всё время по-настоящему выругался. Длинно. На своём странном языке. Инга побледнела.

— Нет…

Вольский подошёл к стене. Осторожно коснулся нити. Та едва заметно дрожала. Как леска. Словно на другом конце кто-то медленно тянул её на себя. Потом из стены донёсся звук. Очень тихий. Почти неслышный.

Тук…

Тук…

Тук…

Будто по бетону кто-то стучал пальцами изнутри. Никто не двигался. Я смотрел на стену и пытался придумать хоть одно нормальное объяснение происходящему. Старые трубы, вибрация, соседи, эхо. Да что угодно. Но проблема была в том, что звук шёл ровно из того места, куда уходила красная нить.

Тук…

Тук…

Тук…

Спокойно. Равномерно. Будто кто-то терпеливо ждал, пока ему откроют. Вольский очень медленно убрал руку от стены.

— Артём.

— Что?

— Скажи, что ты тоже это слышишь.

— К сожалению.

— Уже хорошо.

— Почему?

— Потому что если бы слышал только я, мне пришлось бы снова пить таблетки.

Инга резко схватила со стола фонарик.

— Нужно уходить.

— Согласен, — сказал я. — Желательно ещё вчера.

Но Вольский не двигался. Он смотрел на стену так внимательно, будто пытался вспомнить что-то важное. Потом вдруг спросил:

— Сколько лет зданию?

— Откуда я знаю? — ответил я.

— Семьдесят два, — тихо сказала Инга.

— Точно?

— Я поднимала архивы.

— Конечно поднимала…

Тук…

Тук…

Тук…

Теперь звук стал чуть громче. Я заметил, что лампы в кабинете начали едва заметно мерцать в том же ритме. Это мне совсем не понравилось. Вольский внезапно подошёл к шкафу и вытащил монтировку. Настоящую. Тяжёлую. С облупившейся синей краской. Я уставился на него.

— Вы серьёзно собираетесь ломать стену?

— Нет.

Он перехватил монтировку удобнее.

— Я собираюсь проверить одну очень плохую мысль.

— А если за стеной действительно кто-то есть?

— Тогда это уже не самая плохая мысль.

И, прежде чем мы успели что-то сказать, он ударил. Глухой треск разнёсся по кабинету. Штукатурка посыпалась на пол.

Тук…

Тук…

Тук…

Звук прекратился. Повисла тишина. Только дождь шумел за окном.

— Отлично, — сказал я. — Теперь мы официально сошли с ума.

Вольский ударил снова. На этот раз кусок штукатурки отвалился полностью. Из стены посыпалась старая пыль. И я увидел металл. Не трубу и не арматуру. Металлическую дверцу. Небольшую. Врезанную прямо внутрь стены. Инга побледнела.

— Этого не было на планах здания.

— Потому что хорошие сюрпризы в планах не отмечают, — пробормотал Вольский.

Он начал счищать остатки штукатурки руками. Под слоем бетона действительно скрывалась старая металлическая дверь размером примерно полтора на полтора метра. Без ручки, без замка. Только круглая выцветшая эмблема посередине. Я прищурился.

— Что это за знак?

Вольский молчал. Инга тоже. И именно это мне не понравилось больше всего. На эмблеме был изображён круг, пересечённый несколькими линиями. Похожий на схему часов. Только стрелки указывали сразу в разные стороны. Где-то я уже видел этот символ. Совсем недавно. И через секунду понял где. На стене. Вольский использовал такую же форму для своей схемы города. Я медленно повернулся к нему.

— Вы знали?

— Нет.

— Врёте.

Он устало потёр лицо.

— Не совсем.

— Это как?

Вольский сел на край стола. Несколько секунд молчал. Потом тихо сказал:

— Три месяца назад я расследовал исчезновение инженера с завода «Вектор».

— И?

— Его нашли в психиатрической клинике под Тольятти.

— Что с ним было?

— Он повторял одну и ту же фразу.

— Какую?

Вольский посмотрел на металлическую дверцу. И впервые за всё время голос у него стал совсем серьёзным.

— «Не открывайте комнаты между минутами».

У меня внутри что-то неприятно сжалось. Я попытался усмехнуться. Не получилось.

— Это звучит как бред сумасшедшего.

— Да.

— Но?

— Но перед тем как окончательно сломаться, он нарисовал этот символ.

Вольский указал на дверцу. Инга тихо произнесла:

— Марк… не надо.

— Надо.

— Ты сам говорил, что после Самары…

— Именно поэтому надо.

Он подошёл ближе к двери. Осторожно провёл ладонью по металлу. Пыль осыпалась вниз. И вдруг изнутри снова донёсся звук. Но уже другой. Не стук. А тихий скрежет. Словно кто-то медленно провёл ногтем по металлу с обратной стороны. Инга отшатнулась. Я почувствовал, как сердце начало биться быстрее. Рациональная часть мозга всё ещё пыталась сопротивляться. Там мог быть старый механизм. Вентиляция, трубы. Любая чёртова ерунда. Но почему-то тело уже знало, что всё гораздо хуже. Вольский наклонился ближе. И тихо сказал:

— Кто там?

Несколько секунд ничего не происходило. Потом из-за дверцы донёсся очень слабый звук. Будто далёкий шёпот. Я не разобрал слов. Инга резко закрыла уши руками.

— Нет…

— Что? — спросил я.

Она смотрела на дверцу расширенными глазами.

— Вы не слышите?!

— Что именно?!

Но вместо неё ответил Вольский. Очень тихо. Очень медленно.

— Там кто-то говорит моим голосом.

У меня по спине прошёл холод. Скрежет повторился. А затем металлическая дверца едва заметно дрогнула. Будто кто-то с другой стороны попробовал открыть её изнутри. И в этот момент во всём здании одновременно погас свет.

Глава 2

Свет погас так резко, будто кто-то выдернул город из розетки. Не только кабинет. Во всём здании. За окном тоже исчез неон. Потухли вывески, экраны, фонари. Даже реклама «NEUROLIFE™», мигавшая через дорогу весь вечер, растворилась во тьме. Остался только дождь и наше дыхание. Инга тихо выругалась. Где-то внизу хлопнула дверь. Потом ещё одна. Дом начал жить звуками, которых раньше не было слышно. Старые трубы, шорох воды, скрип бетона. И где-то очень далеко — мерный металлический гул. Будто в глубине здания заработал огромный механизм.

Вольский не двигался. Он стоял возле встроенной в стену дверцы и слушал темноту.

— Марк, — тихо сказала Инга. — Нам нужно уходить.

— Тихо.

— Ты слышал, что оно сказало?

— Тихо.

Я достал телефон. Экран не включился. Вообще. Ни зарядки. Ни логотипа. Ничего.

— Замечательно.

Я нажал кнопку ещё раз. Безрезультатно. Инга тоже проверила свой телефон. Тот был мёртв. Вольский даже не стал доставать свой.

— Не трать время.

— Что происходит?

— Пока не знаю.

— Очень обнадёживает.

В темноте щёлкнул фонарик. Инга направила луч на стену. Металлическая дверца выглядела теперь иначе. Раньше мне казалось, что металл просто старый. Теперь я увидел мелкие царапины. Много. Слишком много. Будто кто-то годами пытался открыть её иголкой. У меня внутри неприятно кольнуло.

— Скажите честно… вы уже видели что-то подобное?

Вольский ответил не сразу.

— Нет. — пауза. — Но слышал.

— От кого?

Он повернулся ко мне. Лицо освещалось только холодным светом фонаря. Из-за этого Вольский выглядел старше. Сильно старше.

— От людей, которые потом либо исчезали, либо начинали бояться часов.

— Часов?

— Любых. Наручных, настенных, электронных. Некоторые даже заклеивали экраны на микроволновках.

— И почему?

— Потому что им начинало казаться, что время иногда пропускает куски.

Повисла тишина. Я хотел ответить что-нибудь саркастичное. Но не смог. Потому что снова услышал звук. Тихий. Почти неслышный. Из-за металлической дверцы. Шёпот. Инга тоже его услышала. Она резко отвела фонарь в сторону.

— Не направляй свет туда! — почти шёпотом сказала она.

— Почему?

— Просто не надо.

— Это не аргумент.

— Здесь давно не работают аргументы.

Вольский вдруг поднял руку.

— Замолчите.

Мы застыли. Из-за входной двери донеслись шаги. Медленные, шаркающие. Кто-то поднимался по лестнице. Одна ступень. Пауза. Ещё одна. Пауза. И снова. В темноте эти звуки казались ненормально громкими. Я почувствовал, как напряглись плечи.

— Оператор вернулся? — тихо спросил я.

— Нет, — сказал Вольский.

— Почему вы так уверены?

— Потому что оператор сейчас где-то бегает. А это… идёт.

Шаги становились ближе. Третий этаж. Коридор. Теперь их слышали уже все.

Шарк…

Пауза.

Шарк…

Инга выключила фонарь. Кабинет мгновенно утонул в темноте. Я хотел возмутиться. Но в следующую секунду понял зачем. Под дверью появилась тень. Кто-то стоял снаружи. Неподвижно. Я слышал собственное дыхание. Слишком громкое. Слишком быстрое. Тень не двигалась секунд десять. Потом раздался звук. Очень тихий. Будто человек за дверью втянул носом воздух. Принюхивался. У меня по коже пошли мурашки. Вольский медленно поднял монтировку. Инга одной рукой держала фонарь, другой — что-то маленькое и металлическое. Я прищурился. Пистолет. Маленький. Компактный.

— У вас оружие? — шепнул я.

— Было бы странно, если бы нет.

Тень за дверью едва заметно качнулась. А потом раздался голос. Женский. Очень спокойный.

— Марк… открой.

Вольский замер. Я посмотрел на него. Даже в темноте было видно, как изменилось его лицо.

— Нет… — тихо сказал он.

Голос повторил:

— Марк, это я.

Инга медленно побледнела.

— Ты её знаешь? — шепнул я.

Никто не ответил. Голос за дверью снова заговорил:

— Марк, тут холодно.

