Читать бесплатно онлайн книгу авторов  Ходящие в ночи. Пленники раздора

Алёна Харитонова, Екатерина Казакова

Глава 2

– Свет ты мой ясный! – раздался звонкий голосок.

Донатосу захотелось вжать голову в плечи. А выученики, находившиеся в покойницкой, застыли и, кажется, даже перестали дышать.

Колдун тяжело вздохнул.

– Чего тебе, Светла?

– Так поесть принесла, родненький. Ты ж вон опять в трапезную не ходил, – зачастила девка и поставила на стол кособокую корзинку.

Крефф едва заметно повёл бровями. Выучей тут же сдуло.

Донатосовы подлетки скаженную любили от всей души, ибо с её появлением наставник почти всегда либо сам уходил, либо их отсылал. И то и другое было великой благостью. Потому парни дурёху пестовали и опекали. Пару дней назад случилось в Цитадели вовсе неслыханное: за конюшнями вышли стенка на стенку выучи-одногодки – колдуны супротив ратоборцев. Хотя какие там колдуны и ратоборцы? Смех один! Едва по две весны отучиться успели. Но рожи поразбивали друг дружке знатно. А всё из-за кого? Из-за дуры скаженной, которой один из выучей Ольста отвесил пинка за то, что крутилась под ногами. Да ещё и подзатыльником наградил, покуда из сугроба выбиралась. Дескать, нечего тут мельтешить.

Донатос о том не знал. И не узнал бы, ежели б не побоище, из-за которого к нему прибежал один из старших выучей и выпалил с порога:

– Наставник, наши щеглы с Ольстовыми схлестнулись, зубы во все стороны летят! Они там, за конюшнями, того гляди друг друга поубивают. Я уж ихних и наших старших кликнул, чтоб разнимали. А креффа найти не могу.

У наузника глаза полезли на лоб. Отродясь не бывало, чтобы выучи Цитадели выходили друг против друга, как в весях на сшибку.

Когда оба наставника, один злой, как Встрешник, а второй растерянный и оттого ещё сильнее хромающий, примчались к месту побоища, снег за конюшнями был искапан кровью и изрыт, будто там носился табун. Старшие выучи уже раскидали большую часть дебоширов по разным углам двора, но двое всё ещё пытались оттащить Зорана, одного из Донатосовых подлетков, от супротивника. Зоран рвался из рук крепких парней и продолжал вбивать неприятеля кулаками в сугроб.

– А ну встал! – Донатос так рявкнул, что выуч кубарем скатился с неприятеля, да ещё и отпрыгнул.

Краса-а-авец… Губищи расквашены, патлы торчат, морда лоснится от пота, кожух распахнут, рубаха на груди разорвана, от разгорячённого тела валит пар.

Покуда наставники выясняли у перелаивающихся и плюющихся кровью полудурков, что к чему, во двор спустился Клесх. Оглядел место потасовки и невозмутимо спросил:

– Ну и кто кого?

Выучи притихли. Зоран рукавом вытер разбитый рот и ответил:

– Мы. Этих. – Он небрежно кивнул на сгрудившихся вокруг Ольста ребят.

Глава окинул потрёпанную рать задумчивым взглядом и сказал:

– Молодцы.

Те поникли головами. А крефф их, наоборот, вскинулся.

– Глава, они…

– Молодцы, – так же спокойно перебил его Клесх. – Хватило ума дар в ход не пускать. – Он перевёл взгляд на понурившихся послушников Донатоса. – А вы с какой цепи сорвались? О чём думали? Ежели б хоть один из них даром врезал, вас бы тут от стен отскребали.

Парни отводили глаза. Наконец Зоран не выдержал:

– Так то даром. А без дара всё одно мы их уделали!

Ольстовы ребята загудели и единой стеной подались вперёд, тесня наставника.

– Вас больше пришло! А нас только семеро! – зло сказал тот, от которого еле оттащили Зорана.

– Кто мешал ещё привести? – тут же ощетинился выуч колдуна. – Я, что ли? Так и скажи: другие не пошли.

– А ну тихо. – Глава не возвысил голоса, но гомон стих. – Разорались. И тех, и других высечь, а потом попарно сажать казематы караулить. Вот этих двоих первыми. – Он кивнул на Зорана и Ольстова парня, с которым тот перебрёхивался. – В остальном наставники вас сами накажут, как нужным сочтут.

Клесх отправился прочь, но у двери обернулся.

– Так, а из-за чего весь сыр-бор?

Зоран, который, видать, всех и взбаламутил, ответил:

– Ихний упырь Светлу пнул. Я сам видал.

– Что ж не вступился?

– Я вступился! Дак их семеро было, сразу стеной встали, – враждебно ответил парень. – Вот и сказал, чтоб в полдень сюда приходили, коли смелые такие.

– А сам, значит, решил пол-Цитадели привести?

– Никого я не приводил, – буркнул выуч. – Сказал, зачем идём, все и пошли. За этими-то вон никто не увязался.

Клесх покачал головой и усмехнулся. Поглядел на креффа ратоборцев, который от гнева стоял багровый, будто только из бани.

– Ольст, я б их не столько за драку выдрал, сколько за то, что девку обидели, – признался глава. – Драка что… Коли сил много и девать их некуда.

Крефф ратоборцев от этих слов стал ещё пунцовее.

– Донатос, к парню этому присмотрись. – Клесх кивнул на Зорана. – И девку свою… запирай, что ли.

Колдун сделался злее Ольста, а на Зорана метнул такой взгляд, что выуч сразу же слился с неровной стеной.

«Девку свою». Вот уж ярмо так ярмо. И от Клесха помощи не дождёшься. Надо ему больно. Экая потеха: глядеть, как полоумная к нелюдимому креффу льнёт.

Донатос очнулся от мрачных размышлений. А Светла продолжала хлопотать: сдвинула на край стола пилы, ножи и крючья, прикрыла рогожей мёртвое тело с развороченной грудиной, метнулась к рукомойнику сполоснуть руки. После расстелила на освободившемся месте тканку, водворила на неё миску, ложку, хлеб и закутанные в войлок горшки.

– Ты садись, садись, свет мой ясный. Кашки отведай. Сама варила! Покушай, ненаглядный, а то вон как с лица спал, одни глаза остались…

Донатос с безмолвным страданием во взгляде смотрел, как в стоящую перед ним миску Светла наливает жидкую кашу. От увиденного его передёрнуло, и он мученически простонал:

– Молочная?

– Так да. – Скаженная развела руками. – Ты всё воду хлебаешь. А без молока как же? Матрела сказала, завтра петухов резать будут. Дык я тебе похлёбочки куриной сварю. Ты клади, клади маслица-то! Как же кашку, да без маслица…

В миску полетел ярко-жёлтый кусок масла.

Донатос смотрел на морщинистую молочную пенку и мечтал оказаться где угодно: хоть на буевище с мертвяками, хоть с навьими на пепелище, – лишь бы только не есть молочного. С детства терпеть не мог ни томлёное молоко, ни парное. Однако под взглядом широко распахнутых глаз, смотрящих со слепой любовью, колдун отважно зачерпнул ложку и, зажмурившись, пихнул её в рот.

– А на второе я тебе репы с потрошками заячьими принесла. Ты кушай, кушай, миленький. У меня вон и кисель припасён…

Ежели б не полный рот каши, колдун бы выматерился.

Глава 3

– Славен, открывай! Ишь, заперся средь бела дня! Боишься, что украдут, что ли? Ясна? Есть кто живой?

– Иду! Иду! – донёсся из-за забора женский голос. – Не слыхала – кур кормила.

Створка ворот поползла в сторону, впуская гостей.

– Мира в пути, обережники. – Хозяйка подворья посторонилась, пропуская вершников. – Случилось чего?

– Мира в дому, Ясна, – поприветствовал женщину ратоборец.

Он был молод, статен и хорош собой, однако русые волосы и бороду уже тронула седина. Следом въехал на гнедой лошадке колдун. Темноволосый, чернобровый, но с такими светлыми глазами, что они на смуглом лице казались незрячими бельмами. Сторожевики промеж себя звали его Слепом, хотя в миру он был Велешем. Эти двое частенько останавливались тут на ночлег, а потому были свои, почти родные.

– Идите в дом скорее. Замёрзли, поди, – торопила Ясна. – Метёт-то как! Случилось чего, коли в непогодье такое по надобям поехали?

