Читать бесплатно онлайн книгу автора  Панвитал и воровал

Александр Торубара

Оглавление

А. ТОРУБАРА
ПАНВИТАЛ
И ВОРОВАЛ

До­статочно широкому кругу читателей, знаком­ство которых в общих чертах с курсом политиче­ской экономии совет­ской высшей школы предполагается, предложены проведенный с позиций историзма анализ отношений соб­ственно­сти, основополагающих экономиче­ских отно­ше­ний, трудовой кон­цеп­ции стоимо­сти, а также альтернативная концепция, названная ав­тором воспроизвод­ственной, или экономической, теорией стоимо­сти. Уточнены формы стоимо­сти, получена математиче­ская зависимость цены и стоимо­сти от рыночной конъюнктуры. Выяснено происхождение чи­стого дохода и капитали­стиче­ской прибыли. Намечены перспективы социально-эко­но­ми­че­ского развития обще­ства на стадии по­сткапитализма.

Книга посвящена главным, самым важным и животрепещущим проблемам сегодняшнего дня: что случилось, «что имеем», конечно же, кто виноват и есть ли хоть какая-нибудь перспектива. А для ответа на эти вопросы автору пришлось в меру своих сил, способностей и понимания проанализировать состояние важнейших экономических проблем общества — проблем стоимости и собственности, подвергнув их историческому анализу вплоть до основных, реша­ющих моментов становления человека как социального существа и даже биологиче­ского вида.

Как представляется, корректной критике подвергнута трудовая концепция стоимости, предложена альтернативная ее концепция, которую можно назвать воспроизвод­ственной, или экономической, теорией стоимо­сти. На ее основе получена математическая зависимость стоимости и цены товара от рыночной конъюнктуры. Пересмотрены формы стоимости, выявлено существование первоначальной, исходной ее формы, названной автором натуральной формой стоимости. Выяснено происхождение чи­стого дохода и воровали­сти­че­ской («капиталистической») прибыли.

В социальной структуре общества выделено мелкое чиновничество, пока­заны пагубность влияния этой социальной группы на общественную жизнь и принципиальную ошибочность ее идеологии марксизма-ленинизма — как в экономиче­ском, так и в социальном плане.

Проанализирована зарождающаяся прогрессивная форма собственности — кол­лективная собственность — и соответствующий способ производства, намечены пер­спективы дальнейшего развития общества.

С изложенных позиций дана принципиальная оценка вакханалии растаскивания и разворовывания, составляющей суть горбачевщины, ельцинщины и прочих -щин бывшего Советского Cоюза.

Книга может быть полезна всем, интересующимся общественными проблемами, всем, кому небезразличны судьбы общества и в конце концов собственная судьба.

Автор выражает свою при­знательность всем тем, кто помогал и содей­ст­вовал ему в процессе ее написания и подготовке к изданию, особенно А. А. Николаеву и И. И. Мархелю.

ПРЕДИСЛОВИЕ К НОВОЙ КНИГЕ

В данном случае «воровал» — не глагол прошедшего времени, а существительное, обозначающее то, что вор (либо грабитель — в данном случае юридическая разница несущественна) наворовал и чем владеет либо он сам, либо его потомок. На сегодня это, разумеется, по преимуществу деньги. Кроме того, это еще и замена неадекватно-лживого термина «капитал», которым экономически господствующее ворье и его апологеты вуалируют антисоциальную его сущность.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРЕРАБОТАННОМУ ВАРИАНТУ С НОВЫМ НАЗВАНИЕМ

«В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть ее сия­ющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам[1]».

Карл Маркс, 18 марта 1872 г.

С момента издания в издательстве «Астропринт» монографии «Витал (к основам экономики) “ прошло уже более двадцати лет. И… никакого особого интереса она не вызвала. Я понимаю, общество все глубже погружается в невежество и мракобесие, ложь превысила все мыслимые и немыслимые размеры, но все же должны же быть люди, которым истина «magis amica est[2].

