Читать бесплатно онлайн книгу  Княже

автор Татьяна Авлошенко

Оглавление

Глава 1

Хороши яблоки в саду у посадника Любомудра. Крупные, румяные, на вкус — чистый мед, а вызревают в такую пору, когда в Воронце плоды рвать еще никакой радости: если и откусишь, то потом и зубы не разомкнешь, так рот от кислятины сведет.

Но бережет старый яблочки так, будто они молодильные, что ли. Тын[1] вокруг сада поставил чуть ли не выше городской стены. Только если тебе от роду пятнадцать весен, кровь горяча да поспорил ты с дружками, что принесешь полную пазуху яблок, есть ли преграда, что тебя остановит?

Метько быстро огляделся — нет, никто ночью по улице ходить не удумал, — и, подпрыгнув, ловко зацепил за край тына свитую из пояса петлю. А дальше главное не рассусоливать, силы зря не тратить. Каблуками в бревно уперся, подтянулся. Проворнее любого лазутчика-подсыла на ту сторону перемахнул. Бывалый воин Добрыня может учеником гордиться.

Земля мягко приняла спрыгнувшего вниз отрока. Два шага до ближайшей яблони, и вот они, ветки с наливными плодами, совсем низко склонились.

— Взять его! Хватай татя, Кусайка!

Две фигуры выскочили из-за деревьев. Одна, высокая прямая, так и осталась на месте, размахивая посохом, другая, та, что на четырех лапах, рванулась к замершему Метько. Сам Любомудр и Кусайка, пес его свирепый.

Знал Метько, что наделен особой удачей — почетом среди песьего племени. Самый злющий кобель не стал бы его рвать. Но все же припустил прочь, петляя между деревьями. Кусайка-то не тронет, а вот Любомудру в руки попадаться совсем не хочется.

Сад к самой Смолене спускается, по берегу реки кусты смородины растут. Если среди них затаиться, то сами боги, если решат вдруг с выси взглянуть, не увидят.

Вот наконец спасительные заросли. Рухнув брюхом в траву, Метько, словно змей, заполз под ветки. Кусайка нос следом сунул, но, чихнув, убрался. Не по нраву псу сильный дух смородиновый. Хлестнул кобель хвостом по кустам и в другую сторону побежал. Спасибо, не выдал. Метько в мыслях ему мясную кость пообещал.

Сморода та словно у самого Даждьбога под особым приглядом была. Ягоды спелые горстями осыпались. Покуда Метько подальше от Любомудрова сада по кустам пробирался, весь от сока промок, в ошметках давленых ягод изгваздался. Надо, прежде чем в терем возвращаться, хотя бы умыться, а то ведь людей насмешишь — обязательно ж по дороге кто-то встретится.

Поднявшись на ноги, Метько огляделся. Берег Смолены, немного дальше будет удобный песчаный мысок, в реку уходящий. Место то укромное, но известное всякому воронецкому отроку, весь город и окрестности излазившему. Там можно умыться, а то и рубаху наскоро постирать.

Место, однако, было занято. Два человека стояли на мыске и словно спорили о чем-то или бранились. Вот один вроде как плюнул другому под ноги и повернулся, чтобы уйти. Оставшийся погнался за обидчиком, вскинул руку…

Кто-то большой да грузный налетел на Метько, норовя сбить с ног. Парень сперва решил: Любомудр все ж Кусайку науськал. Но разве пес жесткой ладонью рот зажимать будет?

Человек, и задумал недоброе.

Снова пригодилась наука Добрыни. Вывернулся Метько из цепких рук, да так, что сам злодей на землю полетел. Можно было б его скрутить попробовать, да от реки уже другой набегал. Пришлось Метько самому ноги уносить. Что плохо — не успел разглядеть, ни что творилось на мысу, ни кто там был.

В терем вернулся не привычным путем — через собачий лаз под оградой, сенник, крышу конюшни и оставленное отворенным окошко. Нет, побежал к главным воротам, где и ночью стоят в дозоре городские стражники.

Заприметив спешащего по улице человека, те насторожились, но тут же Метько признали.

Десятник Ратибор ударил ладонью в зерцало на груди:

— Здрав будь, княже!

Усаживаясь в высокое резное кресло, князь Метель Всеславич привычно расправил плащ-корзно. Если складки лягут как надо, то будет не столь заметно, как мало места на почетном сиденье занимает худосочное тело отрока. Хорошо еще, наконец ногами до земли доставать начал.

По обе стороны становятся посадник Любомудр и воевода Добрыня. Люди прямо не говорят, но многие уверены: Воронцом и землями смоленов на самом деле правят эти двое. Это они несколько лет назад не дали вспыхнуть в городе пожару смуты, спасли маленького княжича.