Она обеспокоенно смотрела на путников.

– Случилось. – Велеш кивнул спешиваясь. – Ходящие случились. Вот в Верёшки ездили, а на обратном пути решили к вам заглянуть, хоть обогреться.

Женщина покачала головой.

– Проходите, проходите. Я на стол соберу.

– Славен-то дома? – спросил колдун, поглаживая коня. – Или опять по лесу бродит?

– Да что ты, какой лес! – Женщина замахала руками. – В бане он. С утра хлев чистил, теперь моется. Пока светло-то.

Обережник кивнул, неторопливо рассёдлывая лошадь.

Проводив гостей в дом и накрыв на стол, хозяйка отправилась за мужем и заканчивать свои хлопоты.

Когда спустя четверть оборота скрипнула дверь и на пороге появился распаренный Славен, сторожевики как раз заканчивали трапезу.

– Мира в дому. – Ратоборец кивнул хозяину. – Как ты не утолщал ещё на эдаких щах-то, а?

Славен улыбнулся. На вид ему можно было дать вёсен тридцать пять. Лицо чистое, без морщин, светлые волосы, светлые брови, почти белые ресницы, а глаза тёмные. Им бы с Велешем поменяться очами, вышло б в самый раз.

– Мира! Хороши щицы, Елец? – весело спросил хозяин у воя.

– Ага! – Тот в ответ расплылся в улыбке. – Амоя Лада знатные блины печёт.

Хозяин заимки хмыкнул. Обережник любил молодую жену, опекал как ребёнка и как любимым же ребёнком гордился.

Наконец и колдун отложил ложку, сказал:

– Щи, блины… Сегодня нам и солома была б за радость. Как собаки бездомные: голодные да озябшие. Никак не отогреемся.

Славен сызнова улыбнулся, забросил на печь тулуп, в котором пришёл, и сказал:

– Вовремя приехали: вон как вьюжит. Сами-то в баню не хотите?

– Сил уж нет, – ответил ратоборец и добавил: – Славен, ты б дровишек принёс, а то промёрзли мы. До сих пор поколачивает…

Мужчина потянулся обратно за тулупом и проворчал:

– Так говорю ж, в баню идите. Но подтопить надо. Что верно, то верно.

И он, набросив на плечи одёжу, направился к выходу. Однако возле двери замер с нелепо вытянутой вперёд рукой. Будто на невидимую стену наткнулся.

Застыл. Напрягся. А потом медленно повернулся к сидящим за столом гостям.

Колдун смотрел на него тяжёлым взглядом и молчал. Ратоборец крутил нож, словно девка веретено, и задумчиво глядел на тускло поблёскивавший клинок, острый кончик которого упирался в лавку.

– Не получается? – сочувственно спросил Елец, не поднимая, впрочем, глаз. – Не пускает? Велеш ежели круг обережный чертит, ни одна тварь не изникнет.

Наузник, сидящий напротив своего сотрапезника, продолжал неотрывно глядеть на Славена. Тот молчал. Окаменел и смотрел по-волчьи.

– Что глазами жжёшь? – сызнова спросил вой, не отрывая взора от ножа. – Схожу-ка я и правда в баню. Ясну встречу.

Он поднялся из-за стола. А хозяин дома рванул было ему наперерез, чтоб удержать, но сызнова напоролся на невидимую преграду и побелел как береста.

– Хранителями молю, не тронь жену! – попросил он. – Человек она.

Обережники переглянулись.

– Не знает ничего, – торопливо продолжил Славен. – Дай ей спокойно в избу прийти. Не пугай. Всё что хотите сделаю, только Ясну не обижайте.

Мольба в его осипшем голосе была столь сильной, а страх за жену – столь непритворным, что Елец, прежде чем выйти, буркнул:

– Не обижу, ежели сама не кинется.

Хозяин заимки проводил его встревоженным взглядом и вновь повернулся к колдуну.

– Велеш, вы же тут частые гости. И пушнину брали, и ночевали. Так почто вы как со скотиной со мной? Вот жена воротится, пройдёт через эту черту и не заметит. Я тебя жизнью молю, выведи меня, будто в баню идём. Слово даю: убегать не стану. Только ей… не говори ничего. Я к тебе всегда по-человечески относился, так и ты со мной тоже человеком будь.

Наузник некоторое время помолчал, не отводя взгляда от собеседника, а потом медленно кивнул. Он и сам никак не мог поверить, что Славен – Славен! – которого в сторожевой тройке считали почти своим, оказался ходящим. Это не вмещал ум, отторгала душа… И тяжело от нового знания было обоим: и человеку, сидящему за столом, и ходящему, скованному силой обережного круга.

Мужчинам казалось, будто время остановилось. Ясна всё не шла и не шла. Не было и Ельца. Славен беспокойно поглядывал то на дверь, то на колдуна, светлые глаза которого и впрямь казались ему теперь незрячими. А метель выла за окном, бросала в стены снегом.

Наконец в сенях раздались шаги. Вошла румяная, укутанная в заячий полушубок женщина. Из-под платка выбивалась прядь ещё влажных волос. Круглое курносое лицо было румяным и счастливым.

– Никак отобедали? – Она улыбнулась, отряхнула заснеженную одёжу и прошла мимо мужа к вбитому в стену колышку. Повесила полушубок, обернулась. – Ты чего стоишь тут, как прибитый, а?

Славен метнул растерянный взгляд на Велеша, опасаясь, что колдун не смолчит. Но тот лишь пристально смотрел, как Ясна перешагивает невидимую, нацарапанную на половицах черту, перенимает из рук Ельца охапку дров и направляется к печи.

– У вас тут тихо, как на пепелище. Иль не поделили чего? – спросила женщина, разгребая кочергой головни. – Случилось что?

Она не подозревала плохого и говорила весело, потому что была уверена: ни с Велешем, ни с Ельцом её мужу делить нечего. И оттого вид мрачного, стоящего в дверях ратоборца, задумчивого колдуна и напряжённого Славена казался всё более и более неуместным.

– Выдумаешь тоже, – слегка осипшим голосом сказал Славен. – В баню мы собрались. Потолковать надо. Аты отдыхай пока.

Ясна кивнула, не поворачиваясь.

– Ступайте, ступайте. Холстины сухие из сундука возьми, не забудь.

И так обыденно она всё это говорила, что мужчинам, напряжённым, как перед смертельной схваткой, вновь стало не по себе. Первым из избы вышел Велеш, незаметно чиркнувший сапогом по половице и что-то пробормотавший. Следом – хозяин заимки, а за ним уже Елец, словно невзначай положивший руку на пояс, поближе к ножу.

Прозрачные зимние сумерки встретили крепким морозцем и резким ветром. По узенькой тропинке, расчищенной так, чтоб мог пройти лишь один человек, отправились к бане. Славен с трудом переставлял ноги, будто в оцепенении. Он и впрямь не пытался бежать. Его шатало. Но и сторожевикам, шедшим рядом, было по-своему тяжко свыкнуться с новым знанием, что делили хлеб и оставались на ночлег в доме ходящего в ночи. Как такое возможно? Сколько их, живущих так же? От этих вопросов в душе воцарялось смятение.

– Садись, – приказал Елец Славену, когда вошли в предбанник. – Рассказывай.

– Что рассказывать? – глухо спросил тот.

– Как обжился тут? Как девку взял? Как не сожрал её до сих пор? Иль мы не ведаем чего? Может, она тебе уж и детей наплодила? – Ратоборец говорил, а самому делалось тошно от этих злых слов, оттого, как непотребно ине по-людски они звучали.

– Каких детей? – Славен горько усмехнулся, глядя на свои сцепленные в замок руки. – Не родится от мёртвого живое.

В его голосе звучала горечь.

Велеш закончил вязать узелки на тонкой верёвочке и, не спрашивая позволения, вздел науз на шею тому, кого ещё вчера считал человеком, да что там – другом считал!

– Говори толком, как девку взял, как осел тут с ней, – приказал Елец. – Ну!