Теперь в нём появилось что-то странное. Неестественное. Будто человек говорил через плохой динамик. Слишком ровно. Без дыхания, без живых интонаций. Я вдруг понял, что всё это время не слышал, как человек за дверью двигается. Вообще. Ни шороха одежды, ни шагов, ничего. Только голос. Вольский очень тихо выругался на своём языке. Потом наклонился ко мне и почти беззвучно сказал:

— Что бы ни случилось — дверь не открывай.

— А вы?

— Я сейчас воплощу крайне плохую идею.

И прежде чем я успел что-то спросить, он шагнул вперёд.

— Кто ты? — громко спросил он.

Несколько секунд тишины. Потом голос ответил:

— Ты знаешь.

У меня внутри что-то сжалось. Потому что теперь я понял, кому принадлежит этот голос. Алина. Та самая девушка с записи. Вольский тоже понял.

— Нет, — сказал он уже жёстче. — Настоящая Алина так не говорит.

Тишина. Потом за дверью раздался тихий смешок. Очень короткий. Очень неправильный. И в этот момент лампы в кабинете внезапно вспыхнули. На долю секунды. Этого хватило. Я успел увидеть силуэт за матовым стеклом двери. Женщина. Светлая куртка. Слишком длинные руки. А потом свет снова погас. Инга резко включила фонарь и направила луч на дверь. За стеклом уже никого не было. Тишина. Абсолютная. Только дождь.

Я медленно выдохнул.

— Ладно… теперь даже у меня вопросы закончились.

Вольский не ответил. Он смотрел вниз. На пол. Я проследил за его взглядом. Из-под двери медленно затекала вода. Тёмная. Почти чёрная. Словно за дверью кто-то стоял под проливным дождём. Но дождя в коридоре быть не могло. Инга первой подошла ближе. Присела. Коснулась жидкости пальцем. Потом резко отдёрнула руку.

— Это не вода.

— А что тогда?

Она посмотрела на нас и тихо сказала:

— Масло.

Повисла тишина. Где-то внизу снова загудел тот далёкий металлический звук. Только теперь он был ближе. Гораздо ближе. Будто что-то огромное медленно просыпалось внутри здания. Инга вытерла пальцы о платок так быстро, словно боялась, что чёрная жидкость впитается в кожу. Запах дошёл и до меня. Густой. Тяжёлый. Машинное масло вперемешку с сыростью и чем-то палёным. Так пахнут старые заводские цеха после аварии. Или подземные станции, куда давно перестали пускать людей.

— Почему здесь масло?.. — тихо спросил я.

— Потому что это не человек, — ответил Вольский.

— Очень расплывчато.

— Других формулировок пока нет.

Чёрная жидкость продолжала медленно растекаться по полу. Но теперь я заметил кое-что ещё. Она двигалась не хаотично. Масло словно тянулось в определённую сторону — стене. Туда, где была спрятана металлическая дверца. Я почувствовал, как неприятно похолодели ладони. Инга тоже это заметила.

— Марк…

— Вижу.

Масло доползло до стены и начало исчезать в тонкой щели под металлической пластиной. Будто её кто-то пил с другой стороны. Вольский резко шагнул вперёд и ударил монтировкой по дверце. Грохот разнёсся по кабинету. Шёпот за стеной мгновенно исчез. И одновременно прекратился гул внизу. Тишина. Такая резкая, что у меня заложило уши. Вольский тяжело дышал.

Потом тихо сказал:

— Всё. Хватит.

— Что именно?

— Игры закончились.

Он повернулся к Инге.

— Где ключ?

Я нахмурился.

— Ключ?

Инга смотрела на него несколько секунд. Потом медленно покачала головой.

— Нет.

— Инга.

— Нет.

— У нас нет времени.

— Ты обещал, что мы никогда больше…

— Я знаю, что обещал!

Его голос впервые сорвался на крик. И в этот момент я окончательно понял: эти двое знают намного больше, чем говорят. Гораздо больше. Инга закрыла глаза. Потом полезла во внутренний карман пиджака. И достала маленький металлический предмет. Необычной формы. Что-то среднее между ключом и старой микросхемой. Поверхность была покрыта странными символами. Не буквами. Скорее геометрией. Слишком правильной. Слишком точной. Я почувствовал, как внутри снова просыпается то мерзкое ощущение, будто мир слегка сместился в сторону.

— Что это? — спросил я.

— Ошибка, — тихо ответил Вольский.

Он взял ключ. И на секунду мне показалось, что рука у него дрогнула. Совсем немного.

— Марк, — сказала Инга. — Если откроем её сейчас…

— Я знаю.

— Нет, не знаешь.

Повисла тишина. Потом Вольский посмотрел на меня.

— Артём.

— Что?

— Сейчас у тебя будет очень важный выбор.

— Ненавижу такие фразы.

— Либо ты уходишь прямо сейчас и забываешь всё, что видел.

— А второй вариант?

— Остаёшься.

— И?

Он усмехнулся. Очень устало.

— И начинаешь жить в значительно более странном мире, чем думал раньше.

Я посмотрел на дверь. На масло. На металлическую дверь в стене. Потом на Вольского.

— Зарплата хоть нормальная?

Инга неожиданно фыркнула. Даже Вольский усмехнулся.

— Нет.

— Тогда я остаюсь чисто из любопытства.

— Это худшая причина из возможных.

— Зато честная.

Вольский кивнул. А потом вставил ключ в едва заметный разъём сбоку металлической дверцы. Раздался тихий щелчок. И сразу после него во всём здании снова включился свет. Резко. Ярко. Лампы вспыхнули так внезапно, что глаза заболели. Вентилятор под потолком снова заскрипел. Монитор включился. Город за окном ожил неоном. Будто ничего и не происходило. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что дверь кабинета теперь была открытой. Хотя никто её не трогал. Коридор снаружи был пуст. Никаких следов масла. Никаких отпечатков ног. Ничего. Словно всё происходило только у нас в голове. Я медленно выдохнул.

— Отлично. Теперь я начинаю понимать, почему предыдущий помощник умер.

— Это ещё не самое неприятное, — сказал Вольский.

И повернул ключ. Внутри стены что-то тихо щёлкнуло. Потом заскрежетало.

Старый механизм начал медленно двигаться. Пыль посыпалась вниз. Металлическая дверца дрогнула и начала открываться. Из щели повеяло холодом. Не обычным. Таким холодом, который бывает глубоко под землёй. И ещё запахом старой бумаги, архивов, плесени, времени.

Инга сделала шаг назад. Вольский наоборот вперёд. А я внезапно поймал себя на странной мысли: мне казалось, что я уже видел эту дверцу раньше. Не здесь. Не в Сызрани. Вообще непонятно где. Как забытый сон, который внезапно решил вернуться.

Дверца открылась полностью. За ней оказался узкий тёмный проход. Старые бетонные ступени уходили вниз. Очень глубоко. Слишком глубоко для обычного административного здания. Ламп внутри не было. Только темнота. Живая, плотная. Вольский долго смотрел вниз. Потом тихо произнёс:

— Ну здравствуй.

Я нахмурился.

— Вы здесь уже были?

Он ответил не сразу.

— Нет. — пауза. — Но, кажется, однажды уже спускался.

Фраза повисла в воздухе. Я посмотрел на Вольского.

— Это как вообще понимать?

Он не ответил. Продолжал смотреть в темноту прохода так, будто пытался вспомнить что-то, чего помнить не должен.

Инга первой нарушила молчание:

— Марк… не начинай опять.

— Я ничего не начинаю.

— У тебя сейчас то самое лицо.

— Какое ещё «то самое»?

— Будто ты уже видел следующий час.

Вольский усмехнулся краем рта. Но как-то невесело. Я перевёл взгляд на лестницу. Снизу тянуло холодом. Сырым, металлическим.

И ещё там был звук. Очень слабый. Почти незаметный. Будто далеко внизу работал старый трансформатор. Низкий гул. Ровный. Монотонный.

— Под зданием есть подвал? — спросил я.

— По документам — нет, — ответила Инга.

— А по факту?

— По факту Сызрань построена на таком количестве советских коммуникаций, что под городом можно снять ещё один город.

Вольский достал фонарь из шкафа. Старый, тяжёлый, с потёртым корпусом. Включил. Жёлтый луч света скользнул вниз по ступеням. Лестница уходила глубоко под землю и терялась во тьме. Я машинально начал считать ступени. После тридцатой сбился.

— Только не говорите, что мы туда полезем прямо сейчас.

— Именно это я и собираюсь сказать, — спокойно ответил Вольский.

— Отлично. Тогда я официально подтверждаю, что устраивался на работу не туда.

Инга посмотрела на меня.

— Поздно.

— Почему?

Она кивнула на дверцу.

— Потому что теперь оно знает, что ты его видел.

Я несколько секунд молчал. Потом усмехнулся.

— У вас тут все разговаривают загадками или это корпоративный стиль?

— Обычно хуже, — сказал Вольский.

Он подошёл к стене и сорвал с неё одну из фотографий. Ту самую, с речным вокзалом. Перевернул. На обратной стороне оказался написан адрес: ул. Пристанская, 8

— Что это? — спросил я.

— Место, где пропала Алина.

— Мы уже знаем.

— Нет. Это место, где её видели в последний раз официально.

Он сунул фотографию в карман. Потом посмотрел вниз, в проход.

— А неофициально её видели здесь.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно шевельнулось.

— Подождите… хотите сказать, она заходила в этот тоннель?

— Не знаю.

— Но предполагаете?

— Я давно перестал любить слово «предполагаю».

Инга резко повернулась к нему.

— Марк, если это связано с «Вектором», мы не должны лезть туда втроём.

— А впятером?

— Не смешно.

— Я не шучу.

Он вдруг посмотрел куда-то в угол комнаты.

И совершенно серьёзно произнёс:

— Нет, Хайнц, гранату тоже нельзя.

Я закрыл лицо ладонью.

— Господи…

— Не поминай его здесь, — спокойно сказала Инга.

