Читать бесплатно онлайн книгу автора  Ведьмин рассвет

Карина Дёмина

Глава 2

Старый забор накренился, а в одном месте и вовсе лег, придавив сочные жирные стебли крапивы. Та, изогнувшись, поднялась меж штакетин, растопырила колючие ладони, словно предупреждая, что гостям тут не рады.

Но дом стоял.

И дорожка.

Помню эти плоские камни, врытые в землю. В дождь они блестели, и я порой сама лила воду, чтобы увидеть этот блеск. Желтый. Красный. А в черном, будто серебряная пыль проступает. И я присаживаюсь, касаясь ее.

У самого дома зеленой стеной поднимается сныть. Над нею, покачиваясь под собственной тяжестью, возвышаются огромные шары пионов. Надо же… и его помню. Как мешали в ведре куриный навоз и лили под корни, подкармливая. Мне еще обидно было – как это цветок ест такую гадость?

А мама смеялась.

Лицо ее… Сколь ни пытаюсь, вспомнить не получается, а смех и сейчас как наяву.

Я протянула руку. И не коснулась.

Оглянулась.

Машину княжич отогнал чуть в сторонку. И сам в ней остался. Спасибо. Он… хороший, очень. Слишком даже. И пельмени лепит вкусные. И…

Выбрось из головы, Ласточкина. Вы и близко не пара.

Шаг.

Старая дверь. Замок. Словно во сне, я наклонилась. Порог сложен из тех же крупных гладких камней, что и дорожка, но один – с секретом. И ключ нашелся. Тоже старый, покрытый черной пленкой то ли земли, то ли плесени, но… пальцы ее стирают, и металл поблескивает. Как?

И замок цел. Причем замок тот самый, который мама повесила, в больницу уезжая. Почему его не сняли? Почему он не проржавел, как должен был бы? Почему вовсе выглядит так, будто… будто его вчера повесили?

Ключ провернулся не сразу, но я стараюсь. И замок с хрустом – время все-таки сказалось – раскрылся. Дрожащими пальцами я попыталась вытащить его из дужек, но не вышло, а палец застрял между дужкой и замком. Обидно. До слез обидно.

– Погоди, – княжич перехватил руку. – Не спеши. Давай я. Вот так.

Замок приподнял и палец мой злосчастный вытащил. И дверь открыл.

– Помощь нужна?

– Не знаю, – честно призналась.

Изнутри пахнуло… Подгнивающим деревом. Затхлым воздухом, который случается в запертых домах. Травами. Лекарствами.

Страхом моим.

Чего я боюсь-то? Это же просто дом. Старый. Заброшенный. И не уверена, что он вообще мне принадлежит. Там, в детдоме, я как-то не думала о возвращении.

– Давай тогда я? – Княжич смотрел спокойно и серьезно. – Иногда в них может прятаться… всякое.

– Венец мертвеца?

– И это тоже. Кстати, он теперь под таким именем и значится.

Не было у нас венцов. И даже серег.

То есть одно время были – я помню красные камушки и гнутые дужки-замочки, левый из которых обломился. Куда подевались? Еще при маминой жизни… продала? Наверное.

Княжич присел у порога, провел ладонью. Хмыкнул.

– Заговор. От незваных гостей. Причем сильный, старый и на крови. Поэтому и работает.

– Как?

– Посмотри. – Лют взял меня за руку. Пальцы у него теплые, а я понимаю, что замерзла. – Вот так, не спеши. Чувствуешь?

Разве что прикосновение его. Или…

Да. Тепло, исходящее от порога. И заклятье не на нем, в нем. Заговор? Из тех старых, которые наука не то чтобы отрицает, скорее уж осторожненько так, с оглядкою, сомнением, упоминает, что есть они. Но с недоказанной эффективностью. И в исполнении сложны.

А зачем сложно, когда можно проще и эффективней? По этой самой науке.

– Мы пройдем. – И я первой перешагнула через порог, держа княжича за руку: званый он гость, званый и нужный.

В сенях темно. Оконце давно заросло пылью, и свет почти не пробивался, но его хватило, чтобы увидеть стену. На ней когда-то висели грабли и лопата, и там, дальше, ведра стояли. А веник из березовых прутьев до сих пор жмется в углу.

И я касаюсь стены и…

Под пальцами оживает сложная вязь заговоров. Они отличны от заклятий, в них нет четкой структуры, скорее уж похожи они на сложные узоры, что по сей день вышивают на рушниках и сорочках.

– Это… – Княжич тоже видит. И руку мою не отпускает. – Надо же… я прежде только читал… Твоя мать была ведьмой?

– Нет.

Я помню. Я ведь довольно большой была, когда она заболела. И будь она ведьмой…

Ведьмы, даже необученные, нужны, особенно в селе. Их уважают. Кланяются им. К ним идут с нуждой ли, с бедой ли.

А мы… К нам редко кто заглядывал. И теперь мне кажется, что матушку в селе вовсе сторонились. Не могу вспомнить, чтобы кто-нибудь к ней в гости приходил. Или чтобы она останавливалась с кем-то поболтать. Мы и в магазин-то выбирались не на привоз, а ближе к вечеру. Почему?

Кухня. Земляной пол. Печь… Мама белила ее каждую весну, а к осени та все одно становилась темною. Однажды я на печи нарисовала мелками цветы…

Вот они, до сих пор сохранились.

– И тут. – Княжич касается поверхности. – Твое творчество?

– Это в тот год, когда мама… – Я не смогла сказать это вслух.

Но он понял. Кивнул. И уточнять не стал.

– Если не она, то та, что до нее, точно была ведьмой. Взгляни. – Снова вязь. – Не все понимаю, но вот эта часть, – палец Люта очерчивает круг, – встречается во многих мотивах украшений. Считается, что для крепости. Но зачем на печи?

– Для сохранения жара, – догадалась я, – и чтобы огонь не выбрался. И в стенах тоже от огня.

Нет, узоры не стали понятны, просто я вдруг почувствовала, какой из них для чего надобен. И пожалуй, смогла бы повторить. Или создать свой.

Поэтому и ненаучные они, что нет правил, как и нет вовсе одинаковых. У каждой ведьмы узор своим выходит.