– Я её в лесу нашёл, радость мою, – начал рассказывать Славен, и взгляд тёмных глаз потеплел. – Заплутала. А дело уж к вечеру было. Луна моя тогда ещё не подошла, да и собой я уже умел владеть. Так что повезло ей, что на меня набрела, а не на другого кого. Увидела, глупая, обрадовалась, кинулась навстречу. Всё не так боязно, как одной. Проводи, просит. Я проводил. Она в свою весь зазывала переночевать, да куда мне через черту… Отнекался, соврал, дескать, с обозом я здесь, возвращаться надо поскорее. Асам думаю: как так, не увижу её больше? И эдак сердце стиснуло, будто морозцем прихватило. Вроде не красавица: мимо пройдёшь – не взглянешь. Но вот понял, не смогу без неё. Решил от стаи своей оторваться. Сказал: остаюсь. У нас вожак справедливый был. Понял: лихое дело – дурака удерживать. Отпустил. Помогли мне заимку поставить и частоколом обнести. Дальше, мол, сам. А что сам? Ну, на зверя стал охотиться. Ну, живу один. Луну, другую… Кормиться к дальней веси ходил. Сами понимаете… А потом опять Хранители нас свели: встретил её в брусничнике. Увидала меня, глазки заблестели. Говорит, мол, знаю, что ты не к торговому обозу торопился, что заимка тут у тебя. Не страшно, дескать, одному-то? Дальше уж сама додумала, будто я из рода извергся, будто к ней в село не пошёл, оттого что бедности своей постыдился… Мол, мы ж и сами перебиваемся. Семья у ней и правда оказалась небогатая, даже такому нищему жениху порадовались, только б избавиться от лишнего рта. Пришлось сказать, что в деревню свататься не пойду, ибо из почепских я. Не принято, мол, у нас. Родня её и на это глаза закрыла. Благословили нас среди леса, в приданое дали две рубахи да глиняный горшок. Вот и всё богатство. С той поры и живём. Вёсен уж пятнадцать. Не бедствуем, как видишь. Но она по сей день уверена, что я с почепской придурью. Любит меня. Вот только детей нет… Жалко её. Как-то попросила, мол, давай сиротку какую возьмём в дом. Плохо, дескать, без ребятишек. Я ответил: или мои, или ничьи. Она и тут не осудила. Только мне каково жить с этим? То-то… Не говорите ей ничего. Не заслужила Ясна такого.

Мужчина замолчал, устремив остановившийся взгляд в пустоту.

Обережники переглянулись.

– Завтра поутру поедем в Цитадель, – сказал Елец, у которого по-прежнему духу не хватало увидеть в Славене лютого врага.

– А жену? Жену куда я дену? Тут ведь обережной черты нет! – Вскинулся ходящий. – Куда её?

– С собой возьмём, – ответил ратоборец. – Так что, коли измыслишь какую пакость, недолго твоя радость будет в неведении томиться.

Славен вскинул глаза на сторожевика и спросил глухо:

– Зачем ты так, а?

Елец промолчал. Он и сам не знал зачем. Оттого было ему ещё поганее, чем Славену.

* * *

На смену вчерашней метели пришёл погожий день, яркий, искрящийся, безветренный. Сугробы намело сыпучие, глубокие, но огромный лось легко тянул крепкие сани. В лесу было тихо. Деревья под шапками снега стояли торжественные и тёмные. Красиво. Но Ясна, сидевшая в санях едва не по самые глаза укутанная в меховое одеяло, еле сдерживала слёзы. Она не понимала, куда и зачем они едут, отчего их, будто провинившихся, вырвали из дома, разом лишив всего, что было: покоя, уверенности, достатка, привычной жизни.

Пока рубили головы курам и резали кабана, Ясне всё казалось, будто сон ей дурной снится, потому что зачем обережникам, всегда таким приветливым и благодарным, лишать хозяев заимки всего немудрёного добра? Но когда мужчины вошли в хлев и оттуда испуганно, тревожно замычала Ночка, Ясна зарылась лицом в тканку, устилающую лавку, и разрыдалась.

– Родная моя… – Славен зашёл в избу, сел рядом с женой, обнял, притянул к себе, но она никак не могла успокоиться и продолжала глухо стонать у него на груди. – Сама подумай, до Цитадели путь неблизкий. Кто за скотиной ходить будет? А так… хоть мясо. Сама ведь понимаешь: ни сёстры, ни мать с отцом свои подворья не кинут ради нашего. Да и страшно им будет здесь одним, в лесу-то. Это мы уж привыкли. А корова… Ну что корова? Другую купим!

Он гладил её по волосам, убаюкивая. Но Ясна внезапно вырвалась, оттолкнула мужа. В глазах полыхнул гнев.

– Зачем мы им нужны? Чего они притащились? Не говорят, не объясняют! Что нам в той Цитадели? Почему ты их слушаешься?!

Она говорила, захлёбываясь слезами, но в этот миг от двери донёсся спокойный голос Велеша:

– Не серчай, хозяюшка, иначе нельзя. Надысь у Курихи разорили такую же вот заимку. Всю семью разорвали. А в Цитадели вам будет защита. Сорока вон прилетела оттуда: глава просит охотников к себе. Народ прибывает, кормиться как-то надо. Да и тебе дело найдут.

Его слова не убедили женщину, но рыдать и причитать она перестала. Славен посмотрел на обережника с благодарностью. Однако взгляд колдуна был пустой и остановившийся, будто говорил он это всё через силу.

А нынче Ясна сидела в санях. Рядом покачивалась обёрнутая в холстину кабанья туша и связки забитых, но неощипанных кур, да стоял короб, в котором лежала изрубленная на куски Ночка. Уже и не верилось, что ещё утром хозяйка доила её, угощая подсоленной горбушкой.

Под полозьями всё скрипел и скрипел рыхлый снег. Бежали мимо деревья, мелькали кусты.

Едва выехав на большак, путники увидели двух обережников: колдуна и ратоборца в посеребрённых инеем кожухах.

– Наши, – сказал непонятно кому Елец, придержав своего жеребца.

Славен тоже натянул вожжи. Лось остановился, подрагивая боками. Ясна испуганно посмотрела на незнакомцев. С недавних пор она вдруг стала бояться тех, кого раньше почитала как защитников и кому верила безоглядно.

– Мира в пути, – сказал Велеш. – Эк вы ловко обернулись, точно к условленному сроку.

– Мира, – ответил незнакомый Ясне вой. Голос у него был пересушенный, усталый. – Как сказали, так и приехали.

– Лесана?! – спросил колдун недоверчиво, но радостно.

– Я, Велеш.

Ратоборец грустно улыбнулся. И лишь теперь стало понятно, что это не парень, а девка.

Они съехались. Похлопали друг друга по плечам.

– Чего мрачная такая? – спросил наузник. – Случилось что?

Девушка в ответ помотала головой. Видно было: не хочет говорить.

Велеш повернулся к её спутнику.

– Тамир, не признать тебя. Ишь, отощал как…

Ещё один незнакомый Ясне обережник в ответ пожал плечами.

– Не поспеваю жиры копить. Этих, стало быть, в Цитадель? – Он кивнул на сани.

Ясна бросила растерянный взгляд на мужа, сидящего на облучке́[1]. Лицо его было спокойно, словно ничего особенного не происходило. Словно не о них нынче говорили, как о скотине, которая ничего не слышит и не понимает.

Меж тем незнакомый колдун направил своего коня вперёд, приблизился к Славену, наклонился и небрежно, не спрашивая позволения, отогнул ворот тулупа. Протянул между пальцами шнурок висящего на шее оберега. Чему-то усмехнулся, выпрямился в седле и повернулся к Велешу.

– До Ирени вместе доедем?

– Вместе, – отозвался Елец, который со вчерашнего дня почему-то избегал глядеть Ясне в глаза.

Нешто стыдно ему, что с места их сорвал? Нет, не в том дело. Но какое-то неловкое отчуждение пролегло между двумя сторожевиками и обитателями лесной заимки. Будто рассорились на пустом месте, а потом всем стало совестно, но вести себя как обычно уже не получалось.

Хранители, да что же происходит?!

Девушка, которую назвали Лесаной, тронула пятками лошадку и приблизилась к саням.

– Вы уж простите его. – Она кивнула на своего спутника. – Тамир иной раз про вежество забывает. Он науз по привычке проверил: надёжно ли заговорён. Всё-таки не у каждого оберег должным образом начитан, а дорога дальняя. Меня Лесаной зовут.

– Ясна.

– Славен. – В голосе мужчины слышалась благодарность.

Обережница улыбнулась и сызнова обратилась к женщине:

– Дозволь и твой посмотрю.

