Светлана Королева
Россия — Брянск
Всем доброго времени суток! Я — Королева Светлана, по профессии — учитель музыки, а в душе — поэтесса, писательница, певица и вечно молодая 17-летняя девчонка!
Творчеством увлеклась очень рано — в возрасте 8-ми лет, когда уловила красоту рифмы, случайно слетевшую с моих младых уст.
В школе писала отменные сочинения, часто настолько приукрашивая сюжет, что учителю русского языка и литературы становилось не по себе.
Чуть позже — годам к 15 — я начала не то чтобы писать стихи, я начала выстреливать рифмами, порой уносясь в мир воображения на долгие часы. Следом за рифмоплётством увлеклась прозой. Затем на какое-то время отвлеклась от творчества, занялась вплотную учёбой. Но, как говорится, от себя не убежишь.
Совсем недавно выпустила свой сборник рассказов и стихов под названием «И мне это нравится».
На сегодняшний день я — главный редактор электронного литературного журнала «Луч Светы», на страницах которого мы знакомим читателей с новыми талантливыми авторами и открываем их внутренний мир, что очень часто остается скрыто за произведениями, как за занавесом театра-жизни.
Также постоянно собираем со знакомыми авторами совместные книги, общее название которых «Девять жизней».
И вот — перед вами малая часть, подаренная мне вдохновением. Наслаждайтесь!
***
Голова — дирижёр, ну а сердце — оркестр.
Без эмоций-чувств холодильник-разума-слов не находит места,
Отмеряя ритм сердечный барабанами усреднёнными тра-та-та.
Вроде мелодия до удушья знакомая, но совершенно не та.
Из угла в угол дирижирует аргументами-палочками возле пустой оркестровой ямы.
Перед ней торжественно-чинно в шеренги-будней построились господа и дамы,
Налево-направо-вниз — и в стороны раздавая приказы — быть холодом,
А состав музыкальный навеки-отныне-всегда морить чёрно-белым голодом.
За кулисами в это время оркестр играет-чуть слышно симфонию-полудрожи,
Нотой каждой сея ужас-будущих-битых-надежд и тоску-подневолья множа.
Партий-перебинтованных временем не переписывая-пластинкой старой
Штопая чувств-заранее запрещённых ещё не тянущие раны.
Голова — дирижёр, ну а сердце — оркестр.
В каждом самом маленьком человеке для жизни-концерта отыщется непременно место!
Стоит только послушать ум-заботой-пылающий и подружить его с волнами-девятибалльного-сердца,
Запылает костёр-мира-собственного, от которого всем на свете захочется греться!
***
Я расскажу тебе что-нибудь. Ну а что — абсолютно неважно…
В перерывах поцелуев-между тридцатисекундном тайм-ауте.
Эти люди-смазанные фонарями-полуслепыми в мире-аккаунте
Бродят в своих стандартах, ища неизвестность-себя. И каждый
Мечтает хотя бы немного своеволия, да свободных антиправил,
Косятся: мол, глядите, им мир по пятки, сидят — наплевав на писанные нормативы,
Друг в друге глазами. Искрятся нежностью страстной, да непривычном для улиц-встревоженных позитивом.
За спинами, наглые, разноцветные крылья свои расправили!
А между делом вершится вечер-довольный, как кот, попавший в сметану усами,
Проглотит ночь две фигуры, за руки — скреплённые и навек красной нитью сшитые.
Молчание — золото. Разговоры — песни, душой переполненные и покрытые.
Дорога — из пыли в россыпь цветов-лепестков — влюблёнными их шагами.
***
Люблю это золото Луны, подмигивающей меж деревьев моего маленького леса,
С меня-вечерней-переходящей в ночь с лёгкостью упадёт завеса,
Оставив сиять истинами лицо, улыбками звёздно-лиричного неба растворяясь всецело,
А мне бы в жизнь твою — до меня — чёрно-белую шагнуть навсегда уверено-смелой.
И самолётами-душами подальше от бренности, но поближе друг к другу.
Люблю тишину, в которой даже мысли бродят на цыпочках, не желая рушить блаженство соединения.
С тебя-уставшего падают воспоминания, бриллиантами звонко в сердце, ища в нем ночлег-спасение.
Крылечко. И дрожь от холода, остро режущего. Как жаль, что руки твои сейчас не на месте.