Комната. И две кровати с высокими спинками да на пружинах. Они, помню, скрипели жутко, когда ворочаешься. И провисали в центре. Мама под свой доски подкладывала, а мне на них было жестко.

Мне нравился скрип. И что сетка провисала, особенно если в кровать кирпич положить. Зачем? Понятия не имею. Но я одно время так, с кирпичом, обернутым в полотенце, и спала.

– Знаешь, я приезжала на кладбище, а не сюда. После детдома как-то раз поехала, но… почему-то не вошла. Дом снаружи выглядел так, будто вот-вот развалится. А тут на самом деле и жить можно.

Вполне.

Пол в кухне земляной, неровный, я помню, как мела его, пытаясь выцарапать из ямок мелкий сор. А здесь, в единственной комнате, одну стену которой занимает печь, пол дощатый. И досочки скрипят.

Туалета нет. Ванны тоже. Мама мыла меня в тазу, поливая сверху прохладной водой.

Воды тоже нет. Мы ходили к колодцу, который был во дворе.

Я огляделась.

– И пыли почти нет… паутины немного. За годы все должно было бы разрушиться.

– Не всегда. – Лют заходить не спешил, остался в дверях. – Раньше тоже умели использовать силу, пусть иначе, чем сейчас. Но бывает, что старые вещи выглядят так, будто их вчера сотворили.

– И почему… почему здесь ничего не тронули?

Подушки осели. Пуховые, некогда они были тяжелыми и огромными, но пух давно превратился в прах. Однако… здесь, в деревне, подушки – ценность, как и одеяла. Их должны были бы забрать из опустевшего дома. Но не тронули. Из жалости к сироте? Что-то крепко сомневаюсь.

И большое пуховое одеяло… Мама принесла его откуда-то. Одеяло было легким и невероятно жарким. За годы слежалось, превратилось в тонкую тряпочку, и ситец пододеяльника пожелтел. Но оно есть. Как и покрывало.

И полка с книгами. Да, не читать, но на растопку сгодились бы. Мебель старая, но добротная. А скатерть расшита васильками. Мамина работа.

Я погладила синие цветы, мысленно попросив прощения за то, что так долго ехала.

– Возможно, войти не смогли? – предположил Лют. – Тут же заговор…

От гостей незваных.

Надо закрыть глаза и вспомнить.

Больницу помню распрекрасно. Женщину в темном костюме с юбкой, которая норовила перекрутиться, тоже помню. Запах ее духов. Социальный работник. Она говорила тихо и как-то виновато, хотя в моих бедах ее вины уж точно не было.

Поминки…

Похороны. Гроб. Могила. И не на деревенском кладбище, что логично было бы, а в райцентре. Доктор сумел получить место на муниципальном кладбище. И многое другое…

Надо бы его найти. Спасибо сказать.

И не только ему. В детский дом тоже можно не просто заглянуть. У меня деньги есть, с которыми я понятия не имею, что делать. А там постоянно что-то да нужно. И в больнице тоже наверняка найдется что-то, на что бюджета не хватает.

Они ведь не обязаны были со мной возиться. Ни доктор тот, ни… другие.

Я провела пальцами по старенькому комоду с зеркалом. Стекло помутнело, как и полировка.

– Хотя будь что-то и вправду ценное, это бы не остановило, – произнес Лют.

Нет ничего ценного. В старом шкафу, двери которого запираются на ключ, хранилось белье. Белые простыни, наволочки. И два ситцевых пододеяльника, самых простых. Ниже – мамина одежда. И моя. Юбки. Пара блузок…

А ведь не помню, чтобы в школу ходила. Странно. Должна была бы, возраст… но в упор не помню. И одежды школьной нет. А учебники лежат стопочкой на столе. И тетради. Я пролистала. Надо же, какой аккуратный был у меня почерк.

Неграмотной я не была. Читать и писать умела. И что-то знала – в детдоме в школу пошла со всеми… в четвертый класс, кажется? Или третий?

Главное, что тогда мне было неуютно. Хотя… это детдом, мне там в принципе было не слишком уютно, и мамину смерть я переживала. Первый год вообще как в тумане.

Непонятно. Газеты какие-то. Да, мама выписывала. И снова книги. Пушкин. Толстой почти полное собрание. Потрепанные обложки. Их точно читали. Помню, как мама сидела у окна с книгой. И я крутилась рядом, что-то спрашивала, а она вздыхала и отвечала.

Ни на одной нет библиотечного штампа.

Я потрясла головой и вернула книгу на место.

Документы… Нет ничего. А я ведь знала, где папка лежит. Мама, как заболела, не раз и не два показывала ее мне и все повторяла, что там документы. Но в больницу она сама поехала. И с этой папкой. Значит, забрала с собой?

И все-таки… что я хочу найти?

Свое прошлое? Себя настоящую?

Я закрыла глаза и потянулась. Дом… тут моя память. Родовая? Матушка не рассказывала ничего. А и вправду, у меня ведь должны были быть родственники. Или она тоже сирота и о своих родителях ничего не знала? А родители отца? Две сироты? В деревенском доме… Нет. Откуда же этот дом взялся…

Вдох.

Помню. Солнце помню, что пробивается сквозь трещину в стекле. И бумагу эту. И ту, что клеили по осени, пытаясь хоть как-то утеплиться. Я и мама. Всегда вдвоем.

И когда она уходила, мне становилось одиноко. Это тоже помню.

Пол. Пылинки, что танцуют в свете. И тени под кроватью. Там стояла коробка, куда мама складывала куриные яйца. И еще старая простыня лежала, на которой сушилась мать-и-мачеха. Другие травы.

От трав вкусно пахло…

Кошка на подоконнике, трехцветная и с глазами странными – один голубой, второй желтый. Сидит, щурится, смотрит на меня. А когда я начинаю хныкать, не от страха, почему-то одиночество нисколько не пугало, она лениво спрыгивает и идет. Кошачий хвост вьется лентой, касается ладоней. И я начинаю ловить его, но ухватить не удается.

Обидно. И смешно. И я смеюсь, громко…

Сколько мне? Разве дети помнят себя в таком возрасте?