Поэтому я переработал предыдущий материал, изменив название на более, как мне кажется, благозвучное, ибо словом «Витал» стали называть какие-то медицинские фирмы и еще что-то (правда, вскоре выяснилось, что и «Панвитал» уже кем-то используется).

В текст внесены многочисленные поправки и добавления, но суть в основном осталась без изменений (единственное существенное — пересмотр 13 главы).

29.06.2022 г.–16.11.2025 г.

Автор

 Вообще-то Маркс, скажем так, не вполне прав. То, что он имел в виду, — это не наука (наука — это именно «широкая столбовая дорога»), а, скорее, исследование. Да, исследователь, как может, карабкается по его «каменистым тропам» — ради краткого мига созерцания «сияющих вершин» — «весь мир на ладони!». И спускается вниз с этих сия­ющих «покоренных вершин» (В. Высоцкий, сам, кстати, не побывавший ни на одной вершине), а следом спешат толпы соискателей (чинов, регалий и социальных благ) с их бульдозерами и бетоноукладчиками, и делают науку. Но у них и после них — это уже не тропы, а широкая столбовая дорога, проходящая по дну ущелья и упирающаяся в очередную вершину с ее каменистыми тропами… И очередной ее страж (кандидат! наук!) назидательно-строго машет пальчиком очередному карабкающемуся: «Не сметь! Ненаучно! Посягать на священные авторитеты — не-по-зво-ли-тель-но! Никаких „карабканий“! Только на бульдозере — и никак иначе! 1 метр на бульдозере — и кандидат наук, — еще пара метров — и уже доктор! Все блага ваши! Чего же вам еще?»

 «Amicus Plato sed magis amica veritas est.» — «Платон мне друг, но истина мне дороже.» (лат.)

ПРЕДИСЛОВИЕ К ИСХОДНОЙ МОНОГРАФИИ «ВИТАЛ (К ОСНОВАМ ЭКОНОМИКИ)»

Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь; оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на критики.

М. Ю. Лермонтов. Герой нашего времени

В работе затронуты, пожалуй, самые важные вопросы человеческого существования — основы экономических отношений общества.

Побудил меня к поискам в этом направлении тот поразивший меня экономический развал, который я увидел, приступив к самостоятельной деятельности, и который резко противоречил тем догмам и представлениям, с которыми советский молодой специалист выходит из стен высшей школы. Нет, все еще «крутилось», причем, как позже выяснилось, на весьма высоком уровне, самом, пожалуй, высоком за все годы советской власти, но все уже было обречено.

«Приговор» советской общественной системе вынесли не Горбачев с Шеварднадзе и Яковлевым. Задолго до них вынесли его простые советские колхозницы буквально следующими словами: «Учись, дочка, чтобы тебе не пришлось так тяжко работать, как мне», — которые мне не один раз приходилось слышать. Если мать не желает дочери повторения своей судьбы — это приговор. Приговор общественной системе и тому образу жизни, который навязывает людям эта система (собственно, это вечный приговор любой «благополучной» социальной системе, но тогда я по молодости и стремлению «идти вперед» этого не понимал…).

Поскольку марксизм вслед за Козьмой Прутковым учит: зри в корень, а корнем (и совершенно правильно) в вопросах общественной жизни считает экономические отношения человеческого общества, я, естественно, стал искать причины этого разительного контраста в самом экономическом учении марксизма.

Ведь если результат деятельности неплохих вроде бы самих по себе людей (причем всех), мягко говоря, неудовлетворителен, то повинны в этом в первую очередь, надо полагать, не они сами (хоть и они сами тоже небезвинны), а та общественная система, в рамках которой им приходится жить и работать, та политика, в частности, экономическая, которая проводится в ее рамках.

Имея за спиной лишь обычный курс (разумеется, марксистской) политической экономии советской высшей школы, я стал самостоятельно тщательно вновь ее изучать, причем в основном по первоисточникам, так как советские учебники представляют из себя скорее набор пропагандистских штампов и политических лозунгов, нежели свод объективных сведений, а в трудах современных советских экономистов, кроме цитат из К. Маркса вперемежку с более или менее творческим их толкованием (или его имитацией), ничего найти не удалось. И после упорных многолетних поисков причины эти (во всяком случае субъективные, идеологические), как мне представляется, выяснить удалось. Результаты этих поисков изложены в предлагаемой читателю работе.

