Читать бесплатно онлайн книгу  Чужецарствие

автор Захар Прилепин

Перспектива

В России, если широко обобщать, существуют три ведущие идеологии: либерально-буржуазная, или западническая; левосоциалистическая, так или иначе коммунистическая; правомонархическая, то есть националистическая.

Я вырос в СССР. На мой взгляд, история СССР являла собой небезуспешную попытку совместить социалистический проект и русский традиционализм. Я знаю все недостатки советского проекта и скорблю о затяжном конфликте с церковью. Я застал позднесоветское ханжество и повальное неверие в советскую пропаганду.

Но помню и другое – невероятную созидательную работу, проделанную моим народом. Советское государство просуществовало семь десятилетий, но в последующие десятилетия его запасы, его наработки, его великие достижения продолжали удерживать на плаву нашу страну. Все эти годы мы пользовались, как выяснилось, почти неисчерпаемыми ресурсами советского прошлого – от запасов ВПК до сюжетов киностудии «Союзмультфильм».

Столкнувшись в 2022 году с войной, мы осознали великую мобилизующую силу советской героической литературы: все эти, по сути, «жития святых» XX века, чьи примеры нас вдохновляют по сей день. При этом выходцам из СССР ничто не мешает восхищаться свершениями романовской эпохи или эпохи Рюриковичей: прошлые века были крепко подшиты к социалистической государственности.

Мне, советскому мальчишке, как и любому подростку на пространстве СССР, были равно близки и партизаны Великой Отечественной, и партизаны Дениса Давыдова. Походы Святослава, Александр Невский, Дмитрий Донской, Минин и Пожарский, Полтава, подвиг батареи Раевского, Ермолов, Скобелев, Фрунзе, Жуков – всё перечисленное составляло один героический ряд. Утверждение, что для советских патриотов «история началась в 1917 году», нелепо и ложно.

Зато неомонархистам и радикальным националистам нашего времени никак не удаётся мирно ужиться с доброй памятью о СССР. Они желают реванша за своё поражение в 1920 году. Неуёмный пафос антисоветизма роднит этих деятелей с украинскими и прочими мировыми декоммунизаторами. Их не слишком скрываемая цель – выкорчевать Мавзолей на Красной площади, объявить советский период деструктивным, принудить русский народ к покаянию за деяния социалистической эпохи.

Себя они именуют русскими, а своих оппонентов – «совками». Учитывая, что положительное отношение к Ленину, Сталину, Брежневу выказывает, в целом, больше половины населения нашей страны, мы наблюдаем попытку отчуждения колоссальной части народа от русского имени.

Наши правые силы желают совершить полную деконструкцию советского проекта. Цель их – доделать ту работу, с которой не справилась либеральная реформация 90-х годов. Таким образом, либерально-буржуазная идеология в современной России стыкуется с православно-монархической. Социалистическая идеология и все её подвиды – коммунистическая, национал-большевистская, левоевразийская – определены ими в качестве недвусмысленного зла, которое они желают уничтожить.

Очередная гражданская война в России становится перспективой не умозрительной, но вполне конкретной.

Дело было у аэропорта

Итак, в патриотической среде имеются как минимум две всерьёз оппонирующие идеологии.

С одной стороны, левые. Они исповедуют верность социалистическим идеалам. Считают революцию октября 1917 года великим свершением, изменившим мир. Уверены в том, что Ленин, Дзержинский, Сталин, Молотов, Берия и Брежнев были великими государственными деятелями, работавшими во славу России. Что имена их – среди иных великих имён созидателей нашего Отечества.

С другой стороны, правые. Они исповедуют верность дореволюционной России, нашим христианским правителям, князьям Рюриковичам, императорам Романовым, славным делам и победам их.

Первые и вторые должны были бы давно примириться, закончив гражданскую войну между собой. Увы, примирения так и не случилось.

Мне в равной степени важны все периоды Руси-России. Порукой тому мои многочисленные публицистические работы о русских князьях, о российских императорах, о советских вождях – обо всей тысячелетней истории моей богоданной страны.

С какого-то времени я стал чуть больше фокусироваться на советском периоде, в том числе на фигуре Ленина. Причина проста: на Ленина стали валить все неудачи новейшего времени. Ленин обратился в побиваемого, и побиваемого несправедливо, а я этого не люблю. Если б у нас ополчились и стали бы обвинять во всех смертных грехах Петра или Александра Первого, да пусть даже и Николая Второго Романова, я б и за них вступался.

Я не люблю оголтелости. Я хотел бы договариваться. Я хотел бы видеть историю Руси-России единой и неделимой – языческой, православной, имперской, советской, постсоветской. Мне не нравится, когда какой-то период, а то и целую эпоху начинают выскабливать.

Вспоминаю один случай, который больно меня задел.