А вот уже старше… Я разглядываю картинки. И еще мама принесла карандаши. Они далеко не все новые, некоторые сточены наполовину, но рисуют. И листики. Не альбом, а старые обои, которые мама нарезала квадратами. Я ложусь на пол и пытаюсь рисовать.

Кошку.

Та привычно лежит на подоконнике, снисходительно наблюдая за моими попытками.

Кошка… В деревне кошки – это же нормально. Они в любом доме были, а то и не по одной. Выходили гулять и возвращались когда им вздумается, ловили мышей, а порой и крыс.

Куда подевалась наша после маминой смерти? Или… еще раньше?

Почему память такая странная? Нет бы сразу все выдала, желательно в хронологическом порядке, а она подсовывает картинки-ребусы. Разгадывай как хочешь.

Мама плачет. У нее на платье грязь.

А платье новое, я помню, мы его вместе выбирали. В город ездили, а это событие. И в магазин зашли, он мне огромным показался. А там платья. Мне тоже купили, и еще курточку удивительной красоты. А маме вот это, бледно-голубое с вышивкой по подолу. А теперь на нем расплывались уродливые пятна.

И мне страшно. Я спешу обнять ее, успокаиваю, шепчу, что отстираю, обязательно…

Откуда пятна?

Нет, она могла бы вымазаться случайно, наверное, но… Пятна были на спине, округлые такие… Будто кто-то бросил в нее чем-то… грязным.

А она гладит меня по волосам.

И кошка, та самая, трехцветная, с разными глазами, втискивается на руки. Она мурлычет громко, как трактор. И боль отступает. Наша боль.

Я выдохнула.

В этом доме нет ничего. Ни тайников, ни погреба. Точнее, погреб имелся, я в него загляну для порядка, раз уж вернулась, но…

Чувствую, ответы надо искать не там.

Глава 3

В погребе, как я и предполагала, было пусто. Почти. Банки стояли, трехлитровые и поллитровые, некоторые даже закатанные. Но то ли здесь, внизу, заговоры работали хуже, то ли их вовсе не было, и банки эти напрочь заросли жирной темной пылью. Разглядеть, что в них хранилось, было сложно. Тем более при свете фонарика.

Сам погреб представлял собой глубокую ямину, чуть расширяющуюся внизу. С одной стороны полки с этими банками, с другой – отделенное досками пространство с остатками мумифицировавшейся картошки.

И запах соответствующий.

Лют, сунувшийся было следом, ворчать и возмущаться не стал, только выбраться помог и платок подал, хотя толку-то… Изгваздалась я знатно.

Что дальше?

– Надо, – я поморщилась – об этом даже думать было неприятно, – с соседями поговорить. Может, они что-то знают.

– Тогда стоит поискать старосту. Или председателя. Кто тут за главного? Или… – Лют задумался, явно пришел к той же мысли, что и я, и она ему тоже, что характерно, не понравилась. – Я церковь видел… Если кто чего и знает, то там. – Он поежился.

Упыри церквей не любят. Да и у ведьм с ними отношения своеобразные весьма. Но я же не на службу, я так, поговорить. Да элементарно, если мама из местных, там будет информация о ее родителях. Семье.

Если она есть. Но, если и есть, мне там вряд ли обрадуются, иначе бы не бросили.

Сложно все. Запутано.

Но я кивнула и вздох подавила. А Лют взял меня за руку.

– Хочешь, я с ними поговорю?

– Спасибо, но… это же мое дело.

– И что? Знаешь, когда я пытался мудро управлять корпорацией, – Лют кривовато усмехнулся, – то пребывал в уверенности, что все надо делать самому. И во все вникать. И вникал. Старательно весьма. Так вот, мой старший брат потом сказал, что мне нужно учиться делегировать полномочия.

– Предлагаешь делегировать тебе…

– Почему нет?

Не знаю.

Наверное, просто раньше я была одна. И справлялась со всем сама. И сейчас справлюсь. Пострадаю немного, затем пойду и сделаю. В конце концов, я же не подвиг совершить собираюсь, лишь найти кого-нибудь, кого можно расспросить.

– Вместе. – Я поняла, что отказ его обидит.

Не потому, что Люту так уж хочется покопаться в тайнах моего прошлого. Просто он искренне помочь хочет. И предлагает без задней мысли. Без того, чтобы записать на меня призрачный долг этой помощи.

– Вместе, – согласился он и дверь прикрыл. А потом, спустившись на тропинку, отряхнулся. – Все-таки… жаль дом. Таких почти не осталось.

– Чтобы без водопровода и канализации?

– Нет, чтобы заговоренные от погреба до крыши. Да и раньше такие мало кто позволить себе мог… разве что ведьма.

Ведьма?

– У моей мамы дара не было.

– Возможно. Но дом очень старый, и та, кто жила до твоей мамы, вполне… – Он замолчал. – Извини.

– Ничего. Я бы сама хотела понять, что тут было. И кем она была.

Церковь местная ничем не отличалась от иных деревенских церквушек. Ни уникальной архитектуры, ни особой красоты. Каменный куб и синие купола, вычищенные и выкрашенные недавно, а потому именно купола и приковывали взгляд. На фоне их побеленные стены гляделись неказисто, даже грустновато. И цветы, высаженные вокруг, странным образом подчеркивали эту пошедшую пятнами побелку.

Пахло… цветами и пахло.

– Доброго дня, – сказал Лют, и только тогда я увидела женщину в темных одеждах.

Княжич улыбнулся, а я…

Я вдруг испугалась. Причем не знаю, чего именно. Женщина была стара. Невысокая, сгорбившаяся под тяжестью прожитых лет. Лицо ее, белое, одутловатое, изрезали морщины, веки почти сомкнулись, скрывая глаза, но…

– Явилась, – проскрипела она, разгибаясь.

И шею постаралась вытянуть, чтобы стать выше.

Только одно плечо при этом неестественно поднялось, спина странно перекосилась, и обозначился горб.

– Ишь ты, не издохла… Проклятое семя. – Сплюнула, но тут же, спохватившись, перекрестилась широко. И поклон отвесила. – И чего тут надобно?