Обобщая и несколько предвосхищая результаты исследований, можно сказать, что основные субъективные причины заключены в самой основополагающей экономической концепции марксизма, на основе которой в течение многих лет формировалась экономическая политика общества и государства, — трудовой теории стоимости, — отражающей экономические отношения человеческого общества с весьма грубым (во всяком случае, по нашим сегодняшним меркам) несоответствием реальному положению вещей.

Конечно же, эти причины вовсе не единственные. Кроме них еще существуют и причины сугубо экономические (отсталая архаичная феодальная экономика), исторические (тысячелетние традиции деспотического правления с противостоянием генетически чуждой олигархии и покорного ей народа), географические {только страна таких богатых природных ресурсов могла себе позволить столь чудовищное (написал было «варварское», но затем передумал — зачем же обижать варваров? ведь они по сравнению с действующими коммунистами и социалистами просто невинные агнцы!) «хозяйствование», к которому на практике привело марксово и марксистское философствование с его задачей преобразования и переустройства мира (скажем, Голландия при подобной попытке давно бы уже была похоронена своим Северным морем — не вся, конечно, но никак не менее четверти территории), классовые, в конце концов просто личностные — личные амбиции, скажем прямо, авантюристов и проходимцев различных мастей (по широко известному мнению Бисмарка, плодами революций пользуются именно проходимцы), в силу тех или иных причин оказавшихся в роли политических лидеров}, — но все-таки одними из самых важных являются причины именно субъективные, обусловленные грузом тех представлений, под влиянием которых происходит формирование общественной жизни.

Дело в том, что знаменитое положение К. Маркса, гласящее, что общественное сознание определяется общественным бытием, скажем так, не вполне верно. В этом смысле марксов материализм носит несколько односторонне-примитивный характер. В действительности общественное сознание определяется общественным бытием не прямо, а путем преломления сквозь призму уже имеющихся, нередко уже устаревших и отживших, взглядов и представлений. И одним из доказательств этого и является то влияние, которое и по сей день эта теория оказывает на человеческое общество.

Говорят, однажды к А. Эйнштейну подошел один физик и сказал: «Знаете, Альберт, я намерен создать теорию, опирающуюся только на факты и ни на какую теорию». Эйнштейн ответил: «Прекрасно. Однако дело в том, что факты, которые Вы заметите, зависят от той теории, которой Вы руководствуетесь».

Так и в общественной жизни. Факты общественного бытия, прежде чем оказать влияние на общественное сознание, предварительно воспринимаются тем же общественным сознанием в полном соответствии с тем грузом взглядов и представлений, который оно в себе несет.

О том, чтобы опубликовать эти результаты в «застойные» времена, разумеется, не могло быть и речи — по вполне понятным идеологическим же причинам. Но когда автор уже в «перестроечное» время отважился предложить ее сначала «Вопросам экономики», а затем «Вопросам философии», результат оказался тем же.