Ясна поспешно пошарила под одёжей и вытянула тёплый от касания с телом оберег. Лесана скользнула по нему пальцами, грустно улыбнулась, посмотрела на Славена и сказала:

– Дельно.

Женщина заметила, как на миг окаменело лицо мужа.

Но обережница тут же продолжила:

– До Ирени вместе доедем. Оттуда мы с вами в Цитадель подадимся, а Велеш с Ельцом обратно в город.

Осенённые двинулись вперёд. Ясна нет-нет да бросала удивлённые взгляды то на оружную девушку в мужицком платье, то на её спутника, то на мужа, который был задумчив и молчалив.

Ирени достигли ещё до наступления сумерек. Весь стояла на пересечении двух большаков, и жили здесь тем, что пускали на ночлег путников. Перед воротами Велеш спешился и начал шарить над сугробами. Видать, что-то обронил. Остальные терпеливо ждали. Наконец колдун махнул, призывая двигаться дальше. Сани выкатились на широкую улицу, но Ясна краем глаза заметила, что Тамир отстал и въехал в ворота последним. А перед тем тоже спешился и пошарил в снегу.

Приезжих разместили в гостевой избе, выделили две комнатёнки. Ясна-то, глупая, думала, что их со Славеном положат вместе. Куда там! С ней осталась обережница, а мужчины отправились в другую горницу.

Устраиваясь на своей лавке, женщина с трудом сдерживала слёзы. Тревога поселилась в сердце. Тревога и страх. А от непонимания происходящего ещё и беспомощность.

– Ясна, – тихо позвала её Лесана.

– А? – Она постаралась, чтоб голос звучал спокойно, но вышло всё равно сдавленно, с отзвуком рыданий.

– Ты любишь мужа?

Чудной вопрос!

– Как же его не любить? – Голос женщины дрогнул.

– Всякое бывает, – сказала задумчиво обережница.

– Бывает. Но меня за него не силой отдали. Сама пошла. И стой поры ни дня не пожалела.

Девушка помолчала, а потом сказала:

– Редко так бывает. Иных счастье лишь поманит, а потом отвернётся.

С этими словами она уткнулась лбом в сенник и больше не произнесла ни слова.

А Ясна ещё долго лежала без сна и смотрела в потолок. От короткого разговора тревога лишь усилилась. Пойти бы к Славену, но разве сунешься в комнату, где мужики одни? Да они уж, поди, и спят давным-давно. А в уме всё кружились, всё бередили душу слова обережницы. И отчего-то вдруг подумалось: Хранители пресветлые, только не насмехайтесь, только не отбирайте то единственное, что есть!

* * *

Славен сидел на лавке и зло буравил взглядом стоявшего напротив колдуна.

– Ты с цепи, что ли, сорвался? Зачем жену мою напугал? Что я вам сделал?

Тамир смерил его тяжёлым взглядом и велел:

– Рассказывай, как головы осенённым дурил.

– Ты мне никто. И говорить я с тобой не стану. Везёте в Цитадель, так везите. Там и побеседуем. А Ясну ещё пугать вздумаешь – зубы будешь по всему лесу собирать.

– Э-э-э… – Между ними вклинился Елец и развёл руки в стороны, чтоб бранящиеся не могли друг до друга дотянуться. – Ану хватит. Славен, охолонись!

– И не подумаю! – Ходящий неотрывно смотрел на Тамира. – Я с вами добром пошёл. Никому ничего плохого не делал. Но ежели будете, как со скотиной со мной, то добра не ждите. Я вам не холоп, с грязью себя мешать не позволю.

– А коли жене расскажем, кто ты есть, небось по-другому запоёшь? – прищурился Тамир.

– Вы меня уж который раз этим пугаете… Я даже бояться перестал!

– Тамир, – негромко позвал Велеш. – И правда оставь его в покое. Вези в крепость, пусть Клесх спрашивает. Главное-то уж понятно: обереги его – деревяшки простые, резы на ворота и черту вокруг заимки сам нанёс. Этим глаза и отвёл. Амы тоже хороши: даже не проверили. Знамо дело: коли живёт человек в лесу, значит, защищён. Разве ж подумаешь, что они света дневного не боятся? Да притом… – Он осёкся, не желая договаривать: никто не догадывался, что ночные твари неотличимы от обычных людей.

Тамир скрипнул зубами, но от пленника отстал. А Славен обвёл всех мрачным взглядом и вдруг сказал:

– Вот потому Серый вас и жрёт.

– Чего? – Елец дёрнулся.

Славен спокойно, с расстановкой повторил:

– Потому. Вас. Серый. И жрёт. Как вы во мне человека не видите, так и он в вас – себе подобных. Мы для Цитадели – твари кровожадные. Вы для нас – еда. Только вот ведь как получается: в доме моём вы только приют и ласку находили. Я никого не тронул, хотя мог. И ног бы не унесли. Отчего ж вы так взъярились, едва узнали, какого я племени? Я-то в вас еду не видел. А вы во мне только зверину дикую зрите.

Обережники переглянулись.

– Славен, тяжело нам это… – с трудом подбирая слова, ответил за всех Велеш и через силу добавил: – Прости.

– Прощаю. – Ходящий усмехнулся. – Но последний раз прошу: жену мою не пугайте! Больше молить не стану.

Тамир глядел на него исподлобья, но взгляд прозрачных глаз Велеша несколько охладил клокочущую в нём ненависть.

Прежде чем улечься спать, Елец подвинул свою лавку так, чтоб стояла поперёк двери. Славен на это только грустно усмехнулся. Тамир раздевался, зло дёргая завязки на рукавах и вороте рубахи. Он никак не мог взять в толк, отчего вправду накинулся на мужика? Ну ходящий. Ну и что? Лют вон тоже ходящий, да ещё из тех, кто людей жрал, не нежничал. Или, например, Белян, на которого вовсе глядеть противно. А тут обычный мужик. Так отчего?

Обережник пытался разобраться в себе, понять причину внезапной ненависти. Лишь уже улёгшись и с оборот проворочавшись с боку на бок, запоздало уразумел: из-за Лесаны. Всё из-за неё…

Она сызнова пожалела дикую тварь! Тамир по глазам её видел: пожалела. И это его злило. Как она может их жалеть? КАК? От него же не укрылось, что последние дни девка ходила по Цитадели, будто мёртвая. А глаза её были красны от слёз. Тамир всё ещё помнил, каково это – терять. Пусть плохо, но помнил. И сострадал ей, хоть не показывал вида. Потому как… ну что она в этой жизни видела, кроме боли и потерь? Но всё одно ничему не училась, всё одно всех жалела. Дура!

С этой мыслью он и уснул.

* * *

До Цитадели добрались, когда солнце уж перевалило за полдень. Лесана всю дорогу беседовала с Ясной и Славеном, расспрашивала, как им жилось одним на заимке, не страшно ли было, не лютовали ли волколаки? Тамир, угрюмый и вспыльчивый, молча ехал рядом. Девушка гадала, чему он злится? Но ответа не было.

Когда из-за деревьев показалась крепостная стена, Ясна ахнула:

– Ой, громадина-то! Ты погляди!

Она обернулась к мужу, но тот лишь кивнул и обеспокоенно посмотрел на Лесану. Обережница понимала, что в этот миг Славен особенно остро осознал: едва тяжёлые ворота Цитадели захлопнутся у него за спиной, путь назад окажется отрезан. Нет его и ныне, но остаётся хотя бы вероятие умереть свободным. А что ждёт там, впереди?

– Не бойтесь, – сказала девушка спутникам. – Тут не обидят. Славен глубоко вздохнул, стегнул лося. Сани покатились вперёд. Тамир ехал следом, мрачный и столь похожий на Донатоса, будто тот сам во плоти явился. Лесане сделалось досадно, и она больше не глядела в его сторону.

Во дворе крепости было многолюдно: приехали сразу три обоза. Купцы, разбирая поклажу с саней, гомонили, как растревоженный улей.

– Эй! – Лесана махнула девушке из служек и повернулась к Ясне. – С ней ступай, она тебя к людским проводит. Там много покоев свободных. Обустроишься, поглядишь – где что. А мы покуда мужа твоего к главе проводим. Да не робей, не робей.

– Ясна! – Славен порывисто обнял жену и прошептал: – Иди, не бойся ничего. Я скоро вернусь.