В тот проклятый весенний день, когда Всеслав Военежич вернулся из похода на закатный берег на смертных санях и не было на теле его ни единой раны, полученной в бою, нашлись в городе те, кто решил, что достоин княжьей шапки больше, чем щенок Метель. Любомудр тогда встал с мечом у входа в терем, а Добрыня с боем прорвался к колокольне, откуда ударил в сзывающий народ набат воронецкий.

А мачеху Славну и Брониславу, сестрицу меньшую, уберечь не смогли… Жизнь будущего князя важнее была.

И сейчас советники стоят на шаг позади, готовые защитить, помочь словом или делом. Но все решения, княже, принимай сам. Твоя воля над Воронцом, и твоя же перед ним вина.

Прищурившись против солнца, Метель Всеславич оглядел площадь. Много народу здесь в день княжьего суда собралось. Со всего Окаяна люди тянутся, изо всех мест, где топор и соху смоленов знают. Кто пришел справедливости искать, кто просто поглазеть, послушать.

— Пора, княже, — еле слышно молвил Любомудр.

Поднявшись с почетного сиденья, Метель Всеславич низко поклонился народу.

Тяжбы сегодня были несложные. Сосед у соседа в долг взял, а с возвратом тянет, говорит, денег нет. Тут и думать особо нечего, пусть отработает у заимодавца. Жена явилась жаловаться на пьяницу-мужа, но, стоило князю велеть поучить паршивца плетьми, заголосила, умоляя пожалеть кормильца, а перепуганный мужик клятвенно пообещал позабыть, каково хмельное на вкус. Дал ему Метель Всеславич две седмицы на испытание. Если не возьмется за ум, тогда ужо… С площади муж и жена чуть ли не обнявшись ушли. У нордрского купца из Тинггарда лошадь свели. Пусть приметы пропажи страже назовет, искать будут.

Князь слушал, спрашивал, судил справедливо, а сам все ждал, когда же появится десятник Ратибор. Ночью на берег Смолены вернуться не пришлось — стража не пустила. Неча князю воронецкому по кустам и буеракам в темноте лазать, сами все найдем. Но сейчас дозор должен уже вернуться, доложить, что известно о смертоубийстве.

Наконец ушли последние просители, настала очередь серьезных дел.

Ратибор шагнул вперед:

— Честь тебе, народ воронецкий! Славен будь, княже! Злыдня ночью схватили. Торговца герумского Карла Берга жизни лишил.

— Привели?

— Здесь он. Некрас Мокрей, сапожник.

Стражники вывели вперед связанного убийцу.

— Недалеко от Смолены взяли. Сам во всем признался.

Был сапожник Некрас невысок, тощ, сутул. На мир смотрел с отрешенной усталостью.

— Ты торговца герумского убил?

— Я, — равнодушно кивнул злыдень. — Подле Смолены. Ножом ударил.

— Был при нем нож, — Ратибор подал князю короткий клинок. — Сапожный нож. Таким кожу режут.

— За что убил? Защищался, мстил или из корысти? А может, подослал тебя кто к торговцу?

— Жизни моей герум не угрожал, а семьи у меня нет, мстить не за кого. Так убил, по злобе.

— Ты знаешь, что теперь с тобой сделают?

— Да уж известно, — Некрас равнодушно пожал плечами. — Живым в колоду с мертвецом положат и закопают. Пусть убитый сам со мной счеты сводит.

Если бы сапожник сказал, что убил, защищаясь или спасая кого-то, да хоть пожитки свои обороняя, и это удалось бы доказать, то его, может быть, и вовсе отпустили, присудив выплатить родичам убитого виру[2]. Но тому, кто забрал чужую жизнь по злобе, пощады не будет. Единственная милость ему за то, что сам сознался, — брошенная в поруб[3] веревка. Удавись, если смелости хватит, выбери смерть более легкую.

Странно вел себя убивец. Обычно лиходеи сразу начинали жалостные речи о том, как их, безвинных, оклеветали или же куражились, представляя свое злодейство чуть ли не молодечеством. А Некрас словно стоя спал. Или же настолько отчаялся, не верил, что ему все уже безразлично стало?

Метель Всеславич еще раз пристально взглянул на убийцу. Те, кто были ночью на Смолене, оба большие, дородные.

— Некрас Мокрей, выпрямись.

Не похож. Даже если сапожник ходил убивать в толстой шубе и сапогах с каблуками, все равно не похож.

— Кто подучил тебя лжу говорить?

— Никто.