Редакция «Вопросов экономики» отече­ски-покровитель­ст­венно по­советовала ознакомиться с трудами Туган-Баранов­ского («А жаль, что незнаком ты с нашим Петухом!..» — И. А. Крылов бессмертен!), а «Во­про­сы фи­ло­со­фии» отговорились расхождением материала с тема­тикой жур­нала. А ведь «пе­ре­ст­рой­ка» уже шла вовсю, и вопросы, затронутые в ра­боте, уже стояли как нельзя более остро (они всегда стоят в по­ве­ст­ке дня, но в то время и в той уже почившей в бозе стране — осо­бенно ост­ро). Впрочем, субъективную нужду в ответах на них я, видимо, пере­оце­нивал — в дей­ствительно­сти вся «по­ли­ти­ка» «уско­ре­ния», «пе­ре­ст­рой­ки» и во­обще «пре­об­ра­зо­ва­ний» уже изна­чально замышлялась как за­клю­чи­тельная фаза «по­ст­ро­ения но­вого об­ще­ст­ва» и ни в каких новых ориен­тирах ее инициаторы не нужда­лись — для ра­ста­скивания, раз­во­ро­выва­ния и раз­грабле­ния никаких особых ориен­тиров не надо — и совре­менный человек по своей сокровенной сути, увы, не что иное, как расхититель, вор и стяжатель — ведь не так много людей, способных на со­зна­тельное ограничение своей эгои­стиче­ской сущно­сти и своей алчности. Этим, между прочим, объясняется парадо­ксаль­ное на первый взгляд массовое предпочтение на так называемых «пред­ставительных» выборах не лучших, а худших — механизм охлократиче­ских выборов суммирует худшие, стя­жатель­ские и аморальные наклонно­сти подавляющего большин­ства, в результате чего пред­ставле­ние в органах вла­сти получает именно худшая часть сущно­сти совокупного избирателя {конечно, при этом суммируется и луч­шая ее часть, од­нако ввиду немногочисленно­сти ее носителей значительный перевес приобретает именно худшая; к примеру, на выборах президента России 1996 г. шедший под флагом демон­ст­ра­тив­ной порядочно­сти (дей­ст­ви­тельной, хоть и несколько наивной, порядочно­сти!) Ю. П. Вла­сов (знаменитый, между прочим, в прошлом тяжелоатлет!) получил, если мне память не изменяет, около 1% голосов — вот, оказывается, сколько в России дееспособных порядочных!}. Очень четко это выразил один мой знакомый: «Я буду голосовать за … — он украдет сам и даст украсть мне». Напротив, рыночный механизм ввиду встречного взаимодей­ствия эгоизмов продавца и покупателя их выраженность взаимно гасит, в ре­зультате чего цена товара определяется уровнем взаимного компромисса. Выражаясь языком элементарной математики, минус, умноженный на минус, в результате дает плюс. Но механизм со­вре­менных выборов приводит не к «умно­жению», а суммированию сущно­сти людей, в результате чего вся современная «де­мо­кра­тия» западного образца пред­ставляет из себя по сути власть худших — «пейокра­тию»[1] (от лат. pejor — худ­ший). И более-менее тер­пима она лишь там и тогда, где и когда худ­шие не на­столько плохи, чтобы сделать жизнь остальных невыносимой, как, например, это имеет ме­сто в на­стоящее время на так на­зываемом «ци­ви­ли­зо­ван­ном» Западе[2]. Будучи же пересаженной на нашу почву практиче­ски сплошной па­уперизации и люмпенизации, она дала чудовищные всходы, породив не про­сто пейократию, а самые худшие ее варианты — кримократию или фурократию, клептократию (подробнее см. в гл. 14). И по меньшей мере странно видеть и слышать, как пре­ступ­ники у вла­сти в самой коррумпированной, по расхожему на том же Западе мнению, стране Европы изображают борьбу с пре­ступно­стью. А мы удивля­емся, почему нами правят такие люди! Как говорил герой Ш. де Ко­стера, «ik ben ulieden spie­gel!» — «я — ваше зеркало!» Или по-рус­ски прямо: «Неча на зерцало пенять, коли рожа крива!»