– И вам доброго дня. – Я поняла, что знаю ее.

Точнее, помню. Смутно.

Эти одежды в пол, широкие, скрывающие фигуру. И платок, расшитый цветами. Он и цвет-то сохранил, несмотря на прошедшие годы, темно-фиолетовый с легкой прозеленью.

Раньше она была моложе. И злее.

Я помню даже не ее саму, скорее, хриплый, каркающий голос.

– …Отца в могилу свела! – Голос этот гремел и звенел, заполняя всю комнатушку. – И явилась! Чего явилась?! Тебя не звали! Вон поди!

Руки помню. Пальцы, которыми она вцепилась в маму, выталкивая, подталкивая ее к порогу.

Княжич, верно, что-то ощутив, взял меня за руку.

– Могу узнать, с кем имею честь беседовать? – И так сказал, что у меня по спине мурашки побежали, – вроде бы вежливо, но чуялось за этой вежливостью что-то этакое… древнее.

Недоброе. Повелительное.

Впрочем, женщину это не проняло.

– Упыря себе нашла… Чего уж, порченое семя к порченому, проклятое к проклятому. Так оно и ясно… Счастье, что Митенька до этакого позора не дожил. – И снова перекрестилась, а заодно и поклон отвесила. – Ничего, Господь все видит…

– Знаешь, – я поглядела на княжича, – сдается мне, мы зря тут… Пошли.

В конце концов, на церкви свет клином не сошелся.

– Вот, вот, идите… Иди, чтоб глаза мои тебя не видели! Чтоб…

Крик старухи всполошил стайку воробьев, до того спокойно копавшихся в песке, и пичуги прыснули в стороны, что привело женщину в ужас.

Она замерла вдруг, уставившись в пустоту, а потом медленно подняла руку. Кривые пальцы растопырились, из горла вырвался сип:

– Воронье кружится! Воронье! Летят! Летят! За мной летят! На голову сядут! Глаза выклюют! Господь милосердный, оборони, защити… Господь видит, Господь знает! Все, все знает… и про тебя, проклятая… Явилась, проклятая! Ничего, Господь оборонит…

Она рухнула в песок, бормоча то ли проклятия, то ли уже молитву, и закрестилась, торопливо, суетливо, как-то совсем не по канону.

Я потянула княжича за собой.

Желание заглядывать в церковь, и без того слабое, исчезло. В конце концов, запросы можно подать и через загс, там тоже информация остаться должна бы. И… и может, не для всех доступна, но, если княжича попросить, он не откажет.

Не люблю просить, но сейчас уже согласна.

– Яна? – Откуда появился этот мужчина, я не заметила. – Яна?! Постой!

Я остановилась.

– Проклятая! Изыди! Сгинь! Чтоб тебя…

– Погоди, я сейчас, – он почти бежал по дорожке, нелепо как-то, медленно и раскачиваясь из стороны в сторону, – не уходи…

Он был высок, выше меня на голову, и в плечах широк. А лицо незнакомое. Да, такое я бы запомнила. Левая половина красна и изрезана шрамами, правая гладкая, но какая-то… неправильная? Пожалуй. Угол рта поднят, глаз вот опущен.

Целители с ними работали – с лицом, с человеком этим, – только не все им под силу. Глаз вот левый не сохранили, вместо него пустота, поэтому, может, и хорошо, что веки почти сомкнулись.

Но в остальном… Он повыше Люта будет. И опаснее. Даже теперь, сломанный когда-то, собранный по кускам, все одно опаснее.

– Дмитрий, – он протянул руку Люту, – Ласточкин. В миру был. Сейчас сан принял, но это уже… Идем, а то она не успокоится.

– Это… – Лют взглядом указал на старуху, которая то ли молилась, то ли грозила небесам.

– Мама. Моя. И ее бабушка. Только у нее с головой уже совсем… А тут уж… – Он махнул рукой. Правой. Левую Дмитрий прижимал к себе. – Может, если не в дом, в дом она увяжется, но на берегу место одно есть. Туда точно не пойдет.

Старуха и правда поднялась и весьма бодро ковыляла по дорожке, потрясая выдранным из земли сорняком.

– Что она делает?

– Полынь. Нечисть отгоняет, – пояснил Дмитрий.

Выходит… он мой дядя? Родной? Тогда почему…

В душе царила сумятица. Вопросов много, но я оставлю их при себе. Пока.

– Идем. – Дмитрий встал между мной и старухой, чтобы громко сказать: – За алтарем полы не помыли.

– Полы?

– Грязнющие. Ты бы, матушка, поглядела, а то нехорошо.

– Полы… полы не мыли? Как не мыли? – всполошилась старуха. – Это же ж…

Она все же запнулась.

И головой затрясла.

– Хитришь, Митька! Хитришь! Сколько лет-то минуло, а ты все мамку обмануть норовишь? Мало тебя пороли, мало… Все на кривую дорожку норовишь! Не доведет тебя вранье до добра. Господь видит! Все видит!

Дмитрий молча развернул старуху и подтолкнул к церкви.

– Иди уже!

Она, вывернувшись, хлестанула его травою по лицу.

– Иродище! Рожа страшная! А все почему? Все потому, что ты Господа не уважал! Вот тебя и наказали, грешника! Как есть грешник!

– Вороны, – тихо произнес Дмитрий. – Они рядом. Вдруг да услышат.

А потом резко отступил, руки убирая, и быстро, будто боясь, что старуха бросится следом, захромал прочь от церкви. И чем быстрее шел он, тем сильнее была хромота.

Лют потянул меня, и я пошла, пока старуха, задрав голову, выглядывала в небе воронов.

До речушки и вправду недалеко было.

Она, выбираясь из леска, разрезала луга пополам. И меж них уже привольно расплескивала синие-синие воды. Берега ее пологие поднимались по-над рекой, а здесь уже снова звенели, гремели силой травы. Кошачья лапка. И клевер золотистый. А вон и шуршащий. Уже на самом песке – цмин с нарядными желтыми головками. А из воды выглядывали тонкие ниточки осок.

– Дмитрий, значит? – первым заговорил Лютобор и меня за спину задвинул.