И я уже не понял, прикалывается она или нет. Вольский сделал первый шаг вниз по лестнице. Ступень скрипнула. Звук ушёл далеко вниз и будто повторился эхом через несколько секунд. Но эхо было странным. Чуть запоздалым. Словно звук вернулся не сразу. Я нахмурился. Инга тоже это заметила.

— Ты слышал?

— Да. — ответил Марк

— Что именно? — спросил я.

Вольский медленно поднял голову.

— Эхо было неправильным.

— Вы сейчас серьёзно анализируете эхо?

— Артём, когда нормальное эхо начинает вести себя ненормально — это повод напрячься.

Он снова посветил вниз. Луч фонаря дрогнул. И на секунду мне показалось, что далеко внизу кто-то стоит. Человек. Неподвижный. Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо. Я моргнул. Фигура исчезла.

— Вы тоже это видели? — тихо спросил я.

— Нет, — сразу ответила Инга.

— Да, — одновременно с ней сказал Вольский.

Мы переглянулись.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Просто прекрасно.

Вольский начал спускаться. Медленно. Очень осторожно. Инга пошла следом. У меня было ровно две причины остаться наверху: здравый смысл и инстинкт самосохранения. К сожалению, обе в моей жизни давно работали с перебоями. Я выругался и пошёл за ними. Дверца за спиной медленно закрылась сама. Металлический щелчок прозвучал неожиданно громко. Я резко обернулся.

— Эй.

Вольский даже не остановился.

— Не дёргайся. Ты уже спускался.

— Она сама закрылась.

— Здесь многое делает что-то само.

— Вы можете хоть иногда говорить нормально?!

Он обернулся через плечо. Луч фонаря осветил его лицо снизу. Из-за этого Вольский выглядел почти как покойник.

— Нет.

Мы спускались примерно минуту. Может, две. А может, десять. Очень быстро я понял странную вещь: лестница казалась длиннее, чем должна была быть. Намного длиннее. Снаружи здание было всего три этажа. Но вниз мы ушли уже явно глубже любого подвала. Стены вокруг стали влажными. На бетоне появились старые технические надписи. Полустёртые. Советские. Некоторые буквы было уже невозможно разобрать. Я провёл рукой по стене. Пыль, сырость и ещё что-то. Мелкая металлическая крошка. Будто здесь когда-то работало огромное оборудование.

Гул снизу стал громче. Теперь он напоминал не трансформатор. Скорее… ритмичную работу чего-то механического.

БУМ…

Пауза.

БУМ…

Пауза…

Я внезапно понял, что звук похож на сердцебиение. И очень пожалел, что понял это. Инга остановилась первой.

— Марк…

Фонарь осветил площадку внизу лестницы. Там была дверь. Огромная. Металлическая. Старая гермодверь, как в бункерах. Поверхность покрывали те же символы, что и на ключе. А прямо посередине чёрной краской было написано: ОБЪЕКТ М-13. ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН.

Я почувствовал, как внутри всё окончательно перестало быть нормальным.

— Что за хрень?.. — тихо сказал я.

И в этот момент за дверью кто-то очень медленно постучал. Стук был глухим. Тяжёлым. Будто с той стороны ударили не костяшками пальцев, а чем-то металлическим. Один раз. Потом второй. И третий. Мы замерли. Гул под землёй продолжал размеренно биться сквозь бетон:

БУМ…

Пауза.

БУМ…

Я поймал себя на том, что машинально подстраиваю дыхание под этот ритм. Это было плохим знаком. Очень плохим. Инга первой пришла в себя.

— Нет.

Вольский не ответил.

— Марк, даже не думай.

— Уже думаю.

— Ты обещал после Самары…

— Инга, если за этой дверью действительно то, о чём я думаю, то у нас проблемы уже есть. Открыли мы её или нет.

Он подошёл ближе к гермодвери. Луч фонаря скользнул по ржавому металлу. Я заметил старые царапины возле замков. Глубокие. Неровные. Будто кто-то пытался открыть дверь чем-то острым. Или выбраться наружу. У меня пересохло во рту.

— «Объект М-13» — это что вообще такое?

— Не знаю, — ответил Вольский.

— Врёте.

— Частично.

— Уже прогресс.

Он присел возле двери и провёл пальцами по символам.

— В девяносто восьмом завод «Вектор» занимался закрытыми разработками.

— Какими именно?

— Никто толком не знает.

— Очень удобно.

— В те годы половина страны работала по принципу «если документы исчезли, значит, так надо».

Инга тихо добавила:

— Формально «Вектор» разрабатывал нейроинтерфейсы.

Я нахмурился.

— Для чего?

— Для военных.

Конечно. Куда же без этого. Вольский неожиданно постучал по двери в ответ. Три раза. Ровно. Изнутри сразу пришёл ответ. Тоже три удара. Я почувствовал, как по спине пошёл холод. Потому что паузы между стуками были абсолютно одинаковыми. Слишком одинаковыми. Не по-человечески точными. Вольский прищурился.

— Интересно…

— Что именно?!

— Оно повторяет ритм.

— Кто «оно»?!

Он проигнорировал вопрос. Снова постучал. Два коротких. Один длинный. Изнутри ответили так же. Инга побледнела.

— Марк, прекрати.

— Подожди.

— Нет!

Вольский замолчал.

Потом тихо произнёс:

— Это не человек.

Я нервно усмехнулся.

— Слава богу, а то я начал переживать.

Никто не оценил шутку. Вольский поднялся и подошёл к стене рядом с дверью. Там висел старый технический щиток. Почти полностью ржавый. Он с усилием открыл крышку. Внутри находились какие-то древние переключатели и маленький экран. Мёртвый.

— Только не говорите, что вы знаете, как этим пользоваться.

— Не знаю.

— Тогда зачем открыли?

— Любопытно.

— У вас любопытство когда-нибудь заканчивается?

— Обычно вместе с проблемами.

Он нажал один из тумблеров. Ничего. Второй. Третий. Где-то внутри стены щёлкнуло реле. Экран внезапно ожил. По нему пробежали полосы помех.

А затем появились буквы:

СИНХРОНИЗАЦИЯ…

Я почувствовал, как внутри неприятно кольнуло.

— Мне уже не нравится слово «синхронизация».

— Поздно, — тихо сказала Инга.

На экране побежали цифры.

00:00:03

00:00:04

00:00:05

Обычный таймер. Но что-то было не так. Я понял это через пару секунд. Секунды шли неравномерно. Иногда быстрее. Иногда медленнее. А один раз цифры вообще дёрнулись назад.

00:00:09

00:00:08

00:00:10

У меня внутри всё сжалось.

— Вы это видели?

— Да, — ответил Вольский.

Он смотрел на экран слишком спокойно. Будто ожидал чего-то подобного. Инга отвернулась. Кажется, её начинало трясти.

— Марк, выключи это.

— Сейчас.

Таймер продолжал прыгать. И вдруг экран мигнул.

Вместо цифр появилась надпись:

ОБНАРУЖЕН НАБЛЮДАТЕЛЬ

Я нахмурился.

— Наблюдатель — это кто?

Никто не успел ответить. Потому что в следующую секунду гермодверь издала тяжёлый металлический звук. И начала открываться сама. Очень медленно. С ржавым скрежетом. Из щели ударил ледяной воздух. Фонарь Вольского замигал. Гул под землёй стал громче.

БУМ…

БУМ…

БУМ…

Теперь он шёл прямо из-за двери. Я почувствовал странную вещь: мне хотелось уйти. Не просто испугаться. Именно уйти. Как будто организм внезапно понял что-то раньше мозга. Инга тоже это почувствовала.

— Нет, — тихо сказала она. — Нет-нет-нет…

Щель стала шире. Внутри было темно. Но я успел заметить движение. Кто-то стоял за дверью. Высокая фигура, неподвижная. И тут фонарь Вольского окончательно вспыхнул. На секунду помещение за дверью осветилось полностью. Этого хватило. Я увидел комнату. Круглую. Огромную. На стенах были провода и старые мониторы. Посередине стояло что-то вроде металлического кресла с ремнями. А рядом… Человек. Нет, не человек. Слишком худой. Слишком длинные руки. И лицо… Я почувствовал, как желудок резко сжался. Потому что у существа было моё лицо. Я не сразу понял, что смотрю именно на себя. Мозг сопротивлялся. Пытался собрать лицо по кускам и доказать, что это просто совпадение. Плохой свет. Тени. Игра воображения. Но чем дольше длилась эта секунда вспышки, тем хуже становилось. Потому что у существа действительно было моё лицо. Только словно неправильно собранное. Слишком бледное. Слишком вытянутое. И глаза… Они смотрели не на нас. А будто сквозь нас. Фонарь погас. Комната снова утонула во тьме. Гермодверь продолжала медленно открываться. С металлическим скрежетом. Я почувствовал, как сердце начинает колотиться где-то в горле.

— Что за херня?.. — выдохнул я.

Вольский очень тихо произнёс:

— Тхар кел мерракх…

— Это ещё что значит?!

— Это значит, Артём, что сегодня у нас очень паршивый вечер.

Инга сделала шаг назад.

— Марк… оно смотрело на него.

— Вижу.

— Почему оно выглядит как он?!

— Потому что мир любит издеваться.

Гермодверь окончательно открылась. Гул стал громче.

БУМ…

БУМ…

БУМ…

Теперь он шёл будто прямо через пол. Я внезапно понял, что звук идёт не из комнаты. Он идёт из глубины дальше. Ниже. Гораздо ниже. Вольский медленно поднял монтировку.

— Хайнц, ты слева. Лейберихт, справа.

Я повернулся к нему.

— Вы сейчас серьёзно отдаёте приказы тараканам?!

— А ты предлагаешь мне рассчитывать на людей?

И, не дожидаясь ответа, шагнул внутрь помещения. Инга выругалась.

— Уваркх елэн душкаркх, Марк!

— Сама такая, — огрызнулся Вольский и посветил фонарём вперёд.