Как жаль, что поцелуи так далеки по расстоянию, хоть ощущениями-чувствами мы — песня.
Куплетами и запевами трелью-дыхания где-то на уровне шеи прогоняем до нас-привычную вьюгу.
Люблю. Даже добавлять ничего не хочется. Глухая по-бетховенски ночь творит гениальные чудеса,
Кромсая в газетные клочья ненужное, вступетолченое. И поднимая по ветру любви-паруса.
А нам бы! Нам бы! Сбыться вновь. С четверга на пятницу. Опережая события,
Не обращая внимания на внимание слишком внимательного и пустого зрителя.
Хватать воздух искр, крепко-нежно прижавшись. Вдыхать. Наслаждаться, не загоняя время в угол.
***
Мчись.
Вставай, иди на кухню-видавшую виды. Жизнь твори.
Ставь кофе. Пускай бурлит в старинной турке вода,
А с ней закипают мысли.
Над домом дымкой-стеклом-паром вопросы повисли,
Которых ни за что, никогда не сожрут года,
Которых ждут. И с лёгкостью выпустят вместе с ответами, чуть коснёшься лет через сто сырой земли.
Мчись.
Небо изменчиво. Небо ждёт твоих комплиментов,
Касаясь души звёздами-елесмотрящими.
Выуживая из тебя — тебя. По маааленькой дозе, для привыкания.
Давай загадывай. Если намерен, то мир прольётся и сбудет желания.
И перевернёшь с нормы на странности пылкое настоящее,
Стирая из старых привычек-блокнота-вежливости тянущих вниз абонементов.
Мчись.
Да-да. Именно для тебя это скороспелое сообщение.
Сумки бежишь собирать? ни к чему!
По Парижу-себя без разницы в чем ходить, если что — подсобят крылья.
Представляешь! Угломочерченные страхи исчезнут. И станет былью
Мечты-дети. Внутри сжигая слабого сатану.
И, наконец, в самом важном ребенке-Боге-себе найдя спасение!
Мчись!
***
На лавочке набережной, под камерой, Рио-де-жанейро во всю таяло с нами,
Пары-мимобродящие вскользь и туманно немного лыбились,
Пряди волос моих, укрощенных руками любимыми, выбились.
Стружка кокоса с мороженым обжигала. И веяло сладкими снами.
Дорога бежала под поцелуи ежесекундные-нетерпеливые, словно целованные наперёд,
Улицы будто кивали головами-фонарями добродушно и одобрительно,
Стал ты ярко-осознанно-крышесносящим будней-спасителем,
Сердце — страдало бешенством стука. А сердце твоё не врёт.
Время упрямо снова упрямилось и бежало-летело часами-сапсанами,
Так захотелось сломать стрелки, порвать правила поведения приличных дам на куски.
Увы, давно за полночь. И Золушке милой дано погибать от тоски
И молча кричать, провожая такси-карету, разъединившую общее государство-любви двумя нейтралитетами-странами.
***
Если подумать — каждый из нас в секте кивающих собачек…
Таких помните? Ни одну машину они заклеймили,
Захватив вместе с покорной автоматикой бОльшую половину мира,
Приняв на грудь пути личного строгий обет «безбрачий».
Если подумать — каждый из нас танцует жаром-желаний частенько про себя:
Молча, наружулживо, отбивая размеренный неподходящий ритм чечёткой,
По рукам-слишком-легких-побед — стигая мнимосовестью-плёткой,
Заливая лужами-мнений-чуждых собственные моря.
Если подумать — каждый торчит многоразово в коридоре, не смея пройти по полу чистому,
А в конце коридора, как известно, льётся искренний-стопроцентный свет,
Но решиться на что-то резкое-от плеча мешают споры голосов пришитых, деля на вечные «да» и «нет»,
Оставаясь парковкой временной, переходящей в режим-автопилота мечтаний-сахарной ваты-аморфно-мысленно.
Если подумать — каждый внизу пялится, озираясь по сторонам, пытаясь поймать своё,
В двух шагах колесо обозрения предоставляет увидеть наиболее полно-ясную мира картину,
Остаётся лишь только потереть лампу, верить, делать и встречать с распростертыми исполнителя-Джина,
Который отбросит перепитии-санкции-напрасноналоженные-тряпьё.