Дмитрий хмыкнул. И кивнул.

– Он самый. Дмитрий Дмитриевич. – Он провел руками по лысой голове. Шрамы от ожогов поднимались и по ней, слева больше, справа меньше. – Ласточкин. Извини, тут… хрен поймешь, с чего рассказ начинать. Если есть что спрашивать, спрашивай.

Спрашивать было о чем, но… Я почему-то не могла и рта открыть. И Дмитрий все правильно понял.

– Батюшка наш, твой дед стало быть, при церкви этой был. Батюшкой. Блин, по-идиотски звучит.

– Как-то ты на попа не больно тянешь, – заметил Лютобор.

– Ну, попы тоже люди. И как люди, разными бывают. Мне вот смирения не хватает крепко. И не только его…

– Пороли мало?

– Пороли как раз так, что порой думал, зашибут к… Тут знать-то надо. Церковь эта – старая, то есть не сама, но некогда тут иной храм стоял, почитай, едва ли не с тех времен, когда на землю эту крест только-только пришел.

Что-то мне уже не нравится. Переглянулась с княжичем.

А Дмитрий опустился на берег, ноги вытянул, вздохнул.

– Стоять тяжко. Сидеть тоже не особо, хотя в свое время изрядно меня подлатали…

– Где?

– Да… после уж. А то собьюсь. Рассказчик из меня еще хуже, чем поп. – Ему было больно. И я слышала эту боль, тщательно скрываемую, но давнюю, выпестованную, родную уже почти. – В общем, и Ласточкины при той церкви. Вроде как предок наш, дальний, в те незапамятные времена из Царьграда прибыл, дабы нести людям свет истинной веры. Во всяком случае отец так уверен был. Его Дмитрием звали.

– Это я уже поняла. – Получилось… резковато.

– Нет, того, первого самого Ласточкина, который Ласточкиным тогда и не звался. С той поры всех старших сыновей Дмитриями кличут. Ну про времена те давние мало что сказать могу. Документов не осталось, если вовсе были они. Знаю лишь, что предок тот жену отыскал себе, и жили они в этой деревушке, церковь вон воздвигли. И примером своим многих в веру обратили. После уж сын его веру крепил. И внук. И правнук… Так и повелось, что старший сын с именем стезю выбирал. Точнее, выбирали, – Дмитрий потер ногу, – даже я от… Ну да не о том. Не обо мне. Вот… Но и вера-то менялась. Раскол потом случился, и другой уж предок наш отказался принять новые правила. За что и претерпел смерть мученическую. В церкви его спалили. И потом еще долго новой на этом месте не было. Но после вон, поставили.

– С той церковью многое сгорело?

– Многое, – согласился Дмитрий. – Но и уцелело немало. Его ведь предупредили, чтоб бежал, чтоб спасал людей. Многие уходили в леса. А он… иконы вывез, спрятал. Утварь всякую. А сам в церкви заперся. Вот и вышло…

Интересно.

Наверное. В историческом разрезе.

– Отец мой всегда того Дмитрия в пример ставил. Как образец веры. Только помогало слабо. Он был очень… своеобразным человеком. – Его лицо опять скривилось. – Жить требовал по канону. По старому канону. Вбил себе в голову, что веру возрождать надобно, что истинная-то утрачена, что погрязла церковь в сребролюбии, разрушается она, гниет и все такое. Ну и принялся порядки свои ладить. А надо сказать, что тут он – если не царь, то почти… местные наш род крепко уважают.

Я думаю.

И выходит… Кажется, начинаю понимать.

– Начал он с семьи. Наша небольшою была. Я, брат младший Федька и сестрица. Старшая. На два года. Матушка больше рожать не могла, на то отец пенял, что, мол, нагрешила она, если Господь силу женскую отнял.

Мне не жалко старуху.

Нисколько. Потому что…

– Воспитывал нас… Он и правда полагал, что добра желает. Порол… И меня. И Федьку. Матери твоей тоже доставалось крепко, но все ж не так. Девка. Учиться он ей запретил. Сперва ей, потом и прочим деревенским начал говорить, что учеба излишняя вредит, что дело бабы – покорность… Не все слушали, да он упертый же ж. И главное, это я толком сказать ничего не могу, язык кривой, а он умел. Даже я хоть знал его настоящего, а тоже заслушивался. Одно время вовсе верил, что виноватый и грешный, недостойный. Он же привез откуда-то семьи из тех, что старой веры держались. Поселил. Общину думал создать. Ну как, не только думал… Деревня-то к тому времени чуть захирела, а тут ожила. Люди появились, скотина. Лесопилку поставили, мельницу, еще кое-что… Стариков да старух местных приголубили, мол, уважать надобно. Я-то еще мелким был, оно большею частью мимо меня проходило. – Он траву погладил. – Но рос… Рос, и как-то оно… душно мне тут было. Тягостно. Посты и молитвы. Молитвы и посты. Мать в черном ходит, глаз поднять не смеет. А потом будто раз – и все-то вокруг девки тоже в черном, тоже глаза в пол. И заговорить не с кем. А отец заметил, что я на девок заглядываться стал, и выбрал мне невесту. Еще радовался: до чего славно, у меня невеста, у сестры жених. А мне шестнадцать только. Какая невеста?!

Кажется, его и сейчас наличие той невесты возмущало до крайности.

А я начала что-то понимать.

Жених… И вряд ли такой, которого матушка полюбила.

– Она сбежала? – поинтересовалась я. – Моя мама?

Только недалеко.

Или побег не удался?

Глава 4

– Не совсем. Если бы так… – Он замолчал, глядя на воду. – Тут неподалеку лес начинается… сперва обыкновенный, потом…

– Необыкновенный?

Странно, что меня это нисколько не удивляет. Начинаю привыкать, что необыкновенного в моей жизни день ото дня прибывает.

– Именно. – Он улыбнулся тяжко. Может, когда-то улыбка эта была красивой, но ныне шрамы прочно сковали лицо, и часть его стала неподвижною маской, а другая… Тоже маской, подвижною, но оттого лишь более жуткой. – Необыкновенный…

Повторил он это донельзя странным тоном.