Я нервно сглотнул и пошёл следом. Комната оказалась намного больше, чем выглядела через щель двери. Круглая. Метров сорок в диаметре. Стены были утыканы древней аппаратурой. Старые мониторы встроены. Катушки. Провода толщиной с руку. Некоторые устройства выглядели настолько странно, будто их собирали люди, которые знали о физике чуть больше остальных и потому слегка сошли с ума. Воздух был холодным и сухим. Неестественно сухим для подземелья. Посередине действительно стояло металлическое кресло с ремнями, с кучей проводов и с шлемом странной формы над подголовником.

Я старался не смотреть туда, где стояло существо. Но взгляд всё равно возвращался. Оно не двигалось. Вообще. Словно манекен. Только иногда слишком медленно моргало. Я почувствовал приступ тошноты. Потому что, когда оно моргнуло, я тоже моргнул одновременно. Вольский резко остановился.

— Не смотри ему долго в глаза.

— Почему?

— Потом объясню.

— Когда «потом»?!

— Если доживём, сразу.

Инга медленно обходила комнату справа, держа пистолет двумя руками.

— Здесь всё ещё есть питание…

Она посветила на панели. Некоторые индикаторы действительно горели тусклым зелёным светом. Хотя оборудованию на вид было лет сто.

— Этого не может быть, — пробормотал я.

— Здесь много чего не может быть, — сказал Вольский. — И это, кхаред мор, начинает утомлять.

Он подошёл ближе к существу. Тварь медленно повернула голову вслед за ним. Абсолютно синхронно. Без единого лишнего движения. Как механизм. Я почувствовал, как по спине течёт холодный пот. Потому что существо снова улыбнулось. Моей улыбкой. Только чуть шире, чем должен улыбаться человек.

— Нет, — тихо сказал Вольский. — Ты не Артём.

Существо молчало. Потом вдруг заговорило. Моим голосом.

— А ты уверен?

У меня внутри всё оборвалось. Собственный голос со стороны звучал неправильно. Как запись, пропущенная через плохой фильтр. Инга резко подняла пистолет.

— Не двигайся!

Существо медленно перевело взгляд на неё. И улыбка исчезла.

— Инга Руднева, — произнесло оно. — Архивный сектор семь.

Инга побледнела.

— Откуда оно знает?..

— Потому что оно читает, — тихо сказал Вольский.

— Что читает?!

— Нас.

Я почувствовал, как внутри начинает закипать паника. Настоящая. Холодная. Та, которая приходит раньше крика.

— Так. Стоп. Нет. Давайте без этих ваших загадочных фраз, хорошо? Что это за тварь?!

Вольский ответил не сразу. Он смотрел на существо так, будто пытался понять, узнаёт ли оно его. Потом тихо произнёс:

— Думаю… это отражение.

— Чего?!

— Не знаю.

— Великолепно!

Существо вдруг наклонило голову. И снова заговорило моим голосом:

— Ты уже был здесь.

Я застыл.

— Что?..

— Не дёргайся. Ты уже спускался.

Я почувствовал неприятный удар где-то под рёбрами. Потому что фраза странным образом совпала с тем, что говорил Вольский наверху. Нет. Не совпала. Повторила. Точь-в-точь. Вольский тоже это понял.

— Мерракх тхуль…

— Что оно несёт?!

— Оно не несёт, Артём. Оно вспоминает.

Существо медленно подняло руку. Мою руку. И указало куда-то за кресло. Туда, где в темноте находился ещё один проход. Узкий коридор, уходящий дальше под землю. Из глубины снова донёсся гул:

БУМ…

БУМ…

БУМ…

А потом — далёкий женский крик. Инга резко обернулась.

— Там кто-то есть!

Вольский выругался:

— Кхарртрадт вэл нокс!

Существо одновременно с ним произнесло те же самые слова. С той же интонацией.

Секунда тишины. Потом Вольский очень медленно произнёс:

— Ну вот это уже совсем херово.

Женский крик повторился. На этот раз тише. Будто человек кричал через несколько толстых стен. Или через огромное расстояние. Но в этом звуке было что-то ещё. Помехи. Словно голос проходил через старый динамик.

БУМ…

БУМ…

Гул подземелья начал ощущаться уже не ушами. Грудной клеткой. Пол едва заметно вибрировал под ногами. Инга первой двинулась к проходу за креслом.

— Если там кто-то живой — сказала она.

— Стоять, — резко сказал Вольский.

Она обернулась.

— Ты слышал крик.

— Слышал.

— Тогда какого чёрта?!

— Потому что здесь, ин феракх тал, всё очень любит притворяться людьми.

Существо с моим лицом всё ещё стояло неподвижно. Но теперь я заметил новую деталь. Оно дышало с задержкой. Я делал вдох. Через секунду вдох делало оно. Я сглотнул. Через секунду сглотнуло оно. Холод внутри стал почти физическим.

— Вольский…

— Не смотри на него долго.

— Оно повторяет меня.

— Вижу.

— И вы так спокойно об этом говорите?!

— Артём, я однажды видел мужика, который трое суток разговаривал со своим отражением в выключенном телевизоре. На четвёртые сутки отражение начало отвечать. Поверь, у нас пока ещё терпимо.

— Это вообще не помогает!

Инга посветила фонарём в сторону прохода. Узкий бетонный коридор уходил дальше вниз под небольшим углом. На стенах тянулись старые кабели. Некоторые искрили. Воздух там был ещё холоднее. И пахло озоном. Тем самым запахом, который был у перчатки Алины. Я почувствовал, как внутри неприятно сжалось.

— Запах…

Вольский тоже замер.

— Да.

— Это тот же самый?

— Да.

Существо внезапно улыбнулась снова. И тихо произнесло моим голосом:

— Она прошла дальше.

Инга резко навела на него пистолет.

— Закрой рот.

Существо повернуло голову к ней. Слишком плавно. Слишком медленно.

— Ты боишься не меня.

Инга побледнела.

— Марк…

— Я вижу.

— Оно знает.

— Оно читает реакцию, не мысли.

— Это ты сейчас себя успокаиваешь или меня?!

Вольский не ответил. Он подошёл к креслу в центре комнаты. Провёл рукой по подлокотнику. Старый металл был покрыт странными царапинами. Будто кто-то годами выцарапывал ногтями одни и те же символы. Я прищурился. Некоторые знаки повторялись. Круг. Линии. И… часы. Опять часы.

— Что это за место?

Вольский тихо выругался:

— Тхарек морвул…

— Да переведите уже хоть раз!

— «Лучше бы это оказался наркопритон».

Я нервно усмехнулся.

— С этим согласен.

Инга вдруг замерла возле стены.

— Марк.

— Что?

— Здесь фотографии.

Мы подошли ближе. В бетон действительно были врезаны маленькие металлические рамки. Штук двадцать. Большинство пустые. Но в нескольких сохранились старые снимки. Чёрно-белые, размытые. Люди в лабораторных халатах, аппаратура, какие-то схемы. На одном фото я увидел группу учёных возле этого самого кресла. Лица были нечёткими. Кроме одного. Мужчина в центре смотрел прямо в камеру. И я узнал его. Вольский тоже. Потому что одновременно со мной тихо произнёс:

— Да ну нахер…

Я медленно повернулся к нему.

— Вы его знаете?

Вольский не ответил. Продолжал смотреть на фотографию.

Потом очень тихо сказал:

— Это мой отец.

Повисла тишина. Даже гул будто стал тише.

— Подождите… ваш отец работал здесь?

— Он умер в девяносто третьем.

— А это фото?

Инга осторожно посветила на угол снимка. Дата: 2001 год. Я почувствовал, как внутри всё неприятно провалилось. Вольский молчал. И это молчание было хуже любых объяснений.

Существо за спиной вдруг тихо засмеялось. Моим голосом.

— Он тоже сначала не понял.

Вольский резко обернулся.

— Заткнись.

Существо шагнуло вперёд. Первое движение за всё это время. Очень медленное. Очень плавное. И я сразу понял, что оно двигается неправильно. Будто человек, который видел людей только на видео. Инга передёрнула затвор пистолета.

— Ещё шаг — стреляю.

Существо посмотрело на неё. Потом на меня.

И вдруг сказало:

— Ты вспомнишь лестницу.

У меня внутри словно что-то дёрнулось. На секунду. Очень коротко. Перед глазами мелькнуло изображение. Тёмная лестница. Красный свет. Чья-то рука в крови. И голос: «Не оборачивайся».

Картинка исчезла мгновенно. Я резко схватился за стену.

— Артём? — Инга шагнула ко мне.

— Всё нормально…

Но это было не нормально. Совсем. Потому что воспоминание ощущалось настоящим. Слишком настоящим. Хотя я точно знал: никогда здесь не был. Существо улыбнулось шире.

— Видишь?

Вольский вдруг рявкнул:

— КХАР ВЭЛ ТОРРАТШ!

От его крика даже я дёрнулся. Существо мгновенно замолчало. Гул подземелья снова усилился.

БУМ…

БУМ…

А затем из коридора впереди донёсся новый звук. Шаги. Много. Не один человек. Идут медленно. В унисон.

Шарк…

Шарк…

Шарк…

Инга побледнела.

— Марк…

Вольский поднял фонарь.

И очень устало произнёс:

— Ну конечно. Конечно, блять. Куда же без этого.

Шаги приближались. Медленно. Размеренно.

Шарк…

Шарк…

Шарк…

Будто по бетонному коридору тащилась группа людей, слишком уставших, чтобы поднимать ноги. Инга подняла пистолет обеими руками. Я заметил, что её пальцы дрожат. Совсем немного. Но дрожат. Вольский стоял неподвижно. Фонарь в его руке слегка подрагивал, выхватывая из темноты куски коридора.

Существо с моим лицом за спиной тихо произнесло:

— Они опять идут раньше времени.

Я резко обернулся.

— Что значит «опять»?!

Существо улыбнулось.

— Ты задавал этот вопрос.

— Когда?!

— Почти всегда.

Вольский рявкнул:

— Мерахк кхор вэлен!

Существо сразу замолчало. Но улыбаться не перестало. Шаги стали ближе. Теперь к ним добавился ещё один звук. Тихое позвякивание металла. Цепь? Инструменты? Я не понимал. И не хотел понимать. Луч фонаря скользнул дальше по коридору. На секунду мне показалось, что впереди мелькнули силуэты. Высокие. Сутулые. Но свет тут же дёрнулся, и всё снова утонуло во тьме.