Она улыбнулась, не подозревая, что творится у него на душе, какие сомнения и опасения гложут. Сама-то Ясна уже успокоилась. Вот как Елец и Велеш поутру отбыли восвояси, так глухая тревога и отступила. Будто гора с плеч свалилась. А за высокими каменными стенами крепости и вовсе сделалось спокойно. Да, непривычно, зато безопасно и людно.

– Идём, – позвала Лесана Славена.

Они двинулись к высокому крыльцу.

Мужчина оглядывался, искал взглядом жену, чтобы запомнить, в какую сторону она пошла, но за мельтешащими головами ничего не увидел.

После яркого зимнего дня внутри каменной громады показалось темно и мрачно. Путаные коридоры, бесчисленные всходы… Славен быстро потерял счёт шагам и ступеням. Пожалуй, бросят тут одного – до ночи плутать будешь. Остановились перед самой обыкновенной дверью. Лесана отворила створку и шагнула через порог, а Славена пихнул в спину идущий следом колдун.

В прохладном и светлом покое за крепким столом сидел не старый ещё мужчина в чёрной одёже и разбирал сорочьи грамотки. Птица важно прохаживалась перед ним туда-сюда. Угли в остывшем очаге уже подёрнулись пеплом.

– Глава, мира в дому. Вот тот, кого ты приказал доставить. – Лесана кивнула на Славена.

Обережник оторвался от берестяных завитков и устало сказал:

– Мира. У Радая что ни грамота, то будто сорока набродила: ничего не разобрать. Садитесь.

Девушка садиться не стала, подошла к очагу, бросила несколько поленьев, подула на поседевшие угли и спросила просто, хоть и не к месту:

– Ты сегодня в трапезной был?

– Нет. – Хозяин покоев потёр лицо и обратился к тому, кого она привела: – А ты, значит, Славен?

– Значит, да, – ответил мужчина, глядя в уставшее лицо главы Цитадели.

Славен был удивлён. Он ожидал увидеть либо убелённого сединами старца, либо могучего головореза, а напротив сидел человек одних с ним вёсен, вовсе не богатырского сложения. Нешто он держит крепость?

– Есть хочешь? – спросил тем временем обережник.

Растерянный и сбитый с толку, Славен медленно кивнул. Он приготовился, что с ним сызнова будут говорить, как со скотиной, обольют презрением, а вышло иначе. Может, подвох? Пока он лихорадочно над этим размышлял, хлопнула дверь. Это Лесана вышла из горницы.

Колдун по имени Тамир сидел в углу и сверлил ходящего глазами.

– Как вы про меня узнали? – задал Славен самый важный для себя вопрос.

– Мальчишка из ваших указал. Лесана его поймала по осени в одной из разорённых весей. Он трусоват и толком ничего не знает. Вспомнил лишь про тебя, подсказал, где искать. А я отправил сторожевиков из ближайшей тройки. Мне надо поговорить с кем-нибудь, кто в ясном разуме.

– Понятно. – Славен вздохнул. – О чём же ты хочешь поговорить?

– О Лебяжьих Переходах. О тех, кто там живёт. О таких, как ты. Хочу понять. Как ты умудрился столько вёсен прожить с женщиной и не загрызть её? Способны ли на это остальные? Много ли таких? Что у вас думают о Сером?

Славен растерялся. Этот человек вёл себя слишком просто, говорил с ним как с равным. Но вопросов задал слишком много и просил о немыслимом – рассказать про стаю… Да, глава Цитадели казался обычным мужиком, уставшим от усобиц и потерь, забывающим поесть или выспаться. Но Славен понимал: думать так – ошибка. Потому что вот эти пальцы, перебирающие тонкие завитки берестяных грамоток, запросто могут озариться мертвенным сиянием дара. И тогда – смерть.

Опять хлопнула дверь. Вернулась Лесана с корзиной в руках, подошла к столу, согнала сердито застрекотавшую сороку, постелила чистую холстину, взялась доставать горшки, миски, хлеб.

Глава задумчиво отложил прочитанную берестяную грамотку и уже собрался взять следующую, но девушка, словно этого и ждала, тут же вложила в его освободившуюся руку ложку. Видать, опасалась, что, ежели этого не сделать, он так и не поест. Обережник усмехнулся, а потом кивнул Славену.

– Садись ближе. – И добавил, обращаясь к Лесане и её спутнику: – А вы ступайте.

Они вышли. Едва спину перестал прожигать взгляд колдуна, дышать сделалось легче.

Славен, будто во сне, взял ломоть хлеба и спросил:

– Как тебя называть?

– Клесхом, – спокойно ответил глава.

– Диковинное имя… – растерянно произнёс собеседник.

– Северное. Я вырос у Злого моря.

Происходящее казалось вымыслом. Они сидели рядом и ели. Славен даже не разобрал, что именно: слишком уж чудной была сама трапеза.

– Как думаешь, что скажет твоя жена, коли узнает, с кем жила все эти годы? – спросил вдруг Клесх.

Вот оно! Славен напрягся. Отложил ложку, посмотрел исподлобья на человека.

– Не знаю. Хотел бы узнать – рассказал бы. – А потом глухо добавил: – Она бы не поняла. И никто бы не понял.

– Почему? Я вот сижу, ем с тобой, разговариваю. И мне всё равно, что ты ходящий.

Мужчина усмехнулся.

– Тебе оттого всё равно, что ты обережник. Ежели дёрнусь, ты тот же миг даром меня приложишь. Или вовсе убьёшь.

– А ты дёрнешься? – спросил Клесх с удивлением.

– Нет. – Собеседник покачал головой и добавил: – Пока в разуме, нет. Но луна подойдёт, рассудок начнёт мутиться.

– И как же ты держался рядом с человеком живым?

– Уходил. Говорил, что на охоту.

Глава усмехнулся.

– Даже не врал. А как же в дни, когда охоты нет? Когда непогода и из дому не сунешься?

Славен уронил взгляд в пол.

– Ты кусал жену, – понял обережник.

Ответом ему сызнова стала тишина.

Какое-то время мужчины безмолвствовали. Есть Славен больше не мог: кусок в горло не лез. Да и человек, сидящий напротив, тоже, видать, забыл про трапезу.

Наконец глава отодвинул в сторону горшки и произнёс:

– Скажи своей жене, кто ты.

Славен вздрогнул и медленно поднялся со скамьи.

– Зря я вам доверился. Надо было бежать. Всё одно остался бы ни с чем: без жены, без дома. Да понадеялся, дурак, что поймёте…

Клесх смотрел на него снизу вверх, словно не замечая зарождающегося в тёмных глазах гнева.

– Твоя жена тебя любит. Знает много вёсен. Но от неё понимания ты не ждёшь. А от меня и других обережников очень его хочешь. Мы должны видеть в тебе человека, относиться как к себе подобному. А она?

Взгляд Славена стал колючим и злым.

– Ты взаправду разницы не понимаешь? Или насмехаешься?

– Я объясняю, почему в вас, ходящих, не замечают людского. И не будут замечать, покуда сами не принудите. Скажи жене, кто ты. В казематах узников у меня в достатке. Тебя я туда сажать не хочу. Нет надобности вроде. Но ежели ты хочешь жить как человек, то и веди себя по-людски.

– Да что вы все пристали к моей жене? – рявкнул Славен и врезал кулаком себе по бедру, не зная, как ещё выместить гнев, страх и ярость.

Обережник спокойно убрал в корзину миски и горшки, бросил туда же холстину и заметил:

– Насколько я понимаю, таких, как ты, много. Вы же не хотите умирать, верно? А я не хочу, чтоб гибли люди. Значит, нам надо учиться жить бок о бок. Мне бы поговорить с кем-нибудь из ваших вожаков. Они ведь тоже не любят Серого. И нам, и вам он как кость в горле.

Славен задумался. В словах главы Цитадели была истина. Стая Серого действительно приносила лесу и его обитателям слишком много хлопот. Ежели б не оборотни, то Славен и дальше жил на своей заимке, никем не раскрытый, а люди по-прежнему ничего не знали о Лебяжьих Переходах. Вот только помощь обережникам может выйти боком: вдруг, убив Серого, они примутся за остальных? С другой стороны, не поможешь, так Цитадель рано или поздно сама справится, и уж тогда кровью умоются все. Обережникам гибнуть не привыкать, по ним и не заплачет никто. А у Звана в стае ребятишки, бабы, старики… И всех под нож?

