Актовый зал старого здания МГУ на Моховой никогда не был рассчитан на такие тишины. Вязкая, космическая тишина, будто воздух откачали для вакуумного эксперимента.
Андрей Волков, 22 года, выпускник кафедры клинической психологии, стоял перед экраном. Его дипломная работа называлась скучно и академически корректно: «Феноменологическая редукция в оценке статистической достоверности диагностических критериев DSM и МКБ». Научный руководитель, старый профессор, который помнил еще Выготского, на введении уснул. Члены комиссии листали авторефераты со скучающими лицами.
Андрей нажал кнопку. Пошла презентация.
— …таким образом, анализируя выборку из 2,3 миллиона историй болезни за последние 20 лет, а также применяя байесовскую кластеризацию к поведенческим паттернам в 204 странах, я получил распределение, которое… — он запнулся. Горло сжало.
— Продолжайте, молодой человек, — сухо сказал заведующий кафедрой.
Андрей посмотрел на последний слайд. Там был график. Две линии. Одна — суммарный индекс невротизации населения Земли. Вторая — порог «клинической нормы», установленный еще Крепелином. График назывался «Сходимость распределений».
Они пересеклись.
Не в будущем. Не в прогнозе на 2050 год.
Три года назад.
— Линия нормы, — голос Андрея сел до шепота, — ушла в ноль. Нулевое значение. Статистически значимая популяция индивидов, полностью свободных от… латентных или явных психопатологий… отсутствует.
Тишина стала еще плотнее. Кто-то в комиссии перестал дышать.
— Я перепроверил данные. Семнадцать раз. Математика безупречна. Если мы принимаем критерии диагностики, утвержденные ВОЗ, то… — Андрей поднял глаза. В них стоял ужас не от результатов исследования. Другой ужас. — Здоровых людей на планете больше нет.
Профессор, дремавший в углу, открыл один глаз.
— То есть вы утверждаете, коллега, что человечество в полном составе сошло с ума?
Андрей хотел сказать «да». Но не смог. Потому что в этот момент его профессиональный, вышколенный за шесть лет учебы взгляд психолога скользнул по лицам комиссии. И он увидел.
У заведующего — дергающийся глаз и перфекционистский ритуал поправления галстука ровно каждые 40 секунд. Обсессивно-компульсивное расстройство. У женщины-профессора — алекситимия: полное отсутствие мимики на вопросы, требующие эмпатии. У аспиранта на проходе — явные признаки социального тревожного, разбавленные компульсивным скроллингом телефона.
Он увидел себя.
Студент, который написал 250 страниц диплома, не выходя из комнаты три месяца, который проверял замки по семи раз, который боялся трогать дверные ручки голыми руками и который ночами не спал, потому что «голоса» — нет, не галлюцинации, просто внутренний монолог — твердили: «Ты ничтожество. Твоя работа — фальсификация».
Андрей Волков поставил себе диагноз три дня назад. Смешанное тревожно-депрессивное расстройство с паническими атаками.
И он был самым здоровым человеком в этой комнате.