— Княже, — подсказал Ратибор, сопровождая слова тычком. — Не со своим подмастерьем говоришь, невежа!

— Никто, — повторил сапожник и замолчал.

Молчал и народ на площади. Ждал решения князя. Справедливости.

— В поруб его, — бросил Метель Всеславич. — Пока всю правду не скажет.

На этом княжий суд завершился.

 Тын — деревянный сплошной забор.

 Вира — выкуп, штраф за убийство.

 Поруб — место заключения, тюрьма.

Глава 2

Деревянные мечи со стуком встретились и замерли.

— Метько! — с обидой воскликнул сын Добрыни Радомир. — Тятя говорит: раз за оружие взялся, так ему весь почет! А ты словно мух рушником отгоняешь! О чем думаешь?

— О торговце убитом, — отступив назад, Метько упер острие меча в сапог. — Не Некрас Мокрей злыдень! Другой.

— Показалось тебе. Ночью темень была — куст от свиньи не отличишь.

— На реке светлее. Да и Некрас, с какой стороны ни посмотри, — муравей сушеный. Радко, вот ты меня ростом ниже, тебе как бить удобнее?

— Понизу, — уверенно ответил сын Добрыни. — Ты защищаться будешь, вперед подашься или колени согнешь — всяко подставишься.

— А если одним ударом надо?

— Тогда в брюхо. А ты вот все от плеча машешь.

— Тот, на берегу, тоже сверху ударил, ножом. — Метько рукой показал как. — Мертвого герума сородичи забрали?

— Да. Тятя так сказал. А куда его? Попрощаются, похоронят, как у них заведено. Злыдень сознался, так чего мертвецу покоя не давать?

— Пойдешь со мной к герумам?

— Зачем?

— Хочу еще раз на убитого посмотреть.

— Докуки тебе другой нет, как на покойников пялиться!

— Хочу знать, как его убили. Так пойдешь?

— Тьфу на тебя! Пойду!

Герумов на Окаяне жило всего ничего. Так редко этот народ с Матерой земли на остров перебирался, что ни слободы своей не завел, ни подворья. Селились кому где приглянется, благо в Воронце пришлых не обижали. Тоже чай люди, хоть и выглядят, говорят и живут забавно. Даже дом особый для их бога князь Всеслав разрешил герумам на краю города поставить.

Торговец Карл Берг жил в смольской избе, только переделанной. Наличники с окон содрали, стены как-то странно стесали. У них на Матерой земле весь лес принадлежит императору, не привычен народ к звонким деревянным теремам, из камня строят.

Белый княжеский Кипень потянулся мордой к воротам и тихонько заржал. Степенная Векша Радомира строго на него фыркнула. Кони двоих сопровождающих повелителя Воронца дружинников как остановились у ворот, так и замерли. Хорошо Добрыня и лошадей, и людей вышколил.

Со двора никто не откликнулся.

Чуть обернувшись к дружинникам, Метель Всеславич кивнул.

Один из гридней[1], выехав вперед, со всей силы бухнул кулаком в ворота:

— Эй, есть живые? Отворяйте, сам князь к вам пожаловал!

За тыном раздались звуки чужой речи, будто люди ругались меж собой, и ворота открылись. Вслед за дружинниками Метель Всеславич и Радомир въехали на герумский двор.

Мужик с бородой подковой, зачем-то нацепивший поверх одежды две сшитые простыни, почтительно поклонился:

— Князь, позвольте проводить вас к моей госпоже.

Метько вовсю шарил бы по сторонам глазами — интересно же, как у герумов все устроено. Метель Всеславич прошествовал в дом гордо и чинно.

Горница была ярко освещена — не при лучине здесь обитали, понаставили везде толстых сальных свечей.

В углу на стуле с высокой спинкой сидела женщина в черном платье. Рукава словно еще два подола — по земле волочатся. На голове будто ведро перевернутое, тоже черной тканью обернуто. Ни бровей нет, ни ресниц, и лоб у герумки голый.

— Тьфу, лягуха пучеглазая! — прошептал Радомир.

Надо было бы приструнить охальника, но, когда герумка тонкогубый род разлепила, Метель Всеславич сам подумал: сейчас заквакает.

Женщина, однако, заговорила человеческим голосом:

— В нашей земле не принято, чтобы благородная дама вставала перед мушчиной, если он не сам император. Княше…

И не поймешь, то ли глумится иноземка, то ли язык у нее так приделан.

— Здрава будь, хозяйка доброго дома. Я хочу говорить о торговце Карле Берге.

— Это мой муш, — прошипела герумка. — Он приехал в ваш город, и его здесь убили.

— За что? — спокойно спросил Ме