При первом знаком­стве с «высокой экономиче­ской теорией» (вы­ражение совет­ского экономи­ста А. Зайцева) я заметил, что теория «не знает» того, что знает любая домохозяйка и любая торговка: стои­мость товара (и цена — обыденному сознанию не до различий между ними) ра­стет с ро­стом спроса (и наоборот) и падает с ро­стом предложения. Обыденное знание не удается «втиснуть» в рамки экономиче­ской те­о­рии![3] Меня это удивило, но не более, так как объектом приоритетного из­учения в вузе неэкономиче­ского направления, понятно, являются совсем другие про­блемы. В ходе же последующих само­стоятельных изы­сканий мне удалось создать концепцию, про­сто и однозначно объясняющую это явление эко­номиче­ской дей­ствительно­сти и даже получить математиче­скую фор­му­лу, ее объ­ясняющую (глава 12, формула 12). И никакого логиче­ского кульбита с отделением цены от стоимо­сти, как всем этим так называемым экономистам, мне не понадобилось. Оказывается, и математиче­ские фор­мулы могут соответ­ствовать самым высоким эстетиче­ским запро­сам! В момент, когда она обрела очертания на бумаге, я понял, что Архимед действительно мог бегать обнаженным по Сиракузам и кричать: «Эврика!»

Термин витал, которым озаглавлена работа, введен мною в противовес общеупотребительному термину капитал, так как в действительности в процессах и, как его принято называть, капиталистического производства авансируется не только капитал. В действительности он авансируется еще и с некоторым «довеском» (предназначенным для личного потребления самого капиталиста и его семьи). То есть авансируемая сумма больше, чем собственно капитал (из этого, кстати, вытекают достаточно далеко идущие выводы. Но об этом дальше.).

Для ее обозначения понадобился новый термин. Я обозначил его словом витал (от лат. vitalis — жизненный). Термин, правда, оказался не слишком удачным — его применяли и для обозначения медикаментов, еще для чего-то, пришлось его заменить на, кажется, более адекватный — панвитал. В последнее время, как грибы после дождя, множатся публикации, посвященные преступлениям павших (скорее — выродившихся) уже коммунистических режимов и в особенности КПСС, как, например, «Золото партии» И. Бунича. Ничего не добавляя к пониманию сути произошедшего, они лишь умножают количество фактов, «достойных… лишь осуждения и скорейшего забвения». (Ф. Энгельс. Анти-Дюринг, с. 19.) Подобные публикации, кроме всего прочего, еще и выдают преступный финал грабительской эпопеи, каковым по сути является горбачевская «перестройка» со всеми ее последствиями, — очередное преступление, прямое продолжение преступлений предшественников, но столь же губительное — за некое благодеяние, «отход» от этих преступлений. Для действительного же понимания этих фактов необходимо выяснить те основополагающие идеологические истоки, из которых эти факты выросли. Надо выяснить, где, на каком этапе совершенно правильная вроде бы морально-этическая основа коммунистической идеологии — стремление к социальной справедливости — начала оборачиваться (диалектика!) своей противоположностью в процессе воплощения в конкретную социально-экономическую концепцию. И именно это автор и поставил своей задачей.

Восприятие материала затрудняется по крайней мере двумя обстоятельствами. С одной стороны, широкая публика, не имеющая специальной экономической подготовки, считает себя недостаточно компетентной (несмотря на то, что политическая экономия преподавалась буквально в каждом советском вузе независимо от профессиональной направленности, а людей с вузовскими дипломами у нас больше, чем в любой другой стране — действительно «хоть пруд пруди») — прятать голову в песок по примеру страуса как-то привычнее и удобнее. С другой же стороны — специалисты, являющиеся профессиональными советскими экономистами, оказываются если не в абсолютном, то во всяком случае в подавляющем большинстве настолько «зашоренными» рамками трудовой теории стоимости, что оказываются совершенно неспособными к восприятию чего-либо, выходящего за ее пределы (о самостоятельном критическом взгляде и говорить нечего). Для них положения этой теории являются в буквальном смысле слова догматами веры, не подлежащими никакой рациональной проверке: «Верую, даже если абсурдно!» В частности, в личной беседе весной 1995 г. один, казалось бы, достаточно молодой (40 лет) и, говорили, подававший надежды кандидат экономических наук, ударившийся, правда, в политику, этот вопрос даже обсуждать категорически отказался. Конечно, нельзя судить обо всех профессиональных экономистах по одному примеру, но позиция эта весьма типична для наших советских экономистов вообще (о реакции редакций «солидных» журналов я уже упоминал).