Если подумать… Почувствовать… Задышать жизнью, то станет совсем просто прыгнуть в последний вагон,
Оставляя чемоданы-штампы-тянущего навсегда на перроне-прошлого.
Если внутрь смотреть своими глазами-души, то можно нащупать потрясающе-невозможное,
Разорвать одежд-правила, принципов-клочья-газет-однодневок и построить головокружительный моветон.
***
Вечер по-детски обиделся: в сон бросился без пожеланий тёплых и сладких,
Скорчил рожицу и без задних ног устало свернулся клубочком в кроватке.
А мне — обнимать тебя хочется больше всего земного и больше всего наивысшего.
Мысли сгрудились. И толкаясь, каждая образ любимый лелеет, в сердце печатью отмеченный.
Кажется, что одна секунда рядом неприметно для всех растянется вечностью.
А мне — внезапно продрогшей — греться фразами — через все обстоятельства.
Утро ещё в поезде-завтра, в вагоне плацкартном наблюдает за миром-творящем ночью без головы, распуская любовь.
Проводник-ночь с облегчением выдохнет, сядет подле, не предложив постоянному пассажиру чай-из-дурмана-травы-снов.
А мне — одеяло мягкое, нами изнеженное, с тобой поделить, ловя сердцебиений общий ритм.
***
В полчетвертого…
Облизала ночь предрассветным эхом силуэты наши кофеино-неспящие.
Лавочка. Двое. Разговоры стреляют друг в друга, творя самое настоящее НАСТОЯЩЕЕ.
Свет в домах давно устал и погас на самых первых аккордах-тем о Маяковском-Бродском-Блоке-Есенине,
Мы укрылись от мира гармониями собственноручно-творящими, музами и ветрами-новорожденными-осенними.
В полчетвертого…
Вдруг. Внезапно. В глазах друг друга выросли. Не поместились, роняя плоды-любви на колени,
Уповая. В одну сторону говоря, переживая. Хватая от жизни проценты за общее будущее-пени.
Сквозь толпу-мыслящих по шаблону — мыслить своими чувствами и инако,
Отфильтровывая алкогольный привкус со всех углов стремительно-маятникового брака.
В полчетвертого…
Что остаётся? Любить! Парить над головами собственными! спуститься ко дну, чтобы легко оттолкнуться ввысь!
Потрепать за плечи-бархата, говоря полушепотом звёзд: «Родная, проснись!»
Это мир-для влюблённых постелит осенью мягко-ковровый желто — горячий плед.
В полчетвертого перевернёт. опрокинет, заставит принять на гордость-лживую навсегдашный обет.
В полчетвертого…
***
И хорошо, что сентябрь-врагом-разозлился. Небо когтями зверя облачного на полосы.
Чтобы теплее мне-ещё летней было — я распущу по плечам-несмелым волосы,
И мысли отправлю — от меня до тебя.
И обратно.
Невероятно.
Но сердце скрипит-иногда мимо нот-только твоим голосом-по ту сторону.
Что бы не произошло. Странное. Дикое. Мимо сквозящее. Мы с тобой — поровну
Делим кусочки-событий, искренне комментируя
И смакуя.
Соединяет души — каждосекундное Аллилуйя.
Ночь осенняя полуслепа-полумолчалива, душит природу внезапной прохладой.
А я тут. Наблюдаю. Ищу в этом бесконечно-прекрасном потоке наши искрометные взгляды.
И тяну-тяну за хвост минутный времябегущих нас,
Чтобы почувствовать через стены-разгромленных километров общее, наивысше-ценное
Здесь и Сейчас.
***
Рассмотри это, пожалуй, как разнообразия-командировку-вне:
Временно,
Но наслаждаясь этим более,
Чем постоянно. Впредь.
Рассмотри это, пожалуй, как остановку-для себя в безумно-безграничной кутерьме:
Выдохни,
Шагай по картам-интуиции,
Зажигай, если в конце концов от обстоятельств-троп
Не получается гореть.
Рассмотри это, пожалуй, как игру,
В которой правила просты, но их придумал кто-то и забыл:
Новые! Строчи! Перепиши!
От руки! На чистовик, не взирая на помарки-перечеркнутости.
И попробуй не ходить кругами возле
Рухнувших, осыпанных цветами-прошлого могил.