– Лесной народ? – догадался княжич. И, видя мое недоумение, пояснил: – Когда-то… в Европе было неспокойно. И люди воевали с теми, кто не был людьми. Мой вот предок предпочел пойти на службу к русскому государю, и он такой был не один. Фэйри, знаю, тоже переселялись.

– Фэйри?

– Они себя предпочитают называть лесным народом. – Дмитрий переставил ногу руками, пояснив: – Затекает страшно. Кровообращение так толком и не восстановили… В общем, тут недалеко холм их. И земли их, еще когда пожалованные. Они леса окрестные держат. Отец их сильно не любил. Еще до того, как… случилось, что случилось. – То есть он хочет сказать… – У нас с ними давний договор был. И я тоже его подтвердил, когда приехал, потому как… – тяжкий вздох, – личное личным, но и они, и мы понимаем, что друг от друга деваться некуда. Они леса держат, там и зверье, и ягоды, и грибы, и травы всякие. Ими и торгуют, а еще снадобьями. Мы же им – хлеб, ткани, утварь всякую. Ну как мы… С нами-то все больше по мелочи, а так есть представитель торговой гильдии его императорского величества.

Как сказка. Почти.

Что я знаю о фэйри? Да ничего почти. Живут в лесах где-то там, за океаном. И в холмах, которые не совсем холмы. А что?

Снова общие фразы? Общинные дома сложного устройства, традиционная архитектура с ярко выраженными национальными элементами… Еще структура семейно-клановая. И тщательно соблюдаемый принцип территориальности.

Понимай как знаешь. Раньше-то мне большего и не требовалось. Зачем, если подумать? Где студентка Ласточкина, пусть и старательная, но слабосильная и с ясной перспективой будущей жизни, и где заморские фэйри.

– Когда еще дед мой был жив, они в деревню заглядывали. Не то чтобы часто, но и дивом не было. И наши к ним ходили… особенно Барвиниха.

– Ведьма? – Лют выразительно посмотрел на меня.

– Теперь-то понимаю, что слабенькая. – Дмитрий задумчиво повертел в руках травинку. – Учиться она не училась, да и могла немногое. Зубную боль заговорить или роды принять, тут до акушерского пункта далеко, да и ей наши больше верили. С коликами шли младенческими, со спинами потянутыми, с ушибами. Что серьезное если, она сама в больничку отправляла. Зелья варила еще. За ведьму ее держали. А она в лес хаживала и с лесным народом ладила неплохо. Вот… Сестрица моя по нашим меркам особой красотой не отличалась. Худая очень. И фигура такая… мальчишеская. У нас тут более традиционные вкусы. Еще веснушки были. Отец вечно шпынял ее, что страшная, тощая и рябая, что жених, которого он отыскал, того и гляди откажется. Извини. Сложно рассказывать. Скачу с одного на другое, чтобы все и сразу… К тому-то времени он с Барвинихой разругавшись был. Его бы воля, вовсе выжил бы. В церковь ее запретил пускать. В деревню тоже. Бабы все одно бегали, но уже тайком, боялись его крепко. Не о том надо, о сестре… Не знаю, где и когда она с ними встретилась. В лес она ходила… Пусть и не слишком собою хороша, но травы знала, да и ягоды собирала как никто. Их отец сдавал на заготовку. – А деньги, надо полагать, оставлял себе. – Она землянику приносила. Огромную, сладкую. И чернику… Нам бы задуматься, откуда такая, но… Матушка старалась лишний раз отца не гневить, а потому или не понимала, или не хотела. Я с отцом воевал, но без особого успеху. Федька отсиживался, соображал с малых лет, что лучше под горячую руку не соваться. Анька в лесу все, то одно, то другое… Отец и похвалил как-то, мол, хоть неказистая, а работящая. Мужу будущему оно нравится.

До замужества, подозреваю, дело не дошло.

К счастью? Или…

– Ведьмина ночь была… проклятая. Отец требовал, чтобы ночью этой люди не спали, чтобы молились в храме. И все-то были… а она не пришла. Кого бы другого он, может, и не заметил бы. Но Анька… – Дмитрий покачал головой. – Не знаю, готовилась ли она, планировала ли, или же случайно вышло. Думаю, что случайно, иначе она б хоть вещи свои из дому забрала, знала, где документы лежат. И я… я бы помог. Я тогда как раз раздумывал, как бы сбежать. И сбежал бы, да мне и шестнадцати не было. Поймают и домой вернут, а отец точно пришибет. Вот и выжидал, тянул, дни считал, когда ж смогу-то… Анька не сама появилась. Потом. Наутро. Барвиниха пришла. К полудню. Отец и дом обыскал, и всех-то Анькиных подружек расспросил. И выяснилось, что давно она ни с кем не дружит, с ранней весны еще. Что в лес уходит на целый день, а куда – никто не знает. Он тогда уже, думаю, понял, что к чему. Мужиков созывать стал. На том все и затянулось. Староверы свой порядок, может, и крепко блюдут, да только в большинстве своем понимают, где порядок, а где – статья уголовного кодекса. И что, прежде чем воевать с нелюдями, надобно выяснить, что да как, расспросить. Может, дело-то обычное.

Он явно повторял чужие слова, услышанные когда-то да в душу запавшие.

А мы слушали. Просто слушали.

– Тут-то Барвиниха и пришла. Они тогда в нашем доме засели, отец со старейшинами. Четверо их было, кто имел право говорить за всех, хотя все одно решал дед Никифор. Как бы он сказал, так бы и стало. Меня выгнали, само собой, но я свой дом знал, скоренько нашел, как вернуться тишком. Интересно было. Да и Анька… Она добрая, меня всегда жалела. В общем, в тот день многое переменилось. Казалось бы, все просто. Анька в лесу встретила кого-то из иных. Не сказать, чтобы удивительное дело, по нашим местам обыкновенное даже. Ей бы встретить и разойтись, а… Чем-то она его зацепила. Так-то они с людьми кровь не мешают. Редко случается, чтобы иначе. Признаюсь, потом пытался понять, но что-то там с силой связано. Хотя какая у Аньки сила? Не знаю. Главное, что любовь у них произошла. Взаимная. Такая, что разом из головы и все наставления вылетели, и страх перед отцом, и жених, им найденный.