Славен молчал долго.

– Серого тебе Зван сам отдаст, – сказал он наконец. – Эта скотина безумная всем уж опротивела. Но я не поведу тебя к Лебяжьим Переходам. Я недостаточно тебе верю.

Клесх спокойно кивнул.

– Я тебе тоже недостаточно верю. Но я хочу с вами договориться. А это вряд ли получится, коли мы будем сидеть по норам и осторожничать. Серый в силу с каждым днём входит. И опасен он нам одинаково.

Славен выслушал, но потом всё одно помотал головой и упрямо повторил:

– Не поведу тебя к нашим осенённым.

Клесх досадливо хлопнул себя по колену.

– Да нешто я такой страшный? Меня к ним не поведёшь, они в Цитадель тоже вряд ли припожалуют. И чего? Мне к вам сватов засылать, что ли? Значит, так: я тебя отпускаю, иди на все четыре стороны. Без жены. Могу даже сопутчиком снабдить. Всё одно в каземате томится и слёзы льёт целыми днями. Прикажу – вас выведут. И ступайте себе. Всё, что мне от вас надо, – узнать, как Серого обложить, сколько волков у него, насколько они сильны. И чем быстрее, тем лучше.

Славен изумлённо хлопнул глазами, не веря, что его и впрямь готовы отпустить. Лишь потом дошло: без Ясны. Она тут останется. Клесх не дурак.

– Я вернусь и всё расскажу, – ответил Славен. – Всё, что узнаю. Обещай ничего не говорить моей жене.

Обережник пожал плечами.

– Мне от её слёз никакой пользы.

Славен задумчиво потёр подбородок и осторожно спросил:

– А кого ты мне в сопутчики дать вознамерился?

Глава Цитадели на мгновение задумался и ответил:

– Никого. Он мне тут пригодится. Иначе как я узнаю, что ты дошёл, куда отправляли? Но я вас познакомлю.

Глава 4

Уже несколько дней Клёна почти не выходила из своего покойчика. Цитадель её пугала. Да ещё постоянно снились кошмары. Первые ночи девушка провела в комнате отчима. Засыпала на соседней лавке, прижимая к лицу старую шаль, которая ещё пахла мамой.

Слёзы катились, катились, катились. Биение сердца глухими ударами отдавалось в затылке, темени, висках. Голова сразу же начинала болеть. Главное – не всхлипывать, не то Клесх проснётся. Спит он крепко, но рыдания его будят. А отчим без того не высыпается и лицом чёрен. Почти не ест. Седины в волосах добавилось. Складка между бровями залегла глубже.

Клёне было жалко его, молчаливого и окаменевшего. В нём будто жизнь остановилась и замерла. Как и в ней.

– Ты что такая бледная? – спросил Клесх как-то вечером.

– Голова болит, – виновато ответила девушка.

– А чего ж молчишь? Идём.

Он повёл её в соседнее крыло. Там пахло травами и воском. В одном из покоев, где с потолка свисали пучки сушенины, а на полках стояли ряды горшков и корча́жек[2], мужчина с изуродованным лицом готовил на маленькой печурке духмяное варево. Варево весело булькало, источая запах девятильника и мёда.

Клесх подтолкнул падчерицу.

– Ихтор, погляди, чего с ней. Белая вся. Говорит, голова болит.

Клёна сробела и, отводя взгляд, чтоб не смотреть на развороченную пустую глазницу целителя, опустилась на краешек скамьи. Из-под стола выглянула рыжая кошка, зевнула во всю пасть, неспешно направилась к гостье, запрыгнула на колени и боднула ладонь: гладь, мол. Девушка провела пальцами вдоль рыжей спины. Прикрыв янтарные глаза, кошка довольно заурчала. Хорошо ей: ни тревог, ни забот.

Тем временем на затылок Клёне легли тяжёлые руки. Под кожей будто рассыпались горячие искорки. Девушка хихикнула. Щекотно! Но головная боль отступила.

– Она очень сильно ударилась, Клесх. – Послышался сверху голос лекаря. – Кость треснула вот тут. Теперь уже ничего, не страшно. Видать, Орд поработал, но дара излечить её совсем у него не хватило. Ежели б раньше она ко мне попала… В ушах шумит у тебя? – спросил он у Клёны.

Та кивнула и сказала виновато:

– И ухо одно слышать хуже стало. Правое.

Ихтор покачал головой.

– Эк тебя. Могу только…

Неожиданно он так крепко обхватил голову Клёны, что девушка испуганно пискнула. Горячие ладони стиснули затылок и лоб, обжигающие токи хлынули в кровь. Перед глазами всё смерклось. Показалось, будто кости под кожей шевельнулись, даже челюсть повело. Тут же накатила дурнота, а потом наступило облегчение.

– Лучше? – спросил целитель. – Голова не кружится?

– Нет…

Клёне и впрямь стало лучше: в ухе больше не шумело, боль почти исчезла.

– Завтра ещё придёшь. Хоть немного полегче будет.

Клесх, который всё это время стоял, привалившись к косяку, мрачно спросил:

– Это что ж, навсегда теперь?

– Головные боли притупятся, но совсем не пройдут, – ответил целитель. – Поздно спохватились. Может, Майрико и смогла бы излечить. А мне не по силам. Да ты не горюй, красавица. – Обережник потрепал Клёну по макушке. – У нас в этом году хорошего мальчишку из Любян привезли. Подучится, глядишь, и не такое сможет исцелить. А пока ко мне приходи. Дорогу запомнила?

Она кивнула, по-прежнему глядя в пол. Смотреть на лекаря ей всё ещё было страшно. И стыдно этого страха.

– Ну, ступай.

Девушка вернулась в Клесхов покойчик. Там можно было хоть на время спрятаться от всех. Клёна понимала: надо заняться каким-нибудь делом, нельзя вечно сидеть в четырёх стенах и скорбеть. Но переневолить себя не получалось. Хотелось просто кутаться в старую шаль, вдыхать медленно-медленно истончающийся родной мамин запах и ни о чём не думать.

Через несколько дней Клесх показал Клёне маленькую комнатушку и спросил:

– Не забоишься одна ночевать?

Девушка помотала головой. Нет. Уже не забоится. Да и ему, поди, надоело слушать ночами её всхлипы.

В покойчике оказалось на удивление уютно. А ещё тут можно было хоть до утра жечь лучину, смотреть на огонёк, на пляшущие тени, слушать ветер за окном и обнимать старую шаль, уткнувшись в неё лицом. Но так уж случилось, что именно в этот первый по-настоящему одинокий вечер Клёна с тоской поняла: шаль теперь пахнет Цитаделью и ей самой.

Наутро к девушке заглянул Клесх. Она сидела, забравшись с ногами на лавку, в одной исподней рубахе и бездумно перебирала косу. Ав плошке под светцом лежала горка сгоревших лучин.

Отчим окинул покойчик быстрым взглядом и с порога сказал:

– Значит так, девка. Хватит. Нагоревалась. Зелёная вон вся, только плачешь да сопли глотаешь. Этак совсем усохнешь. Поднимайся. Одевайся. Тебя на поварне ждут.

Клёна испуганно вскочила и принялась торопливо натягивать рубаху. Она боялась его таким: властным, резким, с колючим взглядом серых глаз.

– Ну будет, – смягчился Клесх, увидев её испуг. – Затряслась. Идём.

И вдруг обнял. Уткнулся носом в макушку, сделал глубокий вдох. Клёна окаменела. А потом с опозданием поняла: он тоже чувствует запах… запах мамы, дома, всего того, что исчезло навсегда.

И она, так похожая на Дарину, для него то же, что для неё старая ношеная шаль – память о самом дорогом.

– Клесх! – Девушка вцепилась в него.

– Всё… – Он тут же отстранился. – Идём, покажу кое-кого.

– Кого? – с удивлением спросила падчерица.

– Увидишь.

На поварне было душно, пахло луком и варёным мясом. А у окна на огромном, присыпанном мукой столе месили тесто…

Клёна подалась вперёд, не веря глазам.

– Нелюба?! Цвета?!

Девушки обернулись на её возглас и несколько мгновений изумлённо хлопали глазами, словно не узнавая.

– Клёна! – первой взвизгнула Цвета. – Клёна!