Инга тихо сказала:

— Нам нужно уходить.

— Поздно, — ответил Вольский.

— Почему?!

Он посмотрел на старые мониторы вдоль стены. На нескольких из них внезапно появились помехи. А потом изображение лестницы. Той самой, по которой мы спускались сюда. Я почувствовал, как внутри всё холодеет. Потому что на записи кто-то стоял возле дверцы наверху. Высокий силуэт. Неподвижный. И даже через рябь было видно: у него моё лицо.

— Да вы издеваетесь… — выдохнул я.

Существо за спиной тихо засмеялось.

БУМ…

БУМ…

Гул стал сильнее. Лампы под потолком начали мигать. Одна из них вспыхнула так ярко, что на секунду осветила дальний конец коридора. И мы увидели их. Людей. Штук пятнадцать. Они медленно шли к нам из темноты. Рабочие комбинезоны. Старые каски. Сутулые фигуры. У одного отсутствовала половина лица. У другого руки двигались слишком длинно, будто суставов было больше, чем нужно. Но хуже всего были глаза. Пустые. Как у манекенов.

Инга выдохнула:

— Господи…

— Не уверен, что он здесь главный, — пробормотал Вольский.

Одна из фигур остановилась. Медленно повернула голову. И я увидел номер на комбинезоне. М-13.

Вольский тихо выругался:

— Тхар вэл нокх…

— Что это за хрень?!

Он не ответил. Фигуры продолжали приближаться.

Шарк…

Шарк…

Шарк…

Существо с моим лицом вдруг снова заговорило:

— Они не любят свет.

Инга резко повернулась к нему.

— И ты решил сказать это только сейчас?!

— Вы редко спрашиваете правильно.

— Марк, я сейчас пристрелю эту тварь!

— Не уверен, что поможет.

Фигура впереди дёрнулась. Слишком резко. Слишком быстро. И свет над ней мигнул. На долю секунды мне показалось, что под каской вообще нет лица. Только тьма.

Вольский внезапно рявкнул:

— ФОНАРИ В ГЛАЗА!

Мы одновременно подняли свет. Луч Инги ударил по ближайшей фигуре. И та резко дёрнулась назад. Послышался странный звук. Не крик. Скорее скрежет металла по стеклу. Фигура закрыла лицо руками. Остальные тоже начали останавливаться.

— Работает! — крикнул я.

— Конечно работает, кхарэд! Всё странное боится, когда на него внимательно смотрят!

— Это вообще сейчас была философия или инструкция?!

— И то и другое!

Инга медленно отступала назад.

— Марк… дверь.

— Вижу.

Гермодверь за нами всё ещё была открыта. Но теперь мне казалось, что проход обратно стал уже. Хотя это было невозможно.

Существо с моим лицом вдруг тихо сказало:

— Она жива.

Все одновременно замерли. Даже шаги впереди будто стали тише. Вольский медленно повернулся.

— Где?

Существо подняло руку. Указало в глубину коридора. Туда, откуда шли фигуры.

— За ними.

Инга побледнела.

— Алина…

— Она плачет уже сорок семь минут.

Я почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Потому что существо сказало это не сочувственно. А так, будто просто озвучило температуру воздуха. Вольский крепче сжал монтировку.

— Значит, идём дальше.

— Ты псих, — сказала Инга.

— Это давно не новость.

Он шагнул вперёд. Прямо навстречу фигурам.

И тихо произнёс:

— Ну что, уроды… посмотрим, кто из нас здесь больше не должен существовать.

Лампы снова мигнули. Фигуры одновременно дёрнулись. А потом весь коридор впереди погрузился в абсолютную темноту. И в этой темноте кто-то тихо произнёс:

— Марк… мне холодно…

Глава 3

Темнота впереди дышала. Я понимаю, как это звучит. Но именно такое ощущение у меня возникло в ту секунду. Коридор будто стал живым. Густым. Тяжёлым.

А голос из темноты снова тихо произнёс:

— Марк…

Инга сорвалась первой.

— Алина!

Она рванулась вперёд. Вольский успел схватить её за руку.

— Стоять!

— Пусти меня!

— Ты сейчас побежишь не к дочери, а туда, куда тебя хотят увести!

— Да пошёл ты!

Она дёрнулась так резко, что едва не выронила пистолет. Фигуры в коридоре снова начали двигаться.

Шарк…

Шарк…

Шарк…

Но теперь медленнее. Будто осторожнее. Словно изучали нас. Я посветил фонарём вперёд. Луч выхватил куски стены. Кабели. Ржавчину. И на секунду — дверной проём справа.

Металлическая табличка рядом почти стёрлась, но часть надписи ещё читалась:

СЕКТОР 3

ИСПЫТАТЕЛЬНАЯ КАМЕРА

У меня внутри всё неприятно сжалось. Вольский тоже увидел. И лицо у него стало совсем мрачным.

— Варьэхк… нет…

— Что? — спросил я.

Он не ответил. Только посветил дальше. Фигуры впереди внезапно остановились. Все одновременно. Будто получили команду. А затем медленно начали отходить назад. В темноту.

Шарк…

Шарк…

Шарк…

Инга тяжело дышала.

— Почему они уходят?..

Существо с моим лицом за спиной тихо ответило:

— Потому что вас позвали дальше.

Я резко обернулся.

— Да заткнись ты уже!

Существо улыбнулось. И впервые в этой улыбке появилось что-то человеческое. Жалость.

— Ты тоже так говорил.

Вольский выругался:

— Кхарад фэл тоштраш!

Потом резко повернулся к нам.

— Быстро. Идём.

— Куда?!

— Пока они передумали!

Он двинулся вперёд по коридору. Инга сразу за ним. Я — последним. И очень старался не смотреть назад. Потому что чувствовал: существо всё ещё стоит в комнате и смотрит мне вслед. Коридор оказался длиннее, чем выглядел. Намного. Стены постепенно менялись. Бетон старел. Трескался. Появлялись старые советские таблички. Некоторые двери были вырваны с корнем. На полу валялись бумаги, папки, разбитые каски. А потом я заметил кое-что ещё — детские рисунки, приклеенные к стене пожелтевшим скотчем. Домики, Солнце, люди. Очень старые. Я почувствовал холод под кожей.

— Почему здесь детские рисунки?

Инга резко отвернулась.

А Вольский ответил слишком быстро:

— Не сейчас.

Это означало только одно: он знает. Мы дошли до следующей двери. Толстой. Металлической. Но уже открытой. Изнутри пробивался тусклый жёлтый свет. И доносился звук. Тихий. Почти неслышный. Всхлипывание. Инга замерла.

— Алина…

Она шагнула внутрь раньше всех. Комната была небольшой. Похожа на старую лабораторию. Разбитые столы, пыльные шкафы, провода на полу. В углу горела одинокая лампа аварийного питания, а под ней стоял стул. К нему действительно была привязана девушка. Руки связаны за спиной. На голове мешок. Инга бросилась к ней.

— Алина!

Девушка дёрнулась. Замычала. Я быстро подошёл и помог снять верёвки. Инга стянула мешок. Девушка закашлялась. Молодая. Лет двадцать пять. Бледная. Под глазами тёмные круги. И совершенно пустой взгляд человека, который слишком долго боялся.

— Мам…

Инга прижала её к себе так резко, будто боялась, что та исчезнет. Я медленно выдохнул. Хотя легче почему-то не стало. Вообще. Вольский осматривал комнату. Очень внимательно. Слишком внимательно.

— Марк… — тихо сказала Инга. — Она жива.

— Пока да.

— Ты можешь хоть сейчас не быть таким?!

Он ничего не ответил. Алина дрожала. Я снял куртку и накинул ей на плечи.

— Всё нормально. Мы вытащим тебя отсюда.

Она посмотрела на меня. И вдруг нахмурилась.

— Я вас знаю…

— Вряд ли.

— Нет…

Она медленно перевела взгляд на Вольского. И побледнела ещё сильнее.

— Это вы…

Повисла тишина. Вольский замер.

— Что?

— Мне сказали… найти Марка…

Инга напряглась.

— Кто сказал?

Алина несколько секунд молчала.

Потом тихо произнесла:

— Я слышала голос.

— Какой голос?

— Не знаю…

Она дрожащими руками вцепилась в куртку.

— Последние месяцы он иногда появлялся. Сначала во сне. Потом… когда я не спала.

Я переглянулся с Вольским. Тот слушал слишком внимательно.

— Что он говорил?

— Что мне нужно прийти сюда.

— Куда «сюда»?

— Под землю…

Она закрыла глаза.

— Иногда я теряла время. Просто… выпадала. Секунда — и уже вечер. Или утро.

Инга медленно побледнела.

Алина продолжала:

— Сегодня я шла домой… потом услышала голос совсем близко. Он сказал, что мне холодно.

Я почувствовал неприятный холод внутри.

— И?

— Потом всё исчезло.

Она сглотнула.

— Когда очнулась… кто-то вёл меня по лестнице.

Я посмотрел на Вольского. Тот стоял неподвижно. Как статуя.

— Кто именно? — тихо спросил он.

— Я не видела лица.

— Мужчина?

— Да…

— Что он говорил?

Алина медленно подняла взгляд.

— Что за дверью сидит человек по имени Марк. И я должна попросить его впустить меня… потому что мне холодно.

В комнате стало тихо. Слишком тихо. Даже гул будто отдалился. Я почувствовал, как Инга медленно повернулась к Вольскому.

— Марк…

Он закрыл глаза. Потёр лицо ладонью. Очень устало.

Алина тихо продолжила:

— Я постучала…

У меня по спине прошёл холод.

— Потом он не открыл дверь.

— И что дальше? — спросил я.

— Я снова потеряла сознание.

Она опустила голову.

— А потом очнулась уже здесь.

Повисла тишина. Тяжёлая. Густая.