Любовь, она такая. Недалека от безумия.

И почему-то я вдруг ясно поняла, что до этой любви ничего-то хорошего в маминой жизни не было. Страх. Работа. Молитвы. Предназначение. И понимание, что из клетки навязанных чужих обязательств ей не вырваться.

А тут шанс. На счастье.

Пусть недолгое, пусть такое вот, краденое, но все одно.

– Удивительно, что и паренек тот… он тоже из дому ушел. Лесному народу человеческая невеста не по нраву пришлась, да, а он вот заупрямился. Вдвоем они к дереву пошли… К какому – не спрашивай.

Не буду. Догадываюсь.

Тот ли дуб? Иной ли?

– Главное, что без спросу, без благословения под ним встали. И клятвы произнесли, и кровь смешали.

По старому обычаю.

Лютобор только головой покачал.

– Барвиниха там и встретила этих… блаженных, как она сама сказала. Уходить собрались, куда глаза глядят. Ни документов, ни денег…

Сколько ей было? Восемнадцать?

А тот парень, мой отец… Странно, отца у меня никогда-то и не было, а тут вдруг…

– Она их к себе отвела и пошла к отцу моему. Договариваться. Чтоб документы сестрины отдал. И денег ей выделил в приданое, коль обещал.

– Не самая разумная затея, – заметил Лютобор, – если ваш отец был столь фанатичен…

– Не скажи. – Дмитрий покачал головой. – Он, конечно, как понял, о чем она твердит, в ярость впал. Так орал… и словами… В жизни подобных от него не слышал. Потом стал требовать, чтоб все собрались. С ружьями. С огнем. К холму пошли. Чтоб нелюдей за позор покарали. Но тут уж его не послушали.

Мне вдруг холодно стало. Разом. И пальцы заледенели.

Я их ко рту поднесла, подула…

– Никифор, помню, встал, заговорил. Мол, если девица выбор сделала, то так тому и быть. Ушла из дома отцовского? Пускай. Но отныне двери в этот дом запереть надобно и обратно не пущать. А войну начинать по-за дури девичьей он не собирается. Ну и остальные. А средь них – жених Анькин. Сказал, что, мол, раз так вышло, то пускай. Что вины отцовой он не видит, ибо в любой бабе бесы сидят, однако же подарки, невесте дареные, вернуть надобно. И деньги, что за нее выплачены.

Надо же, до чего интересно.

Подарки? Деньги?

– Отец стал орать, что Аньку назад притащит, дурь из нее выбьет, но… Кому она нужна, нелюдем порченая? – Сказал и осекся. – Извини. Это я то, что тогда слышал, повторяю. Ну а Барвиниха добавила, что Анька уже совершеннолетняя. И коль отец дурить вздумает, она жалобу напишет. Участковому. А участковый – ее крестник, это все-то в округе знали…

Объясняет. Многое. Кроме того, что…

Если у них такая любовь, если тот безымянный фэйри ради матушки моей из семьи ушел, к людям, то… Куда он после подевался?

Понял, что одной любви недостаточно?

– Убили его. – Дядя понял мой вопрос, пусть и не произнесла я его вслух. – В лесу, аккурат по осени. Охота тут, не в заповедных, в наших лесах. Лесной народ дичину выпроваживает, когда много косуль с кабанами, – это для леса не очень хорошо, вот они и гонят. Стало быть, охотники съезжаются, стрелять начинают. Порой так, что спасу нет.

– Застрелить фэйри? В лесу? – Лютобор нахмурился. – Это как-то… сказочно звучит, уж извините.

– Не знаю, я уже после выяснил, что да как. Той осенью меня тут уже не было. Сбежал. Отец после того, как Анька у Барвинихи поселилась да со своим мужем, пусть они по нашим законам и не были расписаны… В общем, он совсем разум потерял. Мать смертным боем бить стал. Мол, за дочкой недосмотрела, виновата. Мне доставалось, Федьке. Но я за то лето крепко вдруг вытянулся. И как-то в ответ толкнул. А после и по уху заехал. Потом вовсе… мать оттаскивала. Я плохо помню, что да как, будто пелена ярости на глаза упала. Наверное, если бы не мать, убил бы. И понял, что убью всенепременно, если останусь. Паспорт забрал. Предложил маме уехать в город, но она отказалась. Сказала, что любит его и не бросит… Вот как так?

Ответа у меня нет.

И ни у кого.

– Я тогда и ушел. К Аньке заглянул попрощаться. Она меня поцеловала и подарила обережек, простенький такой. – Дмитрий коснулся шеи. – Он меня и спас. Она хорошая была. И останься я… От этой мысли по сей день отделаться не могу – что, если бы остался, глядишь, все бы иначе сложилось бы. Даже если б зашиб его. Оно, конечно, грех так думать, но, может, меньшим злом вышло бы? Хотя зла меньшего не бывает. В общем, переночевал я у них, а там мне Барвиниха письмецо сунула. Сама-то она бездетная, а вышло, что многим помогла, вот и остались связи. С этим письмецом я и поехал. Сперва в Жердовку, а там и дальше… К Павлу Степановичу попал. Думаю, видела она во мне и тьму эту, и дурь. Понимала, что сам не справлюсь, а если укорот не дать, беда будет.

Вода в реке пошла мелкой рябью.

И желтый лист, из тех, первых предвестников осени, что в июне родятся, закружился на ней.

– Пал Степаныч в корпус меня определил, кадетский. Сказал, что силы во мне изрядно, а мозгов и дисциплины нет. Я-то не слишком радовался, да понял уже, что сам на воле не выдюжу. После корпуса в армию пошел, там и прижился. Не буду врать, что крепко по дому скучал. Сперва-то Аньке письмо написал, да… Потом то одно, то другое. Жизнь новая. Такая, которой я тут не видел. Закружила, завертела, а там… Всякое случалось. Да и не скажу, не буду врать, что сильно мы с Анькою близки были. Она мне не писала. Я ей. Мать меня вовсе прокляла, когда поняла, что я всерьез ухожу. Федька тоже, он не хотел с отцом оставаться. Ну и вышло, что без семьи мне проще. Вроде за делами укрылся – и нет ее. А дела… меня еще в кадетском заприметили. И предложили перейти. – Он замолчал и почему-то поглядел на Лютобора.