Таким образом, предмет исследования оказывается не только объектом поиска объективной истины, но и в значительной степени вопросом нравственного выбора, вопросом веры и убеждений человека. А посему, видимо, предлагаемый взгляд на человеческую экономику будет завоевывать себе сторонников с большим трудом и вызывать бешеное сопротивление официозной экономической и не только экономической элиты. И причины этого известны достаточно давно:

«В области политической экономии свободное научное исследование встречается не только с теми врагами, с какими оно имеет дело в других областях. Своеобразный характер материала, с которым имеет дело политическая экономия, вызывает на арену борьбы против свободного научного исследования самые яростные, самые низменные и самые отвратительные страсти человеческой души — фурий частного интереса.» (К. Маркс. Капитал, Т. I, с. 10.)

Серьезная же вдумчивая критика, в которой он, как и всякое новое явление, безусловно нуждается, будет в значительной степени затруднена. Так что читателя, отважившегося на ознакомление с предлагаемым материалом, ждет не только интеллектуальное, но в известной мере и нравственное испытание.

Придется выбирать между, с одной стороны, привычным принятием на веру отживших и уже доказавших свою несостоятельность догм и, с другой, — восприятием сквозь сито критического анализа нового взгляда на самые важные вопросы человеческого существования.

Второе, естественно, значительно труднее. Но я надеюсь, что не перевелись еще люди, способные на интеллектуальные и нравственные усилия. Не одними же только ворами и проходимцами вкупе с глупцами и ротозеями населен этот мир!

Беда ортодоксальных коммуни­стов, оставшихся верными своим идеалам (что само по себе до­стойно было бы уважения), в том, что они, как в свое время француз­ские Бурбоны, «ничего не поняли и ни­чему не научились» (да и не могли и не могут ничего понять — для этого необ­хо­димо выйти за рамки основополага­ющих положений марксизма, дав­но уже из «руко­вод­ства к дей­ст­вию» превратившихся в набор мерт­вых догм и потерявших смысл словосочетаний, то есть пере­стать быть «пра­во­вер­ны­ми» маркси­стами, а, следовательно, и коммуни­стами). Иде­алы — это одно, а практиче­ская их реализация и ее результаты — это другое. И если последнее резко расходится с первым — это как мини­мум повод для того, чтобы задуматься. А именно на это «пра­во­вер­ные» коммуни­сты оказываются совершенно неспособными[4].

Еще одна трудность сугубо субъективного характера. Когда на основании обобщения некоторого количе­ства, скажем, конкрет­ных сто­лов говорят о столе вообще, понятно, что имеется в виду некая аб­страк­ция, некий обобщенный образ и что реального соот­вет­ствующего этому термину конкретного стола как такового не суще­ствует. Но когда речь в по­добном же плане заходит о потреб­но­сти вообще — эта аб­стракция по­чему-то начи­сто не воспринима­ется. Конкретные какие-либо потреб­но­сти — сколько угодно, но потребно­сти вообще — это по­чему-то выше сегодняшнего понимания очень и очень многих. (Нет, читая эти строки, чи­татель с некоторой долей возмущения {«вы что же, совсем уж меня идиотом считаете?![5]» отметит, что это вполне до­ступно его пониманию. Но когда речь заходит о потребно­сти вообще, обобщенной потребно­сти не про­сто как какой-то там аб­стракции, а как основе по­нимания сто­имо­сти — вот здесь разум начи­сто отказывается служить — на­столько тяжел груз традиционных пред­ставлений и интеллектуальных догм.) И это те же самые люди, которые, во всяком случае, номи­нально, в свое время уяснили (или сделали вид?), как это труд в зависимо­сти от нашей (субъ­ек­тивной!) трактовки его результатов может иметь со­вер­шенно разную каче­ственную определенность (имеется в виду, ко­нечно же, марксов аб­страктный и конкретный труд).

Особо следует упомянуть о логических натяжках и подтасовках, на которых построена господствующая и по сей день трудовая теория стоимости.