Вольский вдруг очень тихо выругался:

— Катхаршех морхвул…

На этот раз даже Инга ничего не сказала. Потому что мы все одновременно услышали звук. Где-то в глубине комплекса. Очень далеко. Сирена. Старая советская тревога. Протяжная. Мёртвая. А затем по всему подземелью щёлкнули динамики.

И хриплый голос произнёс:

— ВНИМАНИЕ.

ПРОТОКОЛ М-13 АКТИВИРОВАН.

СИНХРОНИЗАЦИЯ НАЧАТА.

Сирена продолжала выть. Тягуче. Низко. Будто сам бетон начал стонать под землёй. Красные лампы под потолком медленно загорелись одна за другой. Тусклые. Пульсирующие. Комната сразу стала похожа на внутренности какого-то огромного механизма. Алина вздрогнула. Инга крепче прижала дочь к себе.

— Всё хорошо. Слышишь? Всё хорошо.

Но голос у неё был таким, будто она сама себе не верила.

Динамики снова захрипели:

— ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.

ОБНАРУЖЕНЫ НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЕ НАБЛЮДАТЕЛИ.

Я медленно поднял взгляд на Вольского.

— «Наблюдатели» — это мы?

— Скорее всего.

— А санкционированные тут вообще есть?

— Надеюсь, нет.

Он подошёл к старому терминалу в углу комнаты. Стёр пыль с экрана. Монитор неожиданно ожил. Пошли помехи. Потом — какие-то архивные файлы, даты, технические схемы, с писки сотрудников.

Инга замерла.

— Марк…

На экране появилась фотография. Мужчина в очках. Уставшее лицо.

Подпись снизу: ВОЛЬСКИЙ ГРИГОРИЙ МАКСИМОВИЧ. РУКОВОДИТЕЛЬ СЕКТОРА М-13.

В комнате стало тихо. Я медленно посмотрел на Вольского.

— Это ваш отец.

Он кивнул. Очень медленно. Будто каждое движение давалось тяжело.

— Да.

Инга смотрела на экран так, словно надеялась увидеть что-то другое. Но фотографии продолжали сменяться. Лаборатории. Чертежи. Люди в халатах возле странного оборудования. А потом — фотографии с каких-то испытаний. Я не сразу понял, что вижу. Человек сидел в том самом кресле из круглой комнаты. К голове подключены провода. Вокруг приборы. На следующем кадре — уже двое. На третьем — показатели на экранах начинают зашкаливать. На четвёртом фотография была повреждена. Чёрные полосы, помехи. Но даже сквозь них было видно: кто-то горит. Не огнём. Чем-то другим. Светом. Инга резко отвернулась.

— Господи…

Вольский стоял неподвижно. И я впервые заметил в нём не странность. Не усталость. Вину. Очень старую. Очень глубокую. На экране появился новый файл.

ПРОЕКТ «СИНХРОН»

ЭКСПЕРИМЕНТЫ ПО ЭНЕРГЕТИЧЕСКОМУ ВОЗДЕЙСТВИЮ НА МОЗГОВУЮ АКТИВНОСТЬ

Я нахмурился.

— Что это значит?

— Они пытались создать резонанс, — тихо сказал Вольский.

— Какой ещё резонанс?

— Между человеческим сознанием и… — он замолчал.

— И?

— Они сами толком не понимали.

Динамики снова захрипели. Будто система услышала разговор.

— ВНИМАНИЕ.

ОТКЛОНЕНИЕ ОТ ПРОТОКОЛА.

Алина вдруг сжалась.

— Он снова здесь…

Инга резко повернулась.

— Кто?!

— Голос…

Она зажмурилась.

— Он говорит, что нельзя было приводить Марка.

У меня внутри всё неприятно сжалось.

— Почему именно Марка?

Вольский очень медленно сел на край стола. Усталый. Постаревший сразу лет на десять.

— Потому что мой отец работал здесь не один.

Он посмотрел на меня. И впервые за всё время в его взгляде не было ни шуток, ни странностей. Только тяжесть.

— Твой отец тоже был частью проекта.

Я замер.

— Что?..

— Его звали Сергей Кравцов.

Воздух будто стал плотнее. Я молчал. Потому что имя ударило слишком резко. Слишком знакомо.

Вольский продолжил:

— Они с моим отцом были лучшими друзьями.

Я почувствовал странное ощущение. Будто какая-то дверь в памяти медленно приоткрылась. Старый двор. Лето. Мужчина смеётся на кухне. Рядом другой. Моложе Вольского. Только с такими же глазами. Я резко вдохнул.

— Подождите…

— Ты видел моего отца в детстве.

Он устало усмехнулся.

— Поэтому его лицо показалось тебе знакомым.

Инга тихо сказала:

— Марк…

Но он уже будто не слышал. Смотрел на экран. На старые файлы.

— После аварии проект закрыли официально. Большинство документов уничтожили. Людей разогнали.

— Какой аварии? — спросил я.

Вольский медленно поднял взгляд.

— Один из подопытных умер во время эксперимента.

Инга побледнела. Очень сильно. И я понял: сейчас будет что-то хуже. Вольский посмотрел на неё.

— Инга…

Она закрыла глаза.

— Не надо.

— Он всё равно узнает.

Повисла тишина.

Потом Инга очень тихо сказала:

— Это был мой брат.

Я почувствовал, как внутри всё провалилось.

— Что?..

Она смотрела в пол.

— Для всех он работал обычным сварщиком на заводе.

Голос у неё дрожал.

— А на самом деле его водили сюда.

Она обвела рукой подземелье.

— На испытания.

Алина медленно подняла голову.

— Мам?..

Инга сглотнула.

— После одного эксперимента он… изменился.

Вольский тихо добавил:

— Его тело начало накапливать излучение.

— Какое ещё излучение?!

— Мы до сих пор не знаем.

Он устало провёл рукой по лицу.

— Оно не убивало сразу. Но влияло на людей рядом.

Инга кивнула.

— Я начала часто болеть ещё в детстве. Грипп. Температура. Слабость.

Она посмотрела на Алину. И голос стал совсем тихим.

— А вот на неё это подействовало сильнее.

Алина смотрела на мать расширенными глазами.

— О чём ты?..

Инга медленно подошла к ней. Коснулась её щеки.

— Ты ведь всегда слышала странные вещи, да?

Алина молчала.

— И теряла время ещё ребёнком.

Тишина. Потом Алина едва заметно кивнула. Я почувствовал, как по коже пробежал холод. Потому что в этот момент сирена внезапно оборвалась. Мгновенно. Подземелье погрузилось в тишину. А затем из динамиков прозвучал новый голос. Не механический. Живой, спокойный и очень уставший.

— Марк… если ты это слышишь… не спускайся ниже.

Голос был старым. Хриплым. Но спокойным. Не как у человека в панике. Скорее как у того, кто слишком давно устал бояться. И хуже всего было то, что Вольский узнал его сразу. Я увидел это по лицу. Он побледнел так резко, будто из него выдернули кровь. Инга тоже это заметила.

— Марк…

Но он уже не слышал. Подошёл к динамику почти вплотную. Смотрел на старую решётку так, словно надеялся увидеть человека по ту сторону. Запись зашипела.

Потом голос снова заговорил:

— Если система ещё работает… значит, они не остановили цикл…

Помехи. Треск.

И снова:

— Не верь отражениям. Они учатся быстрее, чем мы думали…

Вольский очень тихо выругался:

— Тхар… тхар вален…

— Это ваш отец? — спросил я.

Он медленно кивнул. В комнате стало настолько тихо, что я слышал гудение старого терминала.

Запись продолжалась:

— Сергей… если ты рядом, прости меня…

Я почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Сергей. Мой отец. Вольский опустил голову. А потом впервые за всё время в нём будто исчез весь этот странный, нервный, полусумасшедший человек. Остался только сын.

— Он знал… — тихо сказал он.

Инга нахмурилась.

— Что именно?

— Что запись кто-то услышит.

Динамик снова зашипел.

— Мы думали, что воздействуем на сознание. Но это сознание начало воздействовать в ответ…

Помехи усилились. Красные лампы мигнули.

БУМ.

Гул подземелья снова ударил через пол. Теперь ближе. Намного ближе. Я медленно посмотрел вниз. И только сейчас понял: вибрация идёт не из стен. Она идёт снизу. Под нами. Будто где-то глубже работает что-то огромное.

Запись продолжилась:

— Если вы нашли объект… значит, барьер больше не держит…

Алина вдруг резко сжала виски руками.

— Нет…

Инга подбежала к ней.

— Что?!

— Он опять говорит…

— Кто?!

Алина зажмурилась. По её лицу потекли слёзы.

— Голос… он злится…

Вольский резко повернулся.

— Что именно он говорит?!

Алина тяжело дышала.

— Что… Марк снова пришёл слишком рано…

У меня внутри всё похолодело. Слишком рано. Опять. Снова. Слишком много слов здесь звучало так, будто кто-то уже проживал это раньше. И мне это начинало нравиться всё меньше. Динамик захрипел в последний раз.

— Если услышишь стук снизу — не открывай шахту…

ЩЕЛЧОК.

Запись оборвалась. Тишина. А потом мы услышали стук. Глухой. Очень далёкий. Но отчётливый. Откуда-то снизу.

ТУК.

ТУК.

ТУК.

Все замерли. Инга медленно подняла голову.

— Шахта?..

Вольский не ответил. Он уже смотрел в дальний угол комнаты. Туда, где за старым шкафом находилась ещё одна дверь. Маленькая. Стальная. С круглым колесом, как на подлодках. Я почувствовал, как внутри всё проваливается. Потому что именно оттуда шёл звук.

ТУК.

ТУК.

ТУК.

Алина тихо прошептала:

— Он там…

Вольский очень устало закрыл глаза.

— Ну конечно.

— Кто «он»?!

Он посмотрел на меня. Долго. Слишком долго.

Потом тихо сказал:

— Артём… ты когда-нибудь слышал о людях, которые возвращались после смерти?

— Нет.

— Повезло.

Инга резко встала.

— Марк, не надо.

— У нас нет выбора.

— Есть!