Камни-сердца-недоговорённости — договори! Если не услышали-
С миром и добром — прости!
Рассмотри! Вникай! Ни в коем случае Не исправляй в чужом глазу и действий-щепки!
Это их! Чемодан идущего с тобою рядом — неподъёмен,
Хоть и кажется со стороны — попутным ветром.
Не смотри по обе стороны творящих лиц — только внутрь себя,
Ни к чему налево и направо
Раздавать советов-тривиальных-оголтелые отметки.
Рассмотри это, пожалуй, как прогулку в тёмном и заросшем парке с фонарем,
Одним-единственным, тянущим к свету.
***
Если летишь с горы — в пропасть-яму-жизни, подожди — не дави на тормоз,
Наслаждайся полётом, крепко вцепившись в штурвал-корабля-тебя
Ведь, возможно, там-внизу-ждёт желаний-собственноручный-космос,
Ведь, возможно, там-расцветающий май в середине ошалелого октября.
Не пускайся в адский паники-пляс, по инерции глупо кружась тревогами,
Не всегда тропинка для сердца пряма, усыпана гравием и покошена.
Ведь для счастья придуманы повороты, туманы, линии судеб, усыпанные дорогами
И весенние люди зимой, на первый взгляд как будто непрошенные.
Падаешь? Красота! Кругом свобода и своеволие! Для тебя этот вихрь разноцветом закружен:
Кто из ямы вытащил сам себя — впредь только в гору карабкается упрямо,
Не взирая на смех-тоски и ошмётки грязи-зависти от полувысохших луж,
Тот теперь в главной роли головокружительного кино, идущего без рекламы.
***
А я вижу намного больше, чем мне показывают.
Делю реальность на мелочи-важные. Самые главные фразы
Неба-ветра-деревьев-шума поставлю в себя печатью,
Ловлю ритм-мира этого, не ограничат мой сон кроватью.
Я здесь и везде. Одновременно. Ногами пол упираю, но летаю без контроля-ума.
Заволокло. Задело. Теперь не могу иначе. Чаша-любви-вдохновения доверху мной полна.
Потоков-голоса-бесконечно. Сижу, бегу, брожу и перевариваю,
Пишу для себя пером-из синей птицы, опровергая банальность сотнями рук-сделанного сценария.
А я вижу намного больше. Поверх крыш. Сквозь тела-бродячих-фонарных улиц-скошенных.
Я вижу через. Когда хорошо. И когда слишком. Бывает и чересчур плоше.
Глаза расскажут. А если мечутся из стороны в сторону, не пресекая совестью,
Я отойду. Оторву от себя что-то пригожее. Отдам главу-доброты для финала их малоприятной повести.
Кофе и зрелищ
Шёл я по улицам-любопытным,
Которым ревел в душу.
Молча-сгорбленно-полушутя как будто и спотыкаясь,
Нет. Не пьяный. А просто-наверно себедочертаненужный.
Нет. Не голодоморный, не сытый. При этом идущий по краю.
Шёл заметно. Дышал вполкрика. Волок за собой мысли-гранитные,
Переворачивал дни доипосле, картину мазками-пальцами красил.
Да. Для брошенных фраз-костей твоих не найдутся больше орбиты.
Да. Для страсти-любви-моей не найдётся больше изысканных масел.
Шёл мимо лиц-парами-вытанцовывающих свой мир-добезумства,
Полька, вальс, канкан, этюд или танго… Всё зависело лишь от обстоятельств,
Мне до музы остался шаг и непостижимая сила искусства
Завуалирует черными нитями-обещаний волну камне-предательств.
Шёл. И вижу: кафешка сияет. А в кафешке люди-приглядные.
Думаю, дай зайду. Щёлкну пальцами. И вуаля. Появится до моих желаний знаток.
Решено. Захожу. Все такие субботне-нарядные,
Аж пересохло во рту. Ну а в груди чайник-тревог переполнился, вылив за шиворот кипяток.
Вот он. Блестящий — выглаженный. Смотрит усталым взглядом улыбкотронутого официанта.
«Что вам? Изволите? Сударь?» Ну и комедия, словно я где-то совсем не в себе.
