Я вышел с работы на двадцать семь минут раньше обычного и почти сразу понял, что Эосс это заметил. И отнюдь не из-за того, что город подал знак. Эосс никогда не подавал знаков. Не высвечивал в воздухе заботливых подсказок, не спрашивал, куда мне удобнее идти, не разговаривал со мной голосом из динамиков. В этом и заключалась вся его прелесть. Он не лез в разговор, не давал непрошенных советов. Он делал так, что нужная дверь всегда оказывалась открыта за несколько секунд до моего появления, а маршрут, который я вроде бы выбирал сам, уже был подготовлен.
На этот раз всё именно так и случилось. На выходе из главного лобби стеклянная створка раскрылась раньше, чем я поднёс запястье к считывателю. Внутренний двор за ней был залит мягким вечерним светом. Он отражался от металлических поручней, будто пытался стереть с них холодный блеск и оставить только тёплое золото заката. Между плитами двора тянулись узкие водные каналы; в них ещё падали редкие капли после недавнего дождя, и по тёмной поверхности расходились мелкие круги.
Я остановился на секунду у края дорожки и посмотрел вверх. Над городом по невидимым воздушным линиям медленно двигались транспортные капсулы. Дальние башни стояли в голубовато-золотой дымке. Между ними тянулись мосты, террасы, прозрачные галереи, висячие сады и такие тонкие линии переходов, что иногда казалось, будто город держится не на конструкциях, а на чьём-то упрямом желании скрасить людям дорогу до дома этим прекрасным завораживающим видом.
Я мог вызвать капсулу. Она пришла бы за полминуты, открыла бы створку ровно в нужный момент, подобрала бы температуру сиденья, убрала бы из маршрута резкие повороты и, возможно, привезла бы меня к кафе на пятнадцать минут раньше, чем нужно.
Именно поэтому я решил пойти пешком. Иногда мне нравилось делать вид, что я могу перехитрить Эосс. Город же, в свою очередь, всегда великодушно позволял мне эту маленькую глупость.
Я пересёк внутренний двор офисного квартала и вышел из-под стеклянного козырька на общий пешеходный уровень. Потом поднялся по широкой спиральной рампе на верхний ярус — туда, где начинались открытые террасы, прогулочные площадки и вечерние кафе.
Стены вдоль рампы казались живыми. Материал реагировал на движение людей: где-то становился прозрачнее, где-то собирал на себе отражение неба, где-то прятал чужие силуэты в мягкую матовую глубину. Пока я шёл, в стекле рядом со мной несколько раз возникала моя же фигура: немного усталая, с расстёгнутым воротом майки-поло, с сумкой через плечо и с такой физиономией, которую Ася называла «лицом человека, героически пережившего совещание».
Совещания сегодня не было. Но физиономия, кажется, забыла об этом.
На запястье дрогнул браслет. Я даже не стал смотреть. Я и так знал, что там: оптимальный маршрут, время до кафе, плотность людей на трёх ближайших уровнях.
Из чистого упрямства я не стал сворачивать туда, куда вела световая линия на полу, а нырнул в узкий боковой переход. Он оказался почти пустым, светлым, с потрясающим видом на город через высокую прозрачную стену и с запахом мокрой зелени из встроенных садов. Я фыркнул. Даже моё упрямство было предсказано Эоссом с раздражающей нежностью.
Кафе находилось на террасе между двумя жилыми башнями. Называлось оно просто: «После». Очень глупое название, если вдуматься, но Ася однажды сказала, что хорошее кафе и должно называться так, будто у него есть незаконченное предложение. После работы. После дождя. После ссоры. После того, как ты понял, что день всё-таки можно спасти. С тех пор мы стали приходить сюда чаще.
Я вошёл через боковой вход, и уличный шум Эосса сразу приглушился до ровного фона, довольно заметного, чтобы помнить о городе, но достаточно тихого, чтобы не мешать. В зале было много людей, и все без исключения были заняты своими очень важными делами. Кто-то сидел в прозрачной нише у стены и спорил с соседом над светящейся моделью здания. Двое подростков делили один десерт на двоих и, судя по выражению их лиц, уже жалели, что не заказали два. Пожилая женщина с серебряными волосами читала что-то на планшете, а рядом с ней в воздухе медленно вращался крошечный сад из мха, и журчащей воды.
Наш столик, разумеется, был свободен. Он стоял у окна, чуть в стороне от основного зала. Я не бронировал его. По крайней мере, сознательно. Но столик ждал с такой спокойной уверенностью, будто уже отвёл место моей сумке, моему локтю, будущей чашке кофе и всем мыслям, которые я принёс с собой.
