СОЮЗ — ЦЕЛИНА
Ума не приложу, как могли встретиться в одном поезде мои дедушка с бабушкой в 1955 году. Если дед ехал из Саранска, а бабушка — с Сахалина. Оба ехали поднимать Целину. И где была пересадка, до какой станции они ехали — этого я уже не узнаю никогда.
Отодвинув от себя стакан в мельхиоровом подстаканнике, бабушка сказала:
— Больно горяч, обожду, пока чай остынет.
— Нам дали трое суток, чтобы мы покинули Макаров, — продолжала бабушка. — Отца освободили и сказали уезжать. Мы ещё не обжились, но опять куда то уезжать, когда нет денег, означало снова уезжать на страдания.. Но отцу (отчиму) нужно было уезжать. Во время ВОВ он был пекарем. Уже после войны он дал матери немного муки ночью — кто-то увидел. Отец Иван Егорыч подговорил одного, чтоб тот сказал, что в ту ночь видел мужчину. Мать оправдали, нас сослали. А отца посадили на восемь лет. Поэтому мать всю жизнь чувствовала себя обязанной. Чтобы между ними ни было. Мать оставалась с ним.
Мы страшно бедствовали. Страну нужно было поднимать после разрухи войны. Жили в холодной кладовке. Рядом были поселения корейцев. Их депортировали. Дым и стон стояли по округе. Они со слезами на глазах жгли свои богатства: ткани, фарфор, атласные одеяла, шторы, ширмы, платья. Одна женщина-кореянка подошла к матери и отдала ей одеяло. Под ним мы и спали.
Вещей у нас не было. Денег тоже. Страна была в упадке. А мать — с двумя маленькими детьми, вдова, как и большинство женщин в Союзе.
Я пошла на работу — в ночь, в пекарню, грузчиком. Носила на спине мешки с мукой. Засыпала прям стоя у стены, я ещё пятнадцатилетняя, не выдерживала ночные смены. Помню, там была тёть Маня, она жалела меня, говорила: «Дочка, иди поспи чуток.
Поспишь малость — сможешь и ночь выдержать».
Я спала на складе, на мешках с мукой. Спасибо ей, жалели меня тогда взрослые женщины. Бабушка вдруг заплакала и тут же вытерла слёзы…
Когда отец вышел, помню, я плакала, что нам придётся бросить Володьку. Было очень жаль брата — ему нужно было со дня на день уходить в армию… Но мать поехала за этим идолом. Конечно, он спас нас от голодной смерти во время войны, но всё же он много горя принёс матери.
Тогда узнали что приглашают людей на Целину. Дают дома работу. Это было для нас спасением.
Помню, как стоял на берегу мой 17 летний брат — худенький, невысокий, сам не свой, потемневший от голода, лишений и предстоящей разлуки. Больше мы с ним не виделись…
Сломало тогда его одиночество.
Женился он потом на хорошей Нинке, да уже не сложилась жизнь…
А наш корабль навсегда отплывал от чужого берега. Ведь на Сахалин нас сослали из родной Казани именно из-за «отца».
Ох, как и качало корабль. Он ложился то на один бок, то на другой. Мы доплыли до большой земли, а там сели на поезд. И поехали в новую счастливую жизнь. Благословенная казахская земля, которая приняла нас с тёплыми объятиями и превратила мечты в быль.
Мы ехали в поезде втроём. К нам подошёл Володя и о чём-то разговорились. Красивый, молодой, статный, в белой рубашке. Умный — это сразу чувствовалось. Спросил, как моё имя. Я сказала — Наташа. Мне тогда казалось, такому умному, статному инженеру не понравится какая-то Зоя. Мне было стыдно назвать своё имя, тогда я стеснялась своего имени. Мне было девятнадцать. Чёрные, как смоль, волосы, заплетённые в две косы, и каждая коса толщиной с запястье.
Мы разговаривали, и он мне сказал:
— Пойдёшь за меня замуж? Я сразу возьму, как приедем.
Я посмеялась, мол, да, соглашусь. Думала, это шутка, веселье ради разговора. Конечно, он мне сразу понравился. Но я и мечтать не могла, что это моя судьба.
Володя ехал в другой совхоз, где-то рядом, там и сошёл. После нас.
Мы приехали в совхоз Белогорье. Все — и мать, и отец, и я — устроились на работу. Нам дали красивый, чистый, тёплый дом. Это был для нас рай. Хватало и еды и топлива. Днём я работала, а ночь