— Уже нет.

Он подошёл к стальной двери. Провёл рукой по металлу. Пыль осыпалась вниз.

На поверхности обнаружилась надпись:

ШАХТА 1

ДОСТУП ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА М-13.

ТУК.

ТУК.

На этот раз стук был громче. Будто кто-то с той стороны понял, что его слушают. Я почувствовал, как холод медленно поднимается по позвоночнику.

Вольский очень тихо выругался:

— Хакхард вэлвур…

И вдруг посмотрел прямо на меня.

— Если я скажу бежать — бежишь сразу.

— Что за херня там внутри?

Он усмехнулся. Устало. Почти обречённо.

— Очень надеюсь, что мой отец.

А потом шахта ответила. Из-за двери донёсся голос. Тот же самый, что звучал из динамиков. Только теперь живой. Совсем близко.

— Марк… не открывай. Я уже не один.

В комнате стало холоднее. Не «показалось холоднее». Я буквально увидел, как изо рта Инги пошёл пар. Лампа под потолком мигнула. Раз. Другой.

ТУК.

ТУК.

Из шахты донёсся тяжёлый скрежет. Будто кто-то очень медленно провёл чем-то металлическим по внутренней стороне двери.

А потом снова голос:

— Марк… если откроешь… оно увидит тебя полностью…

Вольский стоял неподвижно. Я смотрел на него и впервые понимал: он боится. По-настоящему. Не нервничает. Не злится. Боится. Инга подошла ближе.

— Марк. Посмотри на меня.

Он молчал.

— Марк.

— Я слышу.

— Это может быть не он.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты вообще слушаешь?!

Он медленно провёл рукой по лицу. Усталый жест человека, который слишком долго пытался собрать мир обратно.

— Потому что если это всё-таки он… я не могу просто уйти.

ТУК.

ТУК.

Алина резко вздрогнула.

— Он теперь слышит нас…

Я посмотрел на неё.

— Кто «он»?

Она медленно подняла голову. Глаза были стеклянными. Будто слушала что-то очень далёкое.

— Тот, кто остался внизу.

Повисла тишина.

Вольский тихо выругался:

— Саркух фэм нхош…

— Да переведи ты уже хоть раз нормально!

Он посмотрел на меня.

— «Вот сейчас мне совсем пиздец как не нравится происходящее».

— Наконец-то человеческий язык.

И именно в этот момент терминал в углу внезапно ожил снова. Экран вспыхнул белым светом. Строки текста начали быстро появляться одна за другой.

ПРОТОКОЛ «СИНХРОН»

СТАТУС: АКТИВЕН

СОСТОЯНИЕ БАРЬЕРА: КРИТИЧЕСКОЕ

Потом новая строка:

ОБНАРУЖЕН РЕЗОНАНСНЫЙ НОСИТЕЛЬ

И ниже:

АЛИНА РУДНЕВА

Инга побледнела.

— Нет…

Алина тоже увидела экран.

— Что это значит?

Вольский смотрел на монитор очень внимательно. Слишком внимательно.

Потом медленно сказал:

— Ты не просто слышала его.

Он перевёл взгляд на Алину.

— Оно слышало тебя тоже.

У меня внутри неприятно сжалось.

— Кто «оно»?!

Вольский молчал пару секунд.

А потом тихо произнёс:

— Думаю… эксперименты «Вектора» создали нечто вроде отпечатка сознания.

— Это сейчас вообще что значит?!

— Они пытались усилить восприятие человека через энергетическое воздействие.

Он кивнул на оборудование вокруг.

— Но вместо этого что-то начало копироваться.

Инга прошептала:

— Отражения…

— Да.

Я почувствовал холод под кожей. Сразу вспомнилось существо с моим лицом. Лестница. Голос. «Ты уже был здесь».

Вольский продолжил:

— Сначала они думали, что это просто побочный эффект. Галлюцинации. Эхо сознания.

Он горько усмехнулся.

— А потом эхо начало отвечать.

ТУК.

ТУК.

На этот раз удар был таким сильным, что дверь шахты едва заметно дрогнула. Красные лампы мигнули. Гул снизу стал громче. БУМ.

БУМ.

БУМ.

Словно что-то огромное медленно поднималось всё выше. Алина вдруг резко схватилась за голову. Закричала. Инга подбежала к ней.

— Алина!

— Оно идёт сюда!

— Кто?!

Алина посмотрела прямо на Вольского.

И тихо произнесла:

— Второй Марк.

У меня внутри всё похолодело. Потому что в этот момент за дверью комнаты послышались шаги. Медленные. Знакомые.

Шарк…

Пауза.

Шарк…

Я медленно повернулся. В проходе стояла фигура. Та самая. С моим лицом. Но теперь оно изменилось. Кожа стала серой. Глаза — абсолютно чёрными. И улыбка… Господи. Улыбка стала ещё шире. Слишком широкой для человека.

Инга подняла пистолет.

— Не двигайся!

Существо посмотрело на неё. Потом на Вольского.

И заговорило:

— Барьер почти сломан.

Голос был уже не моим. Сразу несколько голосов одновременно. Словно внутри говорила толпа. Вольский медленно поднял монтировку.

— Ты не выйдешь наверх.

Существо улыбнулось ещё шире.

— Уже вышел.

И тут в коридоре за ним начали появляться другие фигуры. Те самые рабочие. С пустыми глазами. Медленно. Спокойно. Как люди, которым вообще некуда торопиться. У меня внутри всё окончательно перестало быть нормальным.

— Марк… — тихо сказал я. — Скажи честно. Мы вообще можем это остановить?

Он молчал секунды три.

Потом очень спокойно ответил:

— Не знаю.

И почему-то именно эта честность напугала меня сильнее всего. Существо сделало ещё один шаг вперёд. Медленно. Почти лениво. Рабочие за его спиной тоже продолжали приближаться.

Шарк…

Шарк…

Шарк…

Красный свет мигал по их лицам, превращая подземелье в какой-то бесконечный кошмар из ржавчины, бетона и чужих голосов. Алина сидела на полу, зажимая уши. Инга держала пистолет, но я видел: она понимает — этого недостаточно. Вольский стоял между нами и коридором. Один. С монтировкой. Как самый уставший человек в мире.

И вдруг он тихо сказал:

— Артём.

— Что?

— Помнишь, я говорил, что всё странное боится, когда на него внимательно смотрят?

— Да.

— Сейчас проверим.

Он шагнул вперёд. И посветил фонарём прямо в лицо существу. Тварь дёрнулась. Сразу. Будто луч света обжёг её. Улыбка дрогнула. Рабочие позади тоже остановились.

— Инга! Свет!

Она мгновенно направила второй фонарь вперёд. Коридор залило белым светом. И тогда мы увидели их по-настоящему. Лица рабочих начали расплываться. Как старая плёнка. Черты исчезали. Таяли. Будто сами фигуры не выдерживали, когда их рассматривали слишком внимательно. Существо с моим лицом зашипело. И впервые в его голосе появилась злость.

— Вы всё равно вернётесь сюда.

Вольский усмехнулся. Устало.

— А вот это уже зависит от качества моей будущей психотерапии.

Существо шагнуло ещё раз. И свет ударил прямо ему в глаза. На секунду мне показалось, что внутри его головы кто-то движется. Не мысль. Не мозг. Словно под кожей плавала тень. Я почувствовал тошноту.

А потом Вольский закричал:

— БЕЖИМ!

И мы побежали. Назад по коридору. Мимо старых дверей. Мимо детских рисунков. Мимо ржавых табличек. Позади раздался гул. Нечеловеческий. Будто сразу сотни голосов одновременно начали что-то кричать из глубины комплекса. Красные лампы мигали всё быстрее.

БУМ…

БУМ…

БУМ…

Подземелье дрожало. Инга помогала Алине бежать. Я несколько раз оборачивался. И каждый раз видел в конце коридора силуэт с моим лицом. Оно не бежало. Просто шло. Медленно. Но почему-то расстояние между нами всё равно сокращалось.

— Быстрее! — крикнул Вольский.

Мы ворвались в круглую комнату с креслом. Существо, стоявшее там раньше, исчезло. Осталось только кресло. И старые мониторы. На одном из экранов внезапно появилось изображение. Лестница наверх. Наша лестница. А поверх помех — лицо пожилого мужчины. Отца Вольского. Запись зашипела.

И сквозь треск прозвучало:

— Марк… закрой дверь…

Вольский замер всего на секунду. Потом резко схватил металлическую дверцу в стене.

— Все наверх! ЖИВО!

Мы бросились к лестнице. Ступени казались бесконечными. Я слышал позади странные звуки. Шаги. Шёпот. Иногда собственный голос.

Один раз мне даже показалось, что кто-то идёт рядом и тихо говорит:

— Ты действительно думаешь, что выбрался?

Но я не обернулся. Ни разу. Наверху первой выскочила Инга с Алиной. Я следом. Вольский поднялся последним. И сразу захлопнул металлическую дверцу. Изнутри тут же ударили.

ТУК!

Дверца дрогнула. Инга вздрогнула. Я помог Вольскому вставить ключ.

ЩЕЛЧОК

Механизм внутри стены тяжело провернулся.

ТУК!

Ещё удар. Но уже тише. Вольский прижал ладонь к холодному металлу. Закрыл глаза.

И очень тихо сказал:

— Папа… спасибо. И прости.

Повисла тишина. Только дождь шумел за окном кабинета. А потом Вольский вдруг начал говорить на своём языке. Спокойно. Медленно. Как молитву.

— Тхар ен вэлор, Кхшар вэн тал мэракх. Со лен вэйхир, Норакх тэл вар. Елнор кхэда, вакхеш сол мир. Тхар… тхар елэн. Морвулна тир.

Он замолчал. Провёл ладонью по дверце ещё раз.

И только потом тихо перевёл:

— Пусть спящие останутся во тьме. Пусть двери помнят тех, кто их закрыл. И пусть эхо больше не найдёт дорогу наверх.

Тишина. Из-за дверцы больше не доносилось ни звука. Вольский медленно выдохнул. Потом посмотрел на шкаф.