Что мне? Давайте вина — пару хлёстких фраз Зигмунда Фрейда. А на закусь — милого Канта,
Так мне приспичило. Но данный ответ нашёл своё место в полке-темно-выношенной тишине.
И, окинув взглядом балы-девятибалльные, фуршеты.
Звонко ругаясь матом, опять же, пардон, про себя-оставив туман-морфий.
Я, ну практически-самую малость, ощутил себя центром этой жалкой-выкидышной планеты
И пробасил: «Мне, дорогой, принести самых невероятно-адских зрелищ. И, может быть, кофе».
Ждать приходилось тяжко. Всех провожать глазами полуслепого-полубезумного волка,
Стричь кончики-воспоминаний. На полнолуние. Боже, какая удача! Чуть не вырвало. Не исковеркало.
Вот! Наконец! Официант тащит кофе в позолоченной чашечке. Очень долго.
Ну, а вместо зрелищ. А вместо невыносимых зрелищ. Вместо них он тащит зеркало.
***
А давай помолчим. Хотя бы денёчка три. А может неделю всю.
Посмотрим, как выдержим мы, стараясь
не выкрикнуть в пустоту
Полуглухое, полурастрепленное «люблю»!
А давай помолчим. Ведь в тишине — так отчётливо слышно самих себя,
Ломая надуманности-тумана-напыщенного
И скользкого-прикосновения-безобязательств сладкого ноября.
А давай помолчим. Хотелось бы рвать горизонт где-то возле моря,
Мечтать, бродить пятками по песку-прошлого,
Втаптывать, втаптывать, втаптывать
До состояния исхудалого нерва и
Оглушительно-невозможного.
А давай помолчим. Хотя мне безумно и без ума хочется только тебя слушать,
И говорить-говорить-говорить,
Пряча в смех-рассказы-красОты слов эту безумства-нить, расстояние городов и поделённую напополам
Душу.
***
Птиц не слышно уже почти, клювы да чемоданы сложили на юг. Юг. Юг.
Ну а ты. Сложился в чемодан-осенних-надежд. Друг. Друг. Друг.
Лес полудремлет. Готов отдаться в лапы-скорбящего октября. Зря. Зря. Зря.
Ну а мне. Ну а мне не хватает. Родного плеча. И тебя. Тебя. Тебя.
Пересплю со сложенным на потом фиолетовым летом. И не скажу об этом. Этом. Этом.
Перемолю. Перерисую свою собственную зарю. Светом. Светом. Светом.
Птицы замерли. Лес притих. Лето в засаде. В аде. В аде. В аде
Бродит мой полусломанный стих. Не подчиняясь правде. Правде. Правде.
***
Когда вся жизнь у тебя в контексте,
Когда рамки для мнения-фото-поступков ограничены-обезличены,
И потеряли вес на рынке-эмоций чувств-душевных величественные чины,
А каждый день — словно зарплата чёрная, рукою судьбы протянутая в конверте.
Когда отказался от неба, довольствуясь вроде бы твёрдой походкой,
Когда вместо гор цветуще-заснеженных — маленький огородик, тонущий в болоте,
И что-то счастливое мимолетно находишь в очередном-вольно-свободном смешке-идиоте…
Безумно-крутясь-топчась на месте одном в дырявой резиновой лодке.
Когда между делом ловишь легкий-по крошкам-кислородным воздух,
Ночные секунды пробуешь-цедишь, словно неземное лакомство-блюд,
Тогда в тебе все звёзды-глазастые хором-божественным ангельски-нежно поют,
Тогда-тогда… Но тогда уже слишком бывает поздно.
***
Меня пишут стихи. Строчка за строчку. Рифма за рифму. Мстят.
Мне бы глазами-Софии-мудрой
Оглянуться в себя-назад.
Да Богиня-покровительница всех искусств метрономом-вдох.
И коктейль-острот-этих-тонких смыслов резковат, но не так уж плох.
Меня пишут стихи. Я перо-разноцветного-настоящего им вручила,
И поэтому бьется-рвётся от каждого-вдохновителя трепетом жила.
Где угодно — забитое людом такси. Или тихий-до грома лес,
Я поймаю. Поймают меня стихи, отправляя в страну чудес.
Меня пишут стихи, наплевав на гнёт от чужих-перекрученных глаз.
Чуждо им прерывать ослепительно-кардиограммный души-рассказ.
Меня пишут. А я всегда. С новой строки. Свежий лист.
Меня пишут стихи. Не дают укатиться кубарем-камнем вниз.
***
Девочка, милая! У тебя на руках два билета в жизнь.
Кружится в танце-слов хрупко-сшитое полотно надежды-вечера,
Буйных молний-снов ошарашит. Ни капельки человечьего
Не оставит тебе-душе. Ну, а ты уж там — всеми канатами-нервами крепко держись!
Девочка, милая! У тебя рядом в зале зрительном занято место,
Но никто не сидит на нем, хоть звонок уже дали третий — скоро сцена завертится лицами.
А ты с клокотанием-сердца мелом-судеб-проворных рисуешь околонесмываемые границы,
И стараешься врать. Прямо вглубь. Прямо через препятствие «честно».
Девочка, милая! А внутри — шкаф-вещей-фраз поделён в аккурат — надвое,
И болтаются вешалки полупустыми-будущих дней-одежд,
А пока… Разрисуют радугу-настроение исключительно цветом беж.
Только ты — для себя. Девочка. Только небо твоё — оглушительно-звездопадное.
***
Дайте, please, несвободным свободу!
Побегут в столовую-желаний, разинув рты,
Освободив заранее-впрок до грехов голодные животы,
И раскинув-распяв гордость — испражнять новый свет где угодно.
Дайте, please, полкило надежд на каждого-мёртвоорущего,
У него в карманах — залатанная тоска, да криков на целый город.
Пусть подключит к столбам-электроэнергии свой нервнотекущий провод
И воротит в себе мысль-гранит, рассыпая в злато-песка.
Дайте, please, борцу упрямому — тыщу воинов и преград на одного,
Ему скучно в доспехах сидеть в углу маленькой кухни 3*4.
Ох, как хочется изливать свою кровь великую за весь мир и во всем мире,
А потом наслаждаясь снимать на фронтальную камеру околоплодное-сети-кино.
Дайте, please, по вере каждому. Но только тому, кто истинно.
Кто не бежит за очередным стаканом вина-пошлости в дверь соседнюю,
Кто не туманит мозг юным-смелым-вылупившим только-только своё мнение.
Дайте по вере каждому, кто эту веру через чужие поверья выстоит.
***
Стихи. Кофе. Ты. Зависимости у меня три.
Три крючка-кукловода, цепляющих изнутри нитками чувств.
Кот мурлычет. И его «тр-тр» муссом в сердце моё — густо,
Мысли-снов-прошедшей ночи кричат оглушительно: «Плиии!»
Тихо-нежно новый день принесет тревожный прах в ладонях,
Обожжет поцелуем солнца, поджарит с двух сторон душу до румянца.
Знаешь, мне не нужно рифм-бардовых-от ран и стихотворного глянца.
Нужен ты. Открытый. Искренний. Не запутанный в собственных мнимых-паролях.
Три зависимости: ты, кофе, стихи.
Разбудите в любое время: я знаю, чего хочу! О чем думаю,
С головы на ноги. И обратно. Переверну. Выкину. Снова затолкаю душу юную.
Если мы — не такие, как все. Это вовсе не значит, что мы плохи.
***
Небо. Панцирем черепашьим падает мне на плечи лёгкие.
Воздух чуть осенним вдохом заполняет простор-лёгкие.
Лето не мёртвое вовсе — во мне ещё дышит-густым августом жадным
Вперемешку с бисером-мыслей от посиделок с ночной прохладой.
Кто я? Со стороны смотрю — вроде все также привычно-не ново.
С головы до пят — узнаю. И каждое отсебятину чувствую слово.
Кто ты? Тоже всем сердцем знаю — рядом, близкий, сыпятся искры.
Перетекают мысли твои и мои в самый исток горной реки-чистой.
Здравствуй, Муза! Спасибо, милая. Мне без тебя — как без жизни Вселенная,
Если двери открыты мои, то ты не стесняйся, иди первая.
Если в душе «закрыто» — смело клинок-рифм доставай из ножен,
Каждый шаг-стихов без тебя уныл, тосклив и невозможен.
А небо изменчиво. Ну и что. Сейчас оно звёзды выплюнуло — горошины.
Все мы внутри добродетели. Все до скрежета дел-от руки хорошие.
Всем нам только хочется — верить в себя, в людей и в чудо-блестящее.
И только поэтому нам остаётся волком выть на Луну-настоящее.
Другу — Верочке
Всё-таки кофе, Верочка —
Аромат ни с чем не сравнить,
Ну и пусть
Седая ночь безликая
Шепчет: «Вредно-вредно».
А в душе моей та же девочка
В косы ленты вплетает нить,
Хоть у этой девочки
Голос часто
Стальной и порывисто-медный.
Все-так кофе, Верочка!
После — гуща земная останется,
Ну а мне, Вер, вера —
На самое чистое
Предсказание.
На крылечко моё — весточка
От вдохновения-звуков тянется.
Напишу о себе,
Напишу о нем-обо всем
Заранее.
Все-таки кофе, Верочка!
Ты же знаешь — волна наших душ бессмертна,
Хоть и в зеркале,
Хоть и мысленно
Между границами стертыми.
Дуновение леса отметочка-
Ну конечно — слова твои с ветром
Вместе с самыми тёплыми
Очень родными объятиями
Распростертыми.
***
Мы все замылены:
Глазом,
Телом,
Душой.
Не видим границ, но, в свою очередь, не нарушаем.
Мы знаем место, где находимся: между адом и раем.
Вроде выиграли,
Только
Какой ценой?
Мы все заштопаны:
Изнутри
Прочными
Прутьями из металла.
Ведём своё собственное заключённое сердце, казалось бы, к свету.
А свет — в тебе. Ослепительней лампы-души нету,
Ведь там — за шторами
Тебе-Вселенной покажется непростительно мало.
Мы все наиграны:
Недоиграны для себя,
Но переиграны
Для других.
Оркестр стих. Только медный бухтит геликон-совести.
Мы чтим этот четкий бесповоротно-упрямый сюжет повести,
Клеймя наивными
Всех, кто когда-то
Вспомнил своих.
Мы все лимоновыжаты,
Волочим головы,
Нехотя открывая
Рты для ответов,
При этом туманно-поняты нами вопросов суть и смысл,
Жевали-жевали, а потом положили кашей-конвейерной чуждую мысль.
А мы и рады:
К чему переписывать
Столь знакомые
Указательные портреты?
***
Одна соломинка держится цепко за другую
Несмело против ветра-судьбы шумит
Еле-еле.
А в сердце-каменном нынче празднуют новоселье,
Отбросив ежесекундные напоминания «тоскую».
Притворство. Ледяные наигранности. Театр.
Здесь всё в софитах-ослепляющих истин — алмазы,
И на потом, на как-нибудь-плеч переложены самые нежные фразы.
Сотрёт единство-невероятного притяжения гордость — экватор.
К чему всё это? Для чистой совести?
Бред!
Для социальных-высоковольтных мнений и поощрений?
Или для собственного коматозно-унылого состояния от штормового предупреждения,
Которое автопилотом-набитых-до горла дней превращает в фарш-тоскливых-котлет.
Одна соломинка ещё как-то держится за другую. Упрямо-дышаще!
Напоминает. Точит когти о душу-сновахлынувшую любовью,
Осталось только посыпать ещё живые раны морской солью,
Попасть под ливень-слов, не кутаясь в безразличий плаще…
***
Все-таки странно это: слушаешь песню любую, а она вдруг про тебя,
Тянешь слова, размазывая по сердцу-эмоций-прошлых
И отпечатки пальцев-рифм примеряешь — подходит!
Нотами-замираешь, мелодию исхудалую от прослушивания крутя,
Даже хочется крикнуть: «Люди! Как невыносимо пошло!
Понимать, что в нас одно и тоже вино бродит и бродит!»
А казалось, что разные — невероятно-особенные именно мы!
Это наша история хваткой железо-бетонной порвёт мир-полудрёма!
Это нашими чувствами зажигаются каждую ночь устало-сонные звёзды!
А в итоге: весна все равно наступает после общей равнодушно-холодной зимы,
И не только с родных спелых губ-августа ниспадает жаром истома,
И отнюдь — не одни мы-после разрыва-душ единых — плачем и мёрзнем.
А на самом деле ведь стало легче, честно-честно!
Осознать, что у каждого пачка копий-маятников в кармане,
И уж если другой выдержал, то и ты справишься, неотступно!
И если иной нашёл — оторвал-отплакал своё солнце-место,
Свою роль-тропинку к большой дороге на реальности-телеэкране,
Тогда и ты будь добр! Лови-хватай этот южный ветер попутный!
***
У меня есть маленькая зарисовочка на тему Бога.
Пишу под утро, время 4:45, устало-полуневставши,
Завтрак какой-то
Обычный. Неприглядный вид
Из зеркала пялит зрачки,
Со стороны — все так банально и так убого,
Победа кажется недоступной. И раскрываю карты-непроигравшие,
Плевав на знаки чьей-то мимоплывущей судьбы маячки.
Так вот. Зарисовка эта наружу вынырнула. Как всегда в любимое моё время,
Окутав пылью тайн, гремя костями-загадок,
Я там размышляю о сущности полубезумного звездопада-суток.
И что выясняется? Перво-наперво наша жизнь — это вовсе, отнюдь не бремя,
Совсем не череда хлыстов крепких и на колени-пьянящих шоколадок,
А дело в том, что мы — сон Бога, скользящие где-то между, рвущие на себя малюсенький промежуток.
Мы спим. Нам тоже Бог снится. А он вертится-крутится.
Откроет на миг глаза — ну а нам прилетает осознанности кусочек,
Благодаря которой мы и живём этим днём.
Затем Бог зевнёт, на бочок уляжется,
И вот расписаны роли устрицы,
И кукловодят-играют телами между собой вселенные, ставя очередные многоточия,
Девизы их: «завтра», «как-нибудь», «может быть». Их мы пластинкой поём.
***
А что для души жизнь? Это один день ровно!
С утра глаза откроет разума, да выберет новый наряд-тело,
Сумбурно, мешкаясь, через голову, оголтело
Сгорит до ночи, развеет пепел, ну а потом в знакомое завтра снова.
Душа молода в любом из зеркал. Проверено.
Ей хочется песен-луны над твоими крышами,
Ей тесно в одежде-живой, ей надо бы шире и выше,
Ей мало-отчаянно мало отмерянного суетливого времени.
А ты посмотри-посмотри в себя, отбрось эти линзы — общества.
Чувствуешь что-то? И впрямь клокочет-воет-изрыгает наружу,
Беснуется, выворачивает вне и за, ведь этому существу земное вовсе не нужно,
Ей за пределы материй-минут-звёзд неимоверно и страстно хочется.
Другу
Хочешь, я приду к тебе, как друг к другу?
К черту эти стандарты и мнимые клише!
Женщина мужчине — может стать подругой,
Если тянется душа к другой душе.
Хочешь, забегу возле дома в кондитерскую?
Возьму охапку эндорфинного волшебства-шоколада?
Разместим тела в спальне родительской.
Помолчим о своём, если так будет надо.
Хочешь, вытрепим нервы соседу вредному?
Будем громко песни Васильева декламировать!
Пусть вокруг все называют это бредом,
Ни к чему других своим мнением насиловать.
Хочешь, дождь прогоним и включим личную Турцию?
Установим температуру на плюс тридцать пять.
И зажжем костёр, бросая в него жизни инструкцию.
Чтобы хоть как-то тупую и нервную боль унять.
Хочешь, положись на меня и лей доверие,
Превращусь я в слух, растворяясь в словах твоих.
Мы отбросим в сторону всё, что связала материя.
Есть лишь только миг, объединивший нас двоих.
***
Очередная порция рифм-шагающих из меня набатом про (как вы догадливы), именно — любовь!
Это штука такая многогранная и многоликая, что на неё всегда, уверена, найдутся внутри километры слов.
На личном примере, по, так сказать, эмпирическому знанию, скажу
Люди! Не летайте среди облаков навязчивых, по которым я голыми пятками-настоящего брожу-брожу.
Любовь — не швыряет из стороны в сторону. Не жаждет крови и слёз.
Любовь — не играет на сцене актёрами, забыв про прочность доверия. И всерьёз
Ей надо. А не пинать словами сладкими, футболя приманки под дых,
Любовь — безобидная гавань, соединившая честностью-верностью фраз и действий душевно-земных.
Рассыпалось. Растопталось. Осталось лишь растворить эти глупости в чашке утра-чая,
И быть открытой