– Особое подразделение? – тихо спросил тот.

И Дмитрий кивнул. И пояснил уже для меня:

– Разным занимались по воле батюшки-императора. На мне по сей день клятв о неразглашении – что блох на бродячем кобеле. Ну да в последние годы все больше по аномалиям энергетическим. Оно и хорошо, лучше аномалии, чем с людьми воевать. – И руки поднял. – Так и вышло, что пришлось по миру помотаться. А там и осесть под чужой личиной, да за чужой жизнью приглядывая. Тогда-то и начал задумываться о том, кто я есть. Все думал, как дело закончится, вернусь домой. С мамкой помирюсь. Отец, чай, не рискнет меня тронуть. Федьку в люди выведу, если захочет. Аньку… Я ей подарок выбрал. Там… Когда сам не собой становишься, в голове колобродить начинает. Чем дальше, тем больше размывается граница, и перестаешь понимать, кто ты на самом-то деле. Вот и цепляешься за все, лишь бы не свихнуться. А у меня и зацепиться, как выяснилось, не за что.

Я прикусила губу.

И молчала. Глядела на воду и молчала.

– Десять лет, конечно, не самый большой срок, но достаточно, чтобы почти сойти с ума. А потом… все пошло не по плану. Там, где я был, порой случается, что вечером одна власть, утром другая. И бунты, мятежи, и всякое иное. Главное, объект, за которым я присматривал, проходил по первому уровню потенциальной опасности. Присматривал изнутри, потому как были и те, кто вроде как курировал работу извне, я и за ними заодно. Так вот, этот объект попытались захватить. И у них получилось… почти… Закончилось все стихийным выбросом энергии, а он вызвал пробуждение части… – Дмитрий замолчал и дернул шеей. – Это уже закрытая информация. Главное, что выбирались мы… долго выбирались.

– Тебя там? – поинтересовался Лют. – Энергетическая… болезнь?

– И она тоже. Говорю ж, долго выбирались. По горам, по… свои-чужие, такая круговерть, что и не понять, кто где. На мне гражданские, которых я и поставлен был охранять. Совершенно неприспособленные, но как-то тянулись, старались. И я тянул. Повезло. Пару месяцев, и вышли. К своим. Я и отключился… честно, даже не помню, как в больничку попал, очнулся уже там. Мне и говорят, мол, два года как лежу… и хрен его знает, сколько еще лежать буду. Повреждения… ладно рожа, я и раньше-то красавцем не был, а вот нервная система – другое. Сперва-то я и руками еле-еле шевелил.

Не хочу сочувствовать.

И пялюсь на воду до рези в глазах. Солнечный свет отражается, потому-то и больно. Глазам. И губы пересохли совершенно, облизываю.

Уйти бы, но… Я же пришла, чтобы узнать о себе. Кто сказал, что это будет приятно.

– Потом судороги… приступами. И лекарства не помогали. И целители мало что могли. Меня определили в госпиталь для ветеранов. На постоянное проживание.

А про энергетическую болезнь нам рассказывали. Редкое явление, если подумать, потому что все люди в той или иной мере способны поглощать силу. Просто у не-магов она в теле не задерживается.

Правда, если поток силы высокой концентрации, то начинаются нарушения. Разного рода. Обратимые большей частью, но…

– Бросить меня не бросили, врать не стану. Целители при отделе состоят хорошие. Да и возили ко мне и тех, что московские, и профессора даже одного из Петербурга. Им и самим, как понимаю, любопытно было. Редкий случай.

Полагаю, на нем не одну монографию написали.

– С сестрой ты не связывался, – уточнил Лют.

– Нет. – Димитрий покачал головой. – На кой я ей нужен? Прогнозы один другого веселее. То ли останусь навек лежачим, то ли все-таки смогу в инвалидную коляску сесть, но приступы все одно будут. И после каждого – откат. И выходит, что как здоровый был, так не вспоминал, а тут…

Наверное, оно бы правильно.

Только горько. До того, что язык к небу прилипает от этой невысказанной горечи.

– Не знаю, почему не сдох. Из упрямства, наверное. Я ж по жизни еще тот идиот упертый. Но… пара лет – и в кресло пересел, а там и на ноги встал. Рожа как-то затянулась, остальное… В храм заглянул. Честно, в первый раз от тоски, потому как заняться-то особо нечем. А в нем стало… хорошо. Не в том плане, что резко снова уверовал, нет. Просто внутри что-то отпустило. И задышалось. Потом уж заметил, что в храме никогда-то приступов не бывает. И что поправляться стал… вопреки прогнозам. А там и разговорился с одним батюшкой, из бывших, из военных.

– И тоже решил стать?

– Видений не было, – Дмитрий развел руками, правда получилось неловко, – и прозрений тоже. И путь этот… скорее, я не видел другого для себя. В госпитале, как на ноги встал, намекнули мне, что койка казенная и другим пригодится. А я ходячий. За стенами… ну да, есть квартирка, есть пенсия и по выслуге, и по ордену…

– «Георгий»?

– «Первозванный», – уточнил Дмитрий.

А я… снова не нашлась что сказать.

Орден Святого Апостола Андрея Первозванного – высочайшая награда. И кавалеров его за всю историю едва ли сотня наберется, особенно живых. Вручали его большей частью посмертно, родственникам.

– Полагаю, никто не надеялся, что выживу. Пенсия неплохая, и жить можно, если не с шиком, то всяко безбедно. Только не мог я просто сидеть. Месяц промаялся, два. В храме ближайшем дневал и ночевал, чтоб с ума не сойти. Да и пошел учиться. Хотя, конечно, старый и вообще… Ну а там разговорился как-то, одно за другое, мне и предложили приход. – Он повернулся, словно пытаясь разглядеть ту самую церковь. – Сказали, мол, больше и некому. Что… проклятый он.

Глава 5