Не так давно происходили у нас шумные голосования на тему, какие имена будут носить аэропорты в российских городах. Серьёзный спор затеялся касательно мурманского аэропорта. В числе иных было высказано предложение дать аэропорту имя Николая Второго. Разгорелась словесная сеча. Николай Второй обходил соперников с едва приметным перевесом.

Мне в те дни написали мурманские активисты. «Мы, – сказали они, – не хотим, чтобы наш аэропорт носил имя Николая Второго. Для победы нам недостаёт минимального количества голосов. Вы, Захар, – напомнили они, – до сих пор молчали. Но если вы объявите свою позицию и призовёте своих читателей поддержать нас, то последний Романов почти наверняка проиграет».

Подумав, я ответил, что моё вмешательство будет не вполне уместным. Мурманск должен выбрать сам. Я уважаю людей монархических взглядов, вижу, как они взволнованы, как ратуют за своего императора. «Мне не хотелось бы обидеть их, – сказал я. – И надеюсь, что, когда случится спор о каком-либо ином деятеле, например, советского периода, они не станут атаковать мою позицию».

Публично заявив о своём невмешательстве в спор, я дождался результатов голосования. Мурманскому аэропорту было присвоено имя Николая Второго.

Совсем скоро случилось досадное, но знаковое событие. В Москве было объявлено голосование: какому памятнику стоять на Лубянской площади – Дзержинскому, незаконно снесённому в перестройку, или Александру Невскому?

За Дзержинского ратовали представители российских спецслужб – и ФСБ, и СВР, и ГРУ, – и многочисленные ветеранские офицерские организации, и весомая часть современных интеллектуалов, и, наконец, огромные массы, что называется, простых людей. Голосование, безусловно, привело бы к возвращению памятника Дзержинскому на Лубянку.

Это оказалось неприемлемым для всех тех, кто совсем недавно отвоевал себе мурманский аэропорт имени Николая Второго. Аэропорт они заполучили, а возвращению Дзержинского на Лубянку решили воспрепятствовать.

Наше правонационалистическое движение выступило шумно, спаянно, зло, не щадя оппонентов, используя самые низкие риторические приёмы.

И знаете, дело даже не в том, что за своё невмешательство в ситуацию вокруг мурманского аэропорта я ожидал ответного благородного шага, это было бы смешно. Но хотя бы элементарного уважения к мнению наших офицеров и всех представителей силового ведомства я, каюсь, действительно ждал.

Ситуация раскалилась. Оппоненты метали друг в друга молнии. Дзержинский всё равно очевидным образом выигрывал, и потому в решающий час голосование остановили. Поэтому аэропорт имени Николая Второго у нас теперь есть, а памятника Дзержинскому на Лубянке – нет.

Левые русские патриоты в те дни грустили. Правые в те дни радовались. Стало ясно: противостояние не закончено.

Голоса прошлого, настигшие меня

Вспомнил вдруг, как написал первую свою публицистическую статью. Ещё в ОМОНе работал я тогда.

У меня родился первый сын, поэтому в доме был часто включён телевизор. С младенцем на руках не почитаешь, а на экран можно было коситься, пока там бубнили прорабы перестройки. Однажды застал любопытную телепрограмму: посиделки российских артистов театра и кино в связи с наступающим 7 ноября. Программа была политологической – артисты у нас всегда в политике разбирались лучше остальных.

О, как они изгалялись!.. Как они гримасничали!.. Как их ломало и колотило на виду у всей страны!..

Они восклицали пафосно! Они хрипели яростно! Они кляли и воздымали свои трепетные артистические пальцы к небесам! Они травили самые подлые анекдоты про Ленина, Сталина и Брежнева!

Они изливали желчь.

Меня в те годы, как, впрочем, и нынче, не слишком волновал национальный вопрос, но тут невозможно было не заметить одну навязчивую особенность происходящего. Все собравшиеся артисты принадлежали к богоизбранной нации. Некоторые из них были представителями уже сложившихся театральных или кинематографических династий.

Они походили на стаю ворон.

«Ну надо же… – думал я озадаченно. – Их предки проживали за чертой оседлости, ни о каких театрах, ни о каком кинематографе даже и не помышляя; революция позволила их родителям перебраться в Москву, получить просторные квартиры в центре, места в лучших театрах, роли в культовых кинофильмах, неслыханную славу, советские ордена, бессчётные премии… Так зачем они всё это несут?!»

И здесь, помню, явился опоздавший к началу съёмок Иосиф Кобзон. Тогда ещё такое было возможно: съёмки идут, а кто-то подходит в процессе – живое было ощущение от происходящего.

Кобзон с достоинством, но приветливо поздоровался и, заняв поднесённое ему кресло, стал слушать очередного гневного артиста. Тот нёс что-то про советского наркома Климента Ворошилова, потому что над Лениным и Сталиным им уже надоело издеваться.