Клесх отошёл в сторону, чтоб не мешать подругам обниматься, и сказал:

– Ну, вижу, дело на лад пойдёт. Теперь, небось, повеселеете.

С этими словами он вышел.

Однако были на свете вещи, в которых глава Цитадели ничего не смыслил. Такие, как, например, глупые девки. Клесх никак не мог предугадать, что три чудом спасшиеся подружки возьмутся рыдать на всю поварню, вспоминая сгибшие Лущаны, родню и женихов.

Повеселеть в тот день у них так и не вышло. Да и у него тоже.

Глава 5

Он не знал, как давно находится в плену: оборот, день или седмицу. Непроглядная и глухая темнота не сменялась дневным светом.

В узилище постоянно находились сторожа. Разные. Одни являлись в зверином обличье и ложились у двери, другие оставались людьми и просто сидели на полу, разглядывая пленника.

Эта, со злющими зелёными глазами, наведывалась часто. Устраивалась напротив и начинала шептать. Во мраке голос звучал глухо, и казалось, будто с обережником беседует сама темнота.

Темнота издевалась. Темнота предлагала воды или еды. Темнота рассказывала, что в лесу светит солнце. Темнота ходила кругами, то вкрадчиво шепча, то глумливо уговаривая. Темнота касалась холодного лба мягкой горячей ладонью или хищно рычала. Темнота смеялась. Изредка вздыхала. Но не от жалости. Нет. Ей было скучно с ним.

Пленник молчал. Молчал и лежал, закрыв глаза. Изредка вяло шевелился на жёстком полу, ежели шёпот становился вовсе не выносимым, а боль в разбитой голове – тошнотворной. Когда было совсем тяжко, глухо стонал, кусая разбитые губы. В конце концов, нет ничего стыдного в том, что страдание отворяет глотку. Позорно, когда оно развязывает язык.

То ли седмицу, то ли месяц, то ли год назад – он не знал, как давно – его приходили первый раз кормить. Тогда он ещё мог сопротивляться. Слабо, но мог. Кто-то ударил его головой о каменный пол. С той поры в ней всё и перемешалось. А может, не с той… Может, это случилось, когда его избили за то, что он не отвечал на вопросы вожака? Или вожак после того самого первого раза более не приходил? Мысли путались.

Обережник всё чаще и чаще погружался в равнодушное, вязкое, будто кисель, полузабытьё. Там он не размышлял, не злился, не надеялся. Там он просто был. Ни живым, ни мёртвым. Никаким. С ним что-то делали: то поили, то через силу вливали безвкусную похлёбку. Сам он не ел, сопротивлялся, покуда мог. Вырывался, дёргался. Зачем позволять откармливать себя, как свинью на убой? Но эти хотели, чтобы он жил. Им нужна была кровь. Им нужна была сила, которой в нём почти не осталось. Потому пленнику не позволяли умереть. Но Фебру уже было всё равно. Он лишь хотел спать. И тишины. Чтоб темнота молчала. Он же молчит. А ей чего неймётся?

Ходящие больше не вызывали ненависти, скрип двери – любопытства, а собственная беспомощность – злости. Его о чём-то спрашивали. Что-то обещали, ежели ответит. Но он лежал как бревно и не вслушивался в слова.

Сознание Фебр больше не терял, хотя иной раз и предпочёл бы яви беспамятство. Его уже не грызли. Он и так был едва жив. Сила уходила вместе с кровью. Тело сделалось чужим, холодным. Он замерзал.

Эта, с зелёными глазами, иногда подсаживалась близко-близко, клала горячие ладони на раны, и под кожу пленника лилась стужа. Разорванная плоть затягивалась, но сил это не прибавляло. Он лишь сильнее зяб и мечтал, чтоб мучительница ушла, оставила его плавать, плавать, плавать в беспамятстве.

Иной раз узника вздёргивали с пола. И он висел на руках оборотней, словно мёртвый. Его трепали по щекам в надежде, что обессиленный, измученный, он всё-таки начнёт говорить хоть что-то. Но обережник молчал, лишь голова безжизненно моталась туда-сюда. На том всё и заканчивалось.

Истязаниями тянуть сведения из полонянина уже не пытались. Видать, боялись, что помрёт. А ещё волколаки злились. Впрочем, Фебра это и не радовало, и не забавляло. Он хотел лишь одного: чтоб опустили обратно на пол и больше не трогали. Пусть шум в ушах, пусть холод в теле, только бы не приступы вязкой дурноты от вздёргивания на ноги, не холодный пот по спине, не бьющееся у самого горла сердце, не эта грозящая разорвать тело боль.

Несколько раз наведывался Серый, смотрел, пинал носком сапога, но уже без маломальского любопытства. От узника, который и сидеть-то без поддержки не мог, больше не ждали ответов. Небось, не так и важны они были. Важнее были кровь и дар, которого в Фебре почитай не осталось.

Эта, с зелёными глазами, приходила снова и снова. Глядела, шептала, щипала. В голове будто разлетались осколки. Больно. Фебр вяло удивлялся: что ей всё надо? А волколачка щупала изгрызенные предплечья, водила пальцами по рубцам, резко надавливала на едва затянувшиеся раны. Узник глухо стонал. Но даже за руку схватить её не мог, чтоб отстала. Сил не осталось.

Другой раз она прокралась беззвучно, вытянулась рядом. Сладко говорящая темнота.

Пару раз эта темнота касалась его головы горячими руками, а под кожу лилась стынь. Казалось, волосы покрываются инеем, и даже глаза в глазницах замерзают, схватываются ледком. Как же он хотел, чтоб она ушла!

– Эй… Всё никак не сдохнешь? – спросила темнота и сама ответила: – Живучий попался. Это хорошо.

Он молчаливо не соглашался. Плохо! Теперь участь сдохнуть казалась такой желанной…

– А хочешь, я поговорю с Серым? Попрошу для тебя лёгкую смерть? – Волколачка наклонилась близко-близко, словно угадав мысли человека. – Скажи мне, сколько вас в Цитадели?

Фебр понимал: ответы ей не нужны. Просто нравится издеваться над беспомощным. Он злился. Но как-то вяло. Пытался отвернуться.

– Тьфу. – Волколачка брезгливо отпихнула пленника. – Воняешь тухлятиной!

Конечно, воняет. Сколько он уже тут? Лохмотья от грязи и крови задубели.

Нынче волчица пришла с кем-то из мужчин, села поближе к пленнику и не давала ему покоя: дёргала за слипшиеся волосы, толкала, вырывая из спасительного оцепенения, принуждая стонать. А этот холод, который тёк под кожу с её пальцев! Инистый озноб, мешающий забыться…

– Отстань от него. Вишь, глаза мутные, – недовольно сказал её спутник. – Что ты прицепилась? Загнётся ещё раньше времени.

– От такого не умирают! Не так уж много из него испили.

– Да нет, в достатке, – с усмешкой ответил ей собеседник.

– Мало! – шипела она зло. – Из-за него Грызь обезножел! А Крап, Зим и Жилка? Где они теперь? Забыл?

Зелёные глаза вспыхнули, а потом волколачка плюнула в пленника и ушла.

Нет никого злее мстительной бабы!

Фебр с облегчением погрузился обратно в кисельные волны. Темнота, не дававшая ему покоя, хоть ненадолго угомонилась.

Глава 6

Руська жил в Цитадели уже вторую седмицу. Поперву всё здесь его удивляло: и высокие каменные стены, и мрачные коридоры с крутыми всходами, и выучи, так не похожие на обычных парней и девок. Пострижены послушники были коротко, одеты одинаково, глядели серьёзно, даже не зубоскалили. Сразу видно: занятые люди. Не подступишься.

Изумляли паренька и трапезная с поварней. Ух, огромные! Из конца в конец покуда дойдёшь – замаешься. А ему-то вовсе бегать приходилось, да по три раза на дню. Потому что, к величайшему разочарованию рвущегося в бой мальчонки, ему не вручили сразу же меч и не кинулись учить оружному бою, а передали с рук на руки старшей кухарке и сказали:

– Пусть помогает на столы накрывать, а то набедокурит ещё, без дела болтаясь.

Вот Руська и носился с поварни в трапезную и обратно. Расставлял по столам миски, раскладывал ложки, двигал лавки, сметал крошки, таскал объедки в сорочатник. Тьфу. Прям как дома: хлопочешь, словно девка, по хозяйству, и тоска берёт. А разговоров-то было: «В Цитадели то, в Цитадели сё…» На деле же только дай, подай, уйди, не мешай.

