Глава 2. Сломанный маршрут
Резкий, металлический лязг и глухой удар снизу заставили автобус вздрогнуть. Мария, дремавшая, прислонившись лбом к холодному стеклу, едва не вылетела из кресла. Мотор захлебнулся, выпустив напоследок облако сизого, едкого дыма, который мгновенно заполнил салон. Водитель, грузный мужчина в засаленной кепке, выругался так виртуозно и зло, что Мария невольно сжалась, коснувшись пальцами наперсного крестика под блузкой. В её мире — мире вежливых бариста и корректных коллег — таких слов не существовало.
— Приплыли, — буркнул водитель, распахивая двери. — Движок сдох. ГРМ порвало, а может и коленвал… Короче, хана машине.
Пассажиры — их было всего пятеро — нехотя потянулись к выходу. Мария вышла последней, прижимая к себе сумочку. Октябрьский вечер обрушился на неё колючим холодом. Здесь, в сорока километрах от города, воздух был совсем другим: влажным, тяжелым, пахнущим прелой листвой и бензином. Трасса выглядела вымершей. По обе стороны дороги стоял стеной ельник, черный и плотный, как монашеская ряса.
— И что теперь? — спросила Мария, глядя на водителя, который уже открыл капот и светил туда тусклым фонариком.
— Что-что… — огрызнулся он. — Связи тут нет, «яма». Ждите проходящий. Может, через час будет, может, к утру. Тут рейсовые редко ходят, а фуры в пятницу все уже проскочили.
Мария посмотрела на экран айфона. Пусто. «Поиск сети» — эта надпись казалась приговором. Холод пробирал сквозь модное пальто, которое было рассчитано на перебежки от такси до кофейни, но никак не на стояние на обочине в лесу. Ноги в тонких кожаных ботильонах начали неметь.
Она вспомнила, как в детстве отец возил их сюда за грибами. Где-то здесь, совсем рядом, должна была быть старая просека. Она вела прямиком к «Красным ключам» — поселку, где жила мама. По трассе автобус делал огромный крюк в тридцать километров, огибая болотистую низину, но через лес, если память не изменяла, было не больше пяти-шести километров.
«Пять километров — это час хода», — лихорадочно соображала Мария. — «Я дойду быстрее, чем дождусь помощи. Мама волнуется, стол накрыла… А тут я, замерзшая, на дороге».
— Послушайте, — обратилась она к водителю. — Тут ведь есть тропа на Ключи?
Мужчина оторвался от мотора и посмотрел на неё как на умалишенную. — Просека-то есть. Только ты в своих шпильках там через полкилометра ноги оставишь. Лес — он не парк, девка. К ночи зверье шевелится, да и заплутать — раз плюнуть. Стой здесь, не дури.
Но Марию уже охватило то странное, упрямое нетерпение, которое часто посещает городских жителей, привыкших, что любая проблема решается нажатием кнопки. Ей казалось, что лес — это просто скопление деревьев, декорация, которую можно пройти насквозь. К тому же, внутри росло глухое раздражение на этот сломанный автобус, на грубого водителя, на саму ситуацию, которая не вписывалась в её идеальный график.
— Я справлюсь, — бросила она, поправляя сумку. — Я этот лес знаю.
Она сошла с асфальта на обочину. Первый же шаг погрузил её каблук в мягкую, чавкающую грязь. Мария поморщилась, вытирая обувь о пожухлую траву. Просека нашлась быстро — широкая полоса между деревьями, заросшая мелким кустарником и молодым малинником.
— Помоги, Господи, — вполголоса произнесла она, крестясь на темнеющее небо.
Это была привычка. Механический жест, призванный успокоить совесть. Она не просила Бога о защите, она уведомляла Его о своих планах, будучи уверенной, что Он обязан обеспечить ей безопасность в обмен на её «хорошее поведение».
Первые полчаса идти было даже приятно. Дышалось легко, а шум трассы, еще доносившийся сзади, создавал иллюзию связи с миром. Но постепенно звуки цивилизации растворились. Лес сомкнулся за её спиной.
И тут Мария впервые в жизни услышала Тишину.
Это не была тишина пустой квартиры или ночного офиса. Это была густая, вибрирующая тишина, наполненная шорохами, которые мозг отказывался идентифицировать. Треск сучка где-то в глубине чащи заставил её подпрыгнуть. Уханье совы показалось криком грешника в аду. Ветер, запутавшийся в верхушках вековых елей, издавал протяжный, заунывный стон.
Мария прибавила шагу. Сумочка больно била по бедру. В ней лежал тот самый дорогой платок, купленный сегодня — шелковый, нежный, совершенно неуместный в этом царстве гнили и хвои. Ветки берез, точно костлявые пальцы, цеплялись за волосы, сбивая аккуратную укладку.
— Ничего, скоро выйду, — шептала она, чувствуя, как паника ледяным ужом вползает в душу. — Еще немного. Бог не оставит. Я ведь… я ведь свечи ставлю. Я к Матронушке ездила.
Она попыталась вспомнить «Отче наш», но слова путались. В голове всплывали только строчки из рабочих отчетов и рекламные слоганы. Вера, которая в золоченом полумраке собора казалась такой прочной и величественной, здесь, наедине с равнодушной мощью природы, вдруг истончилась, превратившись в прозрачную пленку.
Темнота сгущалась стремительно, словно кто-то разлил чернила. Просека стала неразличимой, и Мария поняла, что уже минут десять идет просто по наитию, продираясь сквозь густой подлесок. Она остановилась, тяжело дыша. Вокруг не было ни единого ориентира. Только черные стволы, похожие на решетку бесконечной клетки.
Холод стал враждебным. Он больше не просто «бодрил», он начал высасывать жизнь. Мария достала телефон. Экран вспыхнул ослепительно ярко, на мгновение ослепив её. «Нет сети». Заряд — 14%.
В этот момент она почувствовала себя бесконечно маленькой. Не «ведущим логистом», не «красивой прихожанкой», а просто куском теплой плоти в холодном, чужом пространстве.
И вдруг где-то впереди, совсем близко, раздался звук, от которого кровь в её жилах застыла. Это не был треск ветки.
Это был голос. Низкий, хриплый, сорванный на крик, а затем — тяжелый, захлебывающийся кашель.
Мария замерла, вжавшись в ствол старой ели. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Она хотела крикнуть, позвать на помощь, но инстинкт, проснувшийся в глубине её городского сознания, приказал ей молчать. И этот инстинкт оказался прав.
Через секунду лесную мглу прошил сухой, короткий хлопок. Выстрел.
Мир Марии, с его латте, шелковыми платками и уютными молитвами, перестал существовать в ту же секунду. Началась реальность, в которой у Бога не просят комфорта. В которой у Бога просят только одного — еще одного вдоха.