После К. Маркса ее сторонники отмахиваются от указаний на них ссылками на диалектику и «диалектическую логику», позволяющую, в частности, перешагнуть через требования закона тождества традиционной логики (как это имеет место, например, в только что упомянутой трактовке труда).

Однако для того, чтобы в процессе рассмотрения какого-либо вопроса можно было отойти (даже диалектически) от логической определенности предмета (как говорят специалисты-логики, от А к не-А), необходимо указать процесс либо механизм, в результате которого происходит превращение А в не-А, или критерий, позволяющий перейти к рассмотрению его в иной качественной определенности. Например, если мы рассматриваем стол как таковой, то для того, чтобы рассматривать его уже не как стол, а что-нибудь иное (скажем, кучу дров), необходимо указать тот процесс, в результате которого стол переходит в новое качество, переставая быть столом (скажем, износ или слишком уж значительные повреждения), или критерий, позволяющий рассматривать его в новой качественной определенности (например, крайняя нужда в топливе, вынуждающая к сжиганию буквально всего, что способно гореть). Без этого все ссылки на диалектику и «диалектическую логику» являются не более чем увертками, прикрывающими протаскивание заведомо несостоятельных тезисов и положений.

Скажем, диалектическое определение прямой как дуги бесконечного радиуса вполне адекватно — ведь в нем указан критерий перехода от кривой к ее противоположности — прямой. В соответствии с ним до тех пор, пока конкретная линия рассматривается в качестве дуги какого-либо определенного радиуса, она рассматривается именно как дуга (разновидность кривой). Для того же, чтобы перейти к ее рассмотрению как прямой, необходимо указать тот ориентир, который позволяет осуществить такой переход — в данном случае это бесконечность радиуса рассматриваемой дуги. Если отрезок дуги достаточно мал по сравнению с ее радиусом, мы в определенных отношениях можем пренебречь разницей в ее длине по сравнению с хордой и считать ее радиус бесконечным, а ее — отрезком прямой. Но до тех пор, пока такой переход не оговорен, мы не можем отойти от качественной определенности данного предмета с переходом к какой-либо иной качественной его определенности без того чтобы не впасть в логическую ошибку (типа «2 • 2 = 3, 5, 6, 7» или «сколько вам нужно»). А именно это требование сплошь и рядом нарушается авторами и сторонниками трудовой теории стоимости.

Скажем, если нам говорят, что стол, порубленный на ку­ски, пре­вратился в кучу дров (или тот же стол ввиду крайней необходимо­сти надо порубить на ку­ски и бросить в топку в каче­стве тех же дров), нам возразить нечего. Или когда мы слышим, что дуга в случае, если ее радиус равен бе­сконечно­сти, пред­ставляет из себя отрезок прямой, нам также нечего возра­зить. Однако, когда нам говорят, что в результате расслоения мелкой буржуазии на соб­ственно буржуазию («капиталистов») и пролетариат соб­ст­венность тру­женика, т.е. соб­ственность, основанная на труде самого соб­ствен­ника, обращается в свою противоположность — соб­ственность нетруже­ника, соб­ственность, так сказать, «чи­сто­го» соб­ственника, и с помощью «па­ры фокусниче­ских фраз» (Ф. Эн­гельс. Анти-Дюринг, с. 39) пытаются за­ста­вить в это пове­рить (и при этом ничего вразумительного не могут ска­зать, что такое соб­ственность вообще) — это, про­стите, жульни­че­ство[6] (и, как говорится, дай бог чтобы неосознанное) или, если угодно, со­физм. Ведь разделение того, что, со­ставляя един­ство, пред­ставля­лось причинно связанным друг с другом, прямо указывает на отсут­ствие та­кой связи. Например, пропу­стив продукт сгорания — дым — через печь, мы отделяем его тепло от самих его носителей — газообразных продуктов горения. Ясно, что друг с другом они причинно не связаны, а каж­дый связан с чем-то третьим — в данном случае с процессом горения. И отделить процесс горения от процессов образования его про­дуктов и тепла невозможно. Попытка разрыва причинно-след­ственных связей закономерно обречена на неудачу: либо оба процесса или явления будут продолжать суще­ствовать, либо они оба прекратятся или ис­чезнут.