И вдруг Кобзон говорит: «Напрасно вы! Достойный был человек!..» И тут же рассказал какую-то отличную историю о Ворошилове.

Кажется, год спустя Кобзон приезжал к нам в ОМОН, в гости. Ходил с нами на могилы наших павших бойцов. А ещё лет двадцать спустя я встретил его уже в Луганске. То был октябрь 2014 года. Он первым из российских артистов дал несколько огромных концертов в Донбассе.

К нему за сцену было не пробиться. Да и вряд ли я стал бы ему рассказывать про ту программу к 7 ноября. Но все те годы я был ему благодарен. Как достойно, как по-мужски, как по-русски себя повёл он тогда – ничего, в сущности, особенного не сделав, принудил собравшихся поубавить подлую свою спесь.

Надо ли здесь уточнять, что Кобзон стал единственным из той компании, кто поддержал русское восстание 2014 года? Надо ли напоминать, что для артистов, верных идеалам СССР (для того же Василия Ланового, Владимира Меньшова, Николая Губенко), Русская весна стала праздником, а для всей той вороньей стаи – бедой и ужасом?

И вот о чём думаю я.

Детство моё прошло среди моих дедушек и бабушек. По отцовской линии это Семён Захарович Прилепин и его жена баба Маша, верхнедонские мои старики из села Каликино. По материнской – мой дед Нисифоров Николай Егорович и его жена баба Лена, рязанские мои старики из села Успенское. Оба деда воевали. Семён Захарович, артиллерист, попал в плен и выжил в фашистских концлагерях. Николай Егорович, пулемётчик, был дважды ранен.

Бабушки пережили коллективизацию. Баба Маша Прилепина вышла замуж за моего деда перед самой войной и верно ждала его, не имея от него, пленённого нацистами, ни одной весточки почти три года. Баба Лена Нисифорова была в оккупации и посреди войны, совсем юной девушкой, пешком через линию фронта пришла к своему отцу, моему прадеду, в разрушенный Воронеж.

И Прилепины, и Нисифоровы родили после войны по трое детей. Жили впроголодь, труд был адов, а они рожали. Верили в будущее.

Дед Прилепин был комбайнером. Дед Нисифоров был плотником. Они восстанавливали нашу Родину. И я никогда не слышал от них ни слова дурного о большевистской эпохе, о её вождях. Никто из них не был ни сталинистом, ни оголтелым сторонником советской власти. Но они вели себя достойно, не виня никого за свою тяжёлую и страшную молодость.

Им что, не о чем было рассказать? Им было что рассказать. Они такое могли рассказать – мало б никому не показалось. Рассказать не про других – про себя.

А матери и бабушки этих мной упомянутых артистов, они что – вспахивали, запряжённые вместо лошадей, колхозные поля в Отечественную войну? Не думаю, что они подобным занимались.

Один мой дед, командир орудия, к 1945 году из всего своего батальона, попавшего в окружение, остался один: все его сослуживцы умерли в плену от голода и болезней. Другой мой дед, пулемётчик, только вторых номеров за войну потерял шесть человек, а весь его пулемётный расчёт выкосило столько раз, что он и счёт потерял убитым. Отчего ж они не кляли своё мучительное прошлое?

А эти вот, ни в какие лобовые атаки не ходившие, о коллективизации прочитавшие в книжках, а восстановлением страны занимавшиеся на театральных подмостках, кляли. Как так вышло?

Они кляли и ещё – вы же помните? – очень любили горестно повторять: «Советские люди забыли Бога! Забыли дорогу к храму!..» И смотрели на притихших зрителей с пронзительным мхатовским прищуром.

Как хотите, а я внутренне посмеивался тогда. «Дед твой и бабка твоя, – думал я, разглядывая очередного проповедника с кустистыми бровями, – вообще в другой храм ходили. Тебе-то что до нашего Бога? Если твой крещёный папа его в советские времена позабыл, ну так про папу и расскажи! Да и вообще, Бог – он что, у вас на побегушках? Откуда ведать вам, в чём замысел Господень?»

Прошли с тех пор многие годы. Признаться, я верил, что с уходом крикливого поколения «перестроечных» демократов, затихнут их подлые разговоры и мне не придётся снова переживать то мучительное унижение. Но я ошибся. В той же элитарной, артистической, музыкальной, богемной среде взрастали иные дети. И выросли наконец. И заговорили теми же голосами. Точь-в-точь. Не отличить.

И вроде хорошие все ребята. И даже болеют, как уверяют, за Россию. Но почему же так тошно опять?

Хоть бы Кобзон зашёл на минутку.

Из чего же, из чего же, из чего же сделаны эти мальчишки?

Была в России беда – восторжествовавший в 1991 году либерализм. А с ним – вульгарный прогрессизм, социал-дарвинизм, навязчивое западничество.

Российский либерализм в 90-е годы не просто приватизировал колоссальные достояния нашