Читать бесплатно онлайн книгу  Доула. Часть III. Исполнение

автор Андриана Юдина

Оглавление

Глава 1. Желание на Рождество

Мое детство прошло в кровати. На Новый год я всегда болела, начиная числа с 19—20, с высоченной температурой, с бредом и галлюцинациями. Скорая помощь привозила кислородный баллон, через пропитанную спиртом марлю я дышала, постепенно засыпая. К 31 декабря я уже могла ходить по квартире, с температурой, но мне нельзя было ни кислого, ни солёного, ни холодного, ни сладкого, на все у меня была аллергия, часто был отёк Квинке. В результате, моим блюдом на Новый год был куриный бульон или овощное рагу. Но это все не имело значения, самой главной была ёлка, московские куранты и Голубой огонёк. Но это было поздним вечером. А утром, проснувшись, сквозь прикрытые веки я видела, как мама быстро крестится и разговаривает шепотом с иконами, которые принесла прабабушка, мамина бабушка Оля, Ольга Автономовна. Ей было столько же лет, какой был год, это было очень удобно — если год 1977, значит, прабабушке 77 лет.

Икон было три, на одной была женщина с младенцем, на второй красивый старик с высокой шапкой на голове, а третья была почти чёрная, треснутая в нескольких местах, но именно её мама иногда прикладывала ко лбу. Я боялась таких моментов, потому что мама становилась незнакомая, её улыбающееся обычно лицо выглядело испуганным и горестным, отрешенным, и у меня было ощущение, что она спит, и она быстро что-то шептала.

В тот Новый год у меня несколько дней стояла температура, и она не снижалась ни от меда, ни от анальгина с аспирином. Было не праздников. Каждый день надеялись, что станет лучше — но становилось хуже. В один из таких дней вечером поднялась температура 41. Я видела, что градусник почти кончился (цифры я все знала от сестры, я вместе с ней выучила азбуку, когда мне было четыре года), и сказала: «Ну вот, в следующий раз будет уже 42! И градусник кончится!»

Мама закричала, словно я сказала что-то очень глупое, чтобы я замолчала, затем заплакала, вызвала скорую по телефону, села рядом со мной и стала что-то шептать. Лицо её превратилось в плач. Слезы текли по щекам, глаз совсем не было видно, а скривившиеся губы что-то беззвучно пытались выговорить. Мне было ужасно её жалко, я подумала, что если я вдруг умру, то она точно умрет от горя, и я сказала:

— Я же дышу, вот, послушай, значит, я живая!

Мама снова заплакала, и украдкой меня перекрестила, чтобы папа не видел. А я стала громко вдыхать и выдыхать, чтобы мама видела, что я дышу.

Скорая приехала, сделала мне несколько уколов, а я продолжала делать громкие вдохи и выдохи, чтобы мама не сомневалась. Врачи скорой велели маме положить на меня холодные мокрые полотенца, но они очень быстро нагревались. Я продолжала старательно дышать, и ничего больше не могла думать: вдох, задержка, чтобы мама увидела, как поднимается мой живот, потом выдох… Наконец, я устала, и стала вся мокрая, врачи поставили мне под мышку Градусник, он показал 38,5.

— Слава Богу! — вскрикнула мама. Врачи собрали свои чемоданчики и ушли, но велели не закрывать окно. Морозный воздух свободно наполнял комнату, мама ежилась от холода, кутаясь в длинную старую кофту, но не закрывала окно.

— А кто это, Бог? — спросила я, когда скорая уехала.

— Это тот, кто может исполнить любую просьбу, — всхлипывая, ответила мама.

— Любую? А тогда, почему никто не просит?

— Потому, что нужно верить. Например, был человек, у которого температура была 42, но он верил, что выздоровеет, и не умер.

— Верить, — задумалась я. И попросила у неизвестного Бога, чтобы я выздоровела, и чтобы мама стала радостная.

Утром я проснулась с нормальной температурой, только руки и ноги были ватные, а язык совсем сухой. А к нам в гости пришла бабушка Валя, мамина мама, и они полдня стояли на коленях перед полкой с тремя иконами, и кланялись все время. А к вечеру, незадолго до прихода папы с работы, все иконы с полки мама спрятала. Это было 7 января.

С тех пор я, когда болела, просила у Бога, чтобы я скорее выздоровела, чтобы мама не плакала… Это было, кажется, мое единственное постоянное желание в детстве: чтобы мама не плакала. Через много лет, во время тяжёлых родов, когда мне было 24 года, 20 декабря я умерла от потери крови. Дышать стало очень легко, и вдруг я поняла, что я и не дышу вообще… Я с недоумением слушала, как анестезиолог говорит хирургу: «Нет реакции на свет!», заглядывая мне в зрачки, держа веко двумя пальцами. В смысле, нет реакции, я же все вижу и слышу? Голоса, лица, и боль в животе… Хотя нет, боли нет, хотя я вижу, что руки хирурга что-то делают во мне… Я закрыла глаза. Но это не имело никакого значения. Я продолжала все видеть, однако помимо обычной реальности, добавилась еще одна, наложенная поверх этой. Много-много разных миров, как медовые соты, и я с ребенком на огромной скорости лечу сквозь них…, по каким-то коридорам-трубам, очень долго и при этом мгновенно… Увидев яркий, как солнце свет, я обратилась к нему: «Иду к Тебе, Господи, прими меня!» И в тот момент мне было жалко только маму, но уже все было понятно, уже нужно было отпустить все…

И вдруг, я полетела обратно. Но одна! А где мой ребенок? Очень холодно, невыносимо холодно, просто мучительно… Я очнулась на носилках.

Потом уже я узнала, что через 20 минут клинической смерти, констатированной бригадой из четырех опытных врачей, я ожила, и врачи развернули носилки, и понесли меня в палату. Лёжа в реанимации, в палате на одного, с диагнозом «заражение крови», я написала маме записку: «Мамочка, мне уже гораздо лучше, я выздоравливаю!»

Вся больница читала эту записку, передавая из рук в руки, и вся больница поверила, что я выздоравливаю. Когда мама вечером пришла навестить меня, с мешком шприцев и капельниц, врач отдала ей эту записку. И в тот же вечер мой градусник показал температуру 36,6.

Потом я узнала, что мама молилась Николаю Чудотворцу все три дня, пока я рожала. Она верила, и я, чудом, выжила…

С тех пор, Он, Бог, стал для меня единственным смыслом, а Библия на несколько лет стала моей единственной книгой. А дальше, выучив Библию наизусть, но все равно не понимания ясно многих смыслов, я догадалась, что нужно искать Учителя во плоти. И начался мой Путь…

***

Когда Олеся рассказала мне, что Александр приехал уже в Питер, но не сказал ей о своём приезде, я подумала, что мы все очень боимся потерять надежду. Боимся этого сильнее, чем потерять что-то конкретное, даже больше, чем потерять отношения. Оба они, Олеся и Александр, боялись ошибиться и сделать что-то неправильно. И шагали навстречу друг другу очень осторожно, как по тонкому льду. И от этого общались почти телепатически, не произнося самых важных слов, и не задавая самых важных для них обоих вопросов. Мечта о семейном праздновании Рождества стала серебряной нитью их отношений, закодированным квестом на подтверждение реальности, с которой они боялись соприкоснуться обожженными сердцами. И я ведь такая же, я тоже боюсь звонить важным для меня людям, и сказать, что я скучаю и мечтаю о встрече. А ведь нам всем очень нужно, чтобы кто-то мечтал о встрече с нами…

Олеся волновалась. Дорогу в квартиру Мирославы она знала, как свои пять пальцев, и шла туда всегда, с первого дня их знакомства, с очень ясным ощущением, что она очень, очень нужна здесь! Но сегодня был не просто день. Сегодня было Рождество, 7 января. Как много раз в своей жизни Олеся представляла, что празднует Рождество в семейном кругу, в обнимку с любимым мужем и счастливыми детьми! Но ни разу не было рядом с ней в Рождество того мужчины, которого она считала своим. Это стало уже каким-то грустным предзнаменованием: Рождество с детьми, а мужчина где-то там, далеко, и после Рождества начинался новый отсчёт Олесиного одиночества. Она прекрасно понимала, что если мужчина в Новый год и Рождество не с ней, то это вряд ли «её» мужчина. Потому что именно эти праздники определяют чувство близости, даже сильнее, чем день рождения.

Дома у Олеси Рождество не праздновали, но, когда отец после развода с матерью отдал Олесю в детский дом, именно Новогодняя, она же Рождественская ëлка, особенно сильно напоминала о том, что бывает другая жизнь. У воспитателей не было времени и сил интересоваться эмоциональным состоянием детей, и тем более брать на себя груз их переживаний. Но с середины декабря до 7 января витал в воздухе ветер Надежды. И это была не просто сказка — много малышей забирали именно в этот период, и это знали все лето, и взрослые тоже надеялись. У Олеси официально отец оставался опекуном, и у неё не было надежды, что её возьмут в новую семью. Но она, в свои 12 лет, когда попала в детдом, уже и не об этом мечтала. Она хотела свою семью, мечтала о добром веселом суде и детях. И о Рождестве, в своей семье. Где никого не нужно усыновлять, где все уже родные и близкие.

В этот раз, она так боялась, что опять утонула в своих фантазиях, в своих ожиданиях Чуда, что даже не спрашивала Александра: когда именно он приедет? Она очень боялась, что он скажет — не смогу, не приеду. Про Новый год все было понятно, зав отделением сам себе поставил новогоднее дежурство, потому что он был единственный одинокий и бездетный работник на своём отделении. Кроме того, маленькие пациенты, оставшиеся в отделении лор хирургии на праздники, очень нуждались в самом настоящем Дедушке Морозе. Новогодняя ночь для медиков очень тревожное время, и Александр понимал, что в этот момент должны оставаться у руля самые надежные и опытные врачи: зачастую пьяные родители слишком поздно обнаруживали, что ребенок глотнул уксуса или проглотил осколок игрушки, или задыхается от отёка Квинке, наевшись стиральной порошка. В отличие от обычных будней, в Новый год эйфория и приготовления к праздничному столу отвлекает взрослых людей, а выпитый алкоголь ещё сильнее ослабляет внимание. Для детей это самое опасное — остаться без присмотра.

Но на Рождество Александр твердо решил ехать в Санкт-Петербург. Особой набожностью он не отличался, в церковь заходил иногда, не зная даже, когда пост, а когда праздник, и как зовут этого конкретного святого на иконе. Бог у него был, как некий свод принципов, он верил, что есть высшая воля и порядок вещей. Но этот праздник, Рождество, Александр чтил с искренним благоговением, и чувствовал, понимал глубинный смысл рождения Иисуса Христа, как свет неиссякаемой надежды, и даже уверенности, что есть между людьми и Богом прикосновение через простую и чистую потребность в прощении, доверии и защите, как у детей к отцу.

С того момента, как Олеся упомянула, что мечтает встретить счастливое семейное Рождество, Александр начал готовиться к этому дню, как к полёту в космос. Эта была точка, где сошлись их очень разные судьбы: каждый по-своему, но оба с одинаковой детской очарованностью и надеждой, возлагали свои упования о счастливой семье именно на этот конкретный день.

Приехав в Питер, Александр не стал звонить Олесе, а решил сперва все подготовить. Мирослава уже штудировала учебники, надеясь к осени продолжить учёбу, трёхмесячная Дашка радовала добродушным характером и толстыми щечками. Вся кухня коммуналки, где Мирослава снимала большую солнечную комнату, была завешана пеленками, ползунками и кофточками, как новогодними флажками, и от этого радость растекалась по всему телу и по всей жизни Александра. Он в своей племяннице Мирославе души не чаял, а Дашку просто с рук не спускал, и рыжая малышка заливисто хохотала, «летая» в его крепких руках.

Когда позвонила Олеся, уже вся комната Мирославы превратилась в сказочный портал. Стены были украшены снежинками, дедами морозами, гномами, шариками, хлопушки, и конечно же — картиной рождения Иисуса Христа. Ёлку Александр тоже поставил и нарядил, яркими шарами всех цветов и размеров, а под елкой сделал «снег», и положил коробки с подарками, обернутые в блестящую бумагу и завязанные разноцветными атласными лентами.

По периметру балконной двери переливались гирлянды в три ряда, а все балконное окно было занавешено «тюлью» из гирлянд, спускающихся до самого пола. Проектор создавал лучом на стене иллюзию кружащихся снежинок, а с потолка светили фосфорецирующие звезды…

Чтобы не утомлять никого приготовлениями праздничного стола, Александр составил список любимых блюд всех участников праздника, и заранее договорился об их приготовлении в хорошем, на его взгляд, месте, в кафе «Два Гуся». Жареная картошечка с шампиньонами, курица по-французски, свиная отбивная, сердечки в сливочном соусе, салаты — оливье, крабовый, селедка под шубой и капустный, запеченная рыба, и даже запеканка… Форель он засолил сам, а три торта («Наполеон», «Пломбирный» и «Прага») заказал купить и привезти знакомому таксисту, с которым познакомился в октябре. Подарки для Олеси и её дочек он выбирал с большим волнением, вкладывая в них смысл и надежду…

Олеся, как только узнала, что Александр приехал на Рождество, как и обещал, разволновалась не на шутку. До праздника оставалось полтора дня, и хотя она очень надеялась и ждала, но боялась верить, что все сбудется. А теперь, некогда было мечтать и верить — надо было уже прямо жить в этом моменте!

Олеся достала все свои платья, брюки, пиджаки, все перемерила, и пришла к выводу, что ничего из её гардероба не достойно этого свершения. Вместе с дочками, она отправилась искать подходящее платье в торговом центре. Через четыре часа примерок и обсуждений, Олеся, румяная от духоты и волнения, смотрела на себя в большое зеркало примерочной. В нежно-голубом перламутровом платье с роскошной юбкой и ослепительным декольте Олеся выглядела, как голливудская актриса. Цена платья была тоже почти голливудская, но девочки хором поддержали маму в этом выборе, и большой глянцевый бумажный пакет с надписью фирменного магазина и веревочными ручками, почти касаясь пола, поплыл, раскачиваясь, в Олесиных руках. Ей казалось, что весь мир смотрит на этот пакет, что его видно прямо из космоса, такой большой и блестящий, пакет с её Мечтой…

И вот наступило 7 января.

Все готово, Александр с Мирославой и Дашкой ждут Олесю с дочками к 16 часам, в это время просыпается Дашка… Под макияжем не видно, какая сала бледная Олеся, поднимаясь по лестнице, которую знает уже наизусть. Могла ли она представить, разговаривая с лавочки с рыдающей девушкой на балконе, что, поднявшись к ней в квартиру, она здесь найдет вот это все — Мирославу, Дашку, Александра, Рождество…

Перед дверью Олеся остановилась, стараясь успокоиться. Дверь распахнулась — Александр открыл, не дожидаясь звонка. Смотрел ей прямо в глаза. Испуганно и радостно. Наверное, так он смотрел на свою маму, когда ждал её долго? Откуда такая мысль, удивилась на себя Олеся… Александр улыбнулся, и Олеся упала в его свитер с оленями, вдыхая запах счастья… Девочки вежливо улыбались, дожидаясь, пока мама вернется из объятий. Александр двумя руками подал каждой руку, с благодарностью вглядываясь в их сияющие лица.

Мирослава раскладывала на столе тарелки и приборы, расставляла блюда. Ананасы уже были нарезаны, апельсины почищены и выложены дольками, яблочный пирог с румяными косичками занимал центральное место.

— Шарлотку я сделал сам, — радостно гудел Александр, — бабушка на Рождество всегда шарлотку делала, и копеечку в неё кидала. Кому достанется копеечка, у того задуманное сбудется!

— А сколько копеечек ты в неё запек? — с подозрением наигранно прищурилась Олеся.

— Она тебя раскусила! — радостно засмеялась Мирослава, повиснув из-за спины на плечах Александра.

— Сколько?.. — Александр улыбнулся, словно раздвинул невидимые стены, которые все ещё отделяли их друг от друга. — Там… Семь копеек. Бабушка так делала. Чтобы всем досталось. На счастье…

Глава 2. Он здесь

Настя, дочь Олеси, быстро посчитала по головам:

— А почему семь? Нас тут шестеро, вместе с Дашкой!

— Да, почему семь?.. — эхом повторила Олеся, потеряв тут же мысль, что именно семь, и ошарашенно осматриваясь, поворачивая голову налево, направо, вверх, снова налево. В тот момент, когда Александр рассказывал про шарлотку, она вдруг увидела на стене летающие тени, и поняла, что в комнате идет снег… тут же запрокинула голову: дыра, что ли, в пот