Так и здесь: реально произошедшее в результате исторического развития общества отделение собственности от труда с несомненностью указывает на отсутствие причинной связи между ними.

Или когда, ограничив область исследования только товарами (и не уточнив, что же такое товар), нас уверяют, что единственное общее, что присуще им всем — это затраты труда — и именно они составляют основание обмена и обусловливают количественные его соотношения — это тоже не что иное, как жульничество (или — в лучшем случае — просто непонимание существа вопроса).

Логика не препятствует отражению общественным сознанием диалектики реального материального мира во всем его многообразии и динамике. Она всего лишь стоит на страже достоверности наших знаний об этом мире, препятствуя фокусническому переименованию в удобный момент белого в черное и наоборот.

Формально развиваемая в работе концепция близка к концепции Австрийской школы с той принципиальной и существенной разницей, что философской ее основой в отличие от этой последней является строгий и последовательный материализм.

Весьма вероятно, изложение материала не лишено недостатков (а где и когда оно от них совершенно свободно?). Однако, как и в свое время мой главный оппонент К. Маркс, я могу со спокойной совестью сказать, что он является итогом многолетних упорных добросовестных изысканий, иными словами, поиска объективной истины. О том, в какой мере мне это удалось, судить, естественно, читателю.

Dixi…

 Вопрос о принципиальной до­стижимо­сти идеала демократии — власти народа — ари­стократии — вла­сти лучших — до­статочно непрост и заслуживает отдельного детального рассмотрения.

 Любопытно, как «благопри­стойная» Европа изумляется каждому приходу к вла­сти «демократиче­ским» путем откровенно худших, как, например, Муссолини и Гитлер, а в наше время — Ельцин и его камарилья в России или «партия свободы» во главе с Й. Хайде­ром в Ав­стрии. Это свидетель­ствует о непонимании самой сути западной «демо­кратии», при ко­торой к вла­сти закономерно приходят именно худшие. Ведь плутократия — власть богачей (а вся западная «демократия» является именно таковой) — уже сама по себе по определению не является вла­стью лучших. Я уж не говорю о том грубом манипулировании «народ­ным волеизъявлением», которое прочно взято на вооружение во­сточноевропей­скими клептократиче­скими «де­мо­кра­ти­ями», и «каче­ст­ве» тамошних «элит».

 Это примерно то же самое, как если бы закон всемирного тяготения «не знал», что яблоко падает с яблони на землю.

 Нынешним коммуни­стам (да и «прогрессивным социали­стам» — кто теперь помнит эту короткоживущую, с позволения сказать, партию! — тоже) не грех бы взглянуть на себя глазами своих учителей: «… если основатели… и были во многих отношениях революционны, то их ученики всегда образуют реакционные секты. Они крепко держатся старых воззрений своих учителей, невзирая на дальнейшее историче­ское развитие…» (Манифест коммуни­стиче­ской партии, цит. по: К. Маркс и Ф. Эн­гельс. Избранные произведения: В 3-х т., т. I, с. 136.) Увы, они оказались на это совершенно неспособными. И где теперь они?

 Конечно же, нет. Во-первых, книга как-никак адресована далеко не худшим, а человек, дочитавший хотя бы до этого ме­ста, надо полагать, относится именно к их числу, во-вторых, как говорил У. С. Моэм, «не следует считать публику бо́льш им идиотом, чем она есть в дей­ствительно­сти».

 Один из первых моих читателей, солидный профессор, заметил: «Ну зачем же вы так Энгельса-то обижаете?» Я с ним согласен — у Ф. Энгельса это добросове­стное заблуждение, но у его последователей, через полторы сотни лет после Энгельса под видом истины в последней ин­станции продолжающих навязывать самой жизнью опровергнутое и отвергнутое положение, это уже далеко не то добросове­стное заблуждение, каковым оно было у Ф. Эн­гельса.