— Артём.

— А?

— Помоги мне сделать самую надёжную инженерную конструкцию в истории Сызрани.

Мы вдвоём подтащили тяжёлый металлический шкаф к стене. С грохотом придвинули его прямо к дверце. Конструкция выглядела максимально ненадёжно. И почему-то именно поэтому немного успокаивала. Инга сидела возле окна, обнимая Алину.

Дождь за стеклом постепенно стихал. Город снова жил своей обычной жизнью. Машины. Неон. Люди. Никто из них даже не подозревал, что прямо под старым офисом частного детектива находится место, которое лучше никогда больше не открывать. Я тяжело опустился на стул. Несколько секунд никто не говорил. Потом я посмотрел на Вольского.

— Ну что… это ведь конец?

Он закурил сигарету. Долго молчал. Потом очень устало усмехнулся.

— Артём… если бы ты знал, сколько раз люди говорили эту фразу перед началом настоящих проблем…

Дождь за окном стал спокойнее. Не прекратился. Просто перестал быть похожим на конец света. Теперь это был обычный сызранский дождь — серый, холодный и упрямый, как коммунальные службы. В кабинете пахло пылью, сигаретами и мокрой одеждой. Красные нитки на стене слегка покачивались от сквозняка. Будто ничего и не произошло. Будто под нами не было странного подземелья с голосами, отражениями и вещами, которым лучше оставаться забытыми.

Вольский долго стоял возле шкафа, глядя на металлическую дверцу за ним. Потом медленно выдохнул. Подошёл к столу. Поднял старую папку с надписью: ДЕЛО №47 А. РУДНЕВА.

Несколько секунд смотрел на неё. Потом открыл шкаф. Тот самый. Которым мы закрыли дверцу. Внутри, среди старых бумаг, уже лежали десятки таких же папок. Жёлтых. Потрёпанных. Некоторые были перевязаны нитками. Некоторые — цепочками. Я решил не спрашивать почему. Вольский аккуратно положил папку внутрь. Закрыл шкаф. Щёлкнул замком.

И тихо сказал:

— Закрыто.

Повисла тишина. Инга поднялась первой. Выглядела она всё ещё уставшей, но впервые за всё время — живой. Настоящей. Без той постоянной тревоги в глазах. Она подошла к Вольскому. Долго смотрела на него.

Потом тихо сказала:

— Спасибо, Марк.

Он отмахнулся.

— Не люблю такие разговоры.

— А я не люблю подземные советские кошмары, но жизнь нас обоих сегодня удивила.

Вольский усмехнулся. Слабо. Инга повернулась ко мне.

— И тебе спасибо, Артём.

— Да не за что. Я вообще пришёл устраиваться на работу, а не в филиал ада.

Она впервые за вечер тихо рассмеялась. Настояще. Без нервов. Алина тоже поднялась. Она всё ещё выглядела бледной, но глаза уже стали живее.

— Спасибо вам.

Она посмотрела сначала на Вольского. Потом на меня. И вдруг подошла ближе. Я не успел ничего понять, как она быстро поцеловала меня в щёку. Лёгко. Почти смущённо.

— За куртку тоже спасибо, — тихо сказала она.

Я моргнул.

— А… да… пожалуйста…

Вольский затянулся сигаретой и пробормотал:

— Вот так люди и втягиваются в неприятности окончательно.

— Завидуйте молча, — ответил я.

— Я слишком стар для зависти. У меня уже только хроническая подозрительность.

Инга закатила глаза.

— Господи, как ты вообще живёшь?

— Плохо, но стабильно.

Они направились к двери.

И уже возле выхода Вольский вдруг сказал:

— Стоять.

Инга обернулась.

— Что ещё?

Он посмотрел в окно. На дождь. Потом молча взял старый чёрный зонт у вешалки. Протянул Инге.

— Возьми.

— Марк…

— Даже не спорь. Я не хочу потом расследовать, почему вы обе снова заболели.

Инга медленно взяла зонт. И впервые за всё время посмотрела на него как-то очень тепло. Без страха. Без напряжения. Просто по-человечески. Алина уже открыла дверь. Потом вдруг остановилась. Обернулась к Вольскому. Несколько секунд молчала.

А затем тихо произнесла:

— Вэлорен.

В кабинете стало очень тихо. Вольский замер. И впервые за всё время я увидел у него настолько растерянное лицо.

— Ты… откуда знаешь это слово?

Алина пожала плечами.

— Просто… вспомнилось.

Она улыбнулась. Легко. Спокойно. И вышла вслед за Ингой. Дверь кабинета медленно закрылась.

Щёлкнул замок. Дождь шумел за окном. Где-то внизу проехал старый автобус. Город жил дальше. Как будто ничего не случилось. Вольский долго смотрел на дверь.

Потом тихо пробормотал:

— Вэлорен…

— И что это значит? — спросил я.

Он усмехнулся. Очень устало.

— «Тот, кто вернулся».

Мне это совершенно не понравилось. Но сил пугаться уже не осталось. Вольский подошёл к столу. Открыл ящик, достал конверт, бросил его мне. Я поймал его на автомате. Внутри лежали деньги. Настоящие. Их было больше, чем я ожидал.

— Это что?

— Твой первый гонорар, помощник детектива.

— Серьёзно?

— Нет, блять, монополия.

Я невольно усмехнулся. Вольский надел пальто. Погасил настольную лампу. Кабинет сразу стал почти тёмным. Только неон за окном медленно ползал по стенам. Синим. Красным. Фиолетовым.

— Ладно, Артём, — сказал он, открывая дверь. — Пора домой.

Я поднялся. И уже выходя из кабинета, почему-то обернулся на шкаф. Тот стоял неподвижно. Тихо. Обычно. Как любой старый шкаф в любом старом офисе. Но когда дверь кабинета почти закрылась, мне на секунду показалось, будто изнутри донёсся очень тихий стук.

Тук.

Я замер. Прислушался. Тишина. А потом свет в коридоре мигнул. Всего один раз.

Глава 4

Моя вазовская семёрка умерла возле офиса в 8:43 утра. Не фигурально. Буквально. Двигатель чихнул, кашлянул, издал звук, похожий на предсмертное «да иди ты нахер», и затих.

Я несколько секунд сидел за рулём, держась за него обеими руками, как пилот падающего самолёта.

— Только не сейчас… ну давай… давай, родная…

Семёрка молчала. Только печка продолжала шуметь так, будто внутри сидел маленький трактор. Я вытащил ключ. Открыл дверь. И в этот момент сзади с металлическим хлопком открылся багажник. Я медленно закрыл глаза.

— Конечно.

Вышел. Пошёл закрывать багажник. Закрыл.

ЩЁЛК.

Открылась задняя правая дверь. Я посмотрел в небо. Небо посмотрело на меня с полным отсутствием сочувствия. Следующие пять минут со стороны это выглядело так, будто я пытался победить собственную машину в рукопашной. Закрываешь дверь — открывается багажник. Закрываешь багажник — отщёлкивается капот. Закрываешь капот — снова дверь. В какой-то момент мне показалось, что семёрка делает это специально. И, судя по её характеру, вполне могла.

Когда я наконец победил эту отрывашку-закрывашку и поднялся в офис, было уже почти девять. Вольский сидел за столом, пил кофе и смотрел в окно. Даже не повернулся, когда я вошёл. Только сказал:

— За опоздание сегодня остаёшься дежурить по классу и мыть полы.

— Это машина.

— Угу.

— Серьёзно.

— Конечно.

Я бросил куртку на стул.

— Эта долбаная семёрка не хотела меня отпускать.

Вольский наконец посмотрел на меня.

И с абсолютно серьёзным лицом произнёс:

— Артём… я видел твою беготню из окна. — пауза. — Чуть не уссался со смеху.

— Спасибо за поддержку.

— Ты выглядел как человек, которого проклял электрик.

Я тяжело рухнул на стул. Вольский подвинул ко мне кружку. Кофе был чёрным. Густым. И пах так, будто его варили из пережжённой изоляции. Я сделал глоток. И сразу пожалел.

— Господи… что это?

— Кофе.

— Нет. Кофе не может быть настолько злым.

— Может, если покупать его по акции возле вокзала.

Я поморщился.

— Такое ощущение, будто мне в рот насрали пеплом.

— Зато бодрит.

И ведь бодрил, зараза. Вольский открыл ящик стола. Достал новую папку. Тонкую. Серую. Без пометок. И вот тут его лицо стало другим. Без привычных шуточек. Без странностей. Только внимательный, уставший человек, который снова полез туда, где всё обязательно закончится плохо. Он бросил папку мне.

— Читай.

На первой странице была фотография мужчины. Лет сорок пять. Короткая борода. Дорогие часы. Разбитое лицо.

Подпись: КОСТИН ДМИТРИЙ АНАТОЛЬЕВИЧ. 14 марта. Обнаружен мёртвым в собственной квартире.

Я перелистнул страницу. Фотографии места преступления. Кухня. Разбитый бокал. Кровь возле стола. Тело лежит на боку. Причина смерти: ножевое ранение в шею.

— Бытовуха? — спросил я.

— На первый взгляд.

— А на второй?

Вольский закурил.

— На второй кто-то очень старался, чтобы это выглядело как бытовуха.

Я снова посмотрел на фотографии. Квартира выглядела слишком… чистой. Не знаю, как объяснить. Когда люди убивают в ярости, они ломают пространство вокруг себя. А здесь всё было будто аккуратно разложено. Даже стул упал слишком «красиво».

— Кто нашёл тело?

— Соседка снизу. Услышала ночью шум.

— Подозреваемый есть?

Вольский кивнул.

— Уже сидит в изоляторе.

— Быстро.

— Потому что всё против него.

Он открыл следующую страницу. Фотография молодого парня. Худой. Нервный взгляд. Разбитая губа.

ЕГОР КОСТИН. Сын погибшего.

— Ну конечно, — пробормотал я.

— Ссорился с отцом последние два года. Долги. Наркота. Несколько драк.

— Отпечатки?

— Есть.

— Мотив?

— Есть.