Но до чего ж нравилось ему глазеть на сшибки выучей воев! Как зло метали они стрелы на ратном дворе, как яростно бились, сходясь один на один!

Наставники поглядывали на паренька, однако взять в руки деревянный меч даже не предлагали. Давали разве что обыкновенное стружие. Вот такая досада. Только Руська всё одно хватал и бился с кем-нибудь из молодших послушников. Остальные подбадривали, давали советы. Впрочем, недолго. А потом сызнова отправляли посидеть в сторонке да не путаться под ногами. Обидно!

Вечерами Русай возвращался в покой Лесаны, ложился сестре под бок и молчал. Но не потому, что сказать нечего было. По чести говоря, он бы болтал и болтал без умолку. Да только что с девки взять? Вон уж который день супится, будто устала. Но он-то видит: глаза на мокром месте, того гляди, заревёт.

– Ну ты чего, а? Чего ты? – спросил он как-то, погладив её по руке. – Обидел кто?

Она горько усмехнулась, ответила:

– Деревню сожрали, а там… Люди там жили хорошие. Близкие, как родня.

– А-а-а… – протянул братец. – Да чего ж теперь? Назад ведь не повернёшь.

Он старался говорить по-взрослому, но сестра лишь горько улыбнулась и обняла его за плечи. Ау самой губы дрожали.

Эх, и жалко было глупую! Только и Руська ведь тоже хорош: едва Лесана бралась мокрыми ресницами хлопать, так и у него никаких сил терпеть её печаль не оставалось. Всё мужество и взрослость тут же улетучивались. И принимался он тереть глаза да моргать. Хоть вовсе не приходи в каморку! А как не придёшь? Что ж ей, девке бестолковой, одной, что ли, выть? Одной-то совсем тошно. Вот и ревели вдвоём, носами хлюпали.

А день на третий-четвёртый, как наплакались вдосталь, сестра повела меньшого «кое с кем познакомить». Он обрадовался: что ж не познакомиться? Уж всяко лучше, чем сопли на кулак мотать.

Спускались всё вниз и вниз, миновали несколько переходов. Темнотища! Только кое-где в стенах факелы чадили. И душно было, как в бане. Потом завернули в какой-то кут, в дверь постучались. А за дверью – бабка. Ну чисто шиши́га[3]! Зубов всего два – сверху да снизу. Сама скрюченная, из-под платка патлы седые торчат. Бр-р-р…

Карга прищурилась.

– Лесанка, ты, что ль?

– Я, бабушка. Погляди-ка, кого привела. – Лесана вытолкнула братца вперёд.

Мальчишка сробел. Ничего себе «бабушка»! Этакая во сне привидится, как бы под себя не сходить.

– Батюшки! – Старуха всплеснула руками. – Совсем твой упырь меченый с ума посходил! Ребёнка приволок! Ой, нелюдь, ой, нелюдь… А ты иди-ко, дитятко, сюда. Иди, иди. Меня, что ль, напужался?

Как же, «напужался». Не пугливые мы. Просто… просто к шишигам не приученные.

Хрычовка, заметив замешательство Руськи, хихикнула.

– Обережник будущий старую каргу боится? Да подойди, не съем. Я уж сытая. Матрела меня нынче щами потчевала.

Услышав имя стряпухи, мальчишка приободрился и шагнул к бабке.

– Ой, горе мне с вами, горе… Лесанка, ножни подай, патлы состригу хоть ему. Да не крутись ты! Вот же веретено! Гляди, уши-то обкорнаю!

Руська с тревогой посмотрел на старуху. Мало ли, вдруг и правда ухо оттяпает? А Лесана-то вон стоит да знай себе посмеивается. Видать, можно не бояться.

– Да не трясись, не трясись! Нужны мне твои уши, как нашему Койре молодуха.

Мальчик и сам не заметил, как оказался сидящим на низкой скамеечке.

– Кто ж учить-то его будет? – продолжила расспросы карга. – Клесх, что ли? Али сама?

Бабка залязгала ножнями.

– Глава сказал, мол, пусть до весны обживётся да пообвыкнется, а там уж как новых выучей привезут, так с ними и станут вразумлять. Кто ж посередь года науку ему давать будет? Первогодки уж далеко ушли, ему не догнать, да и старше они. Покуда Матреле помогает да на ратный двор наведывается. Хоть не шкодит…

Руська недовольно шмыгнул носом. Не шкодит! Совсем уж его тут за дитё неразумное держат. Чай понимает, куда попал.

– Ну, коли он пока не первогодок, так одёжу не дам, неча трепать попусту.

Закончив стричь мальчишку, старушонка уселась на большой ларь, будто боялась, что Лесана попытается самовольно захватить добро.

Впрочем, та покушаться на барахло не собиралась. Знай себе сметала состриженные волосы в совок.

– Вон там-то тоже махни. Иль не видишь? – скомандовала карга и зачем-то сызнова повторила: – А одёжу не дам, так и знай.

– Нурлиса, вы с Койрой не родня, а? – спросила обережница, посмеиваясь. – У него тоже снега зимой не допросишься.

По морщинистому лицу пробежала лёгкая тень.

– Не родня, дитятко, – негромко ответила старуха. – Просто жизнью мы битые. И я, и дурак этот плешивый, и все тут. Ты, что ль, думаешь, другая?

Лесана, держа в одной руке совок, в другой – веник, с удивлением посмотрела на бабку. Впрочем, Нурлиса моргнула и шикнула:

– Ну чего растопырилась? Мети давай! Понаберут лентяев!..

Девушка лишь головой покачала.

А Руська стоял в стороне, щупал вихрастую голову и только глазищами лупал.

– Лесанка, аты правда, что ль, волколака в казематы приволокла? А? Судачат, дескать, в разуме он… – полюбопытствовала тем временем Нурлиса, поправив на голове платок. – Это у нас теперь два ходящих? А он, случаем, не осенённый ли, как тот кровосос?

Обережница ссыпала содержимое совка в печь, ответила:

– Нет. Обыкновенный. Но в разуме. Сидит, на луну воет.

– Молодой? – живо поинтересовалась старуха.

– Меня чуть постарше.

– Хоть бы поглядеть свела! – обиделась карга.

– А чего на него глядеть? – удивилась обережница. – Сидит, зубоскалит да мечтает, чтоб девку привели повалять.

Бабка хихикнула.

– Ишь какой! И что, Лесанка, прям-таки с хвостом?

Девушка растерялась.

– Да нет, мужик как мужик… трепливый только. И всё просится, чтоб из клетки выпустили, делом каким заняли, мол, тошно сидеть. А куда его? Он ведь света дневного боится.

Бабка едко усмехнулась и сказала:

– А то в Цитадели тёмных углов мало! Схожу к главе, в ноженьки упаду, авось не обнесёт милостью. У меня вон дров на истоп почитай не осталось. Пущай зверина ваша колет. Воды опять же натаскает. Чего на него харч переводить, коли пользы никакой? Да и мне будет с кем словом перемолвиться…

Лесана едва не рассмеялась, представив, как вредная бабка станет гонять острого на язык Люта по коридорам Цитадели. Пожалуй, на вторую седмицу взмолится наглец о пощаде…

Девушка вовсе забыла про брата. А тот стоял, развесив уши и разинув рот: в казематах Цитадели сидит настоящий кровосос! Дане простой, а осенённый! Волколак-то ладно! Чай с ним он седмицу в санях ехал, даже привык. Но кровосос! Говорят, у них зубы длиной с медвежий коготь…

* * *

Лесанка упала дрыхнуть. Казалось, ноги ещё с полу на лавку не закинула, а к подушке летит и уж сны видит. Но хоть не ревёт, ито ладно.

Русай выждал, покуда дыхание сестры выровняется, станет тихим и плавным. Авось теперь не проснётся. Спит-то она, конечно, крепко, но слух остёр.

Мальчик осторожно сел, стараясь не шуршать. Вздел порты и рубаху. Потом нащупал ногами сапоги, подхватил их и, как был босой, по студёному полу прокрался к двери. Два раза глубоко вдохнул-выдохнул, потянул створку. Уф! Не заскрипела. Накануне он её нарочно смазал тряпицей, смоченной в масле. Благо на поварне масла этого стояли полны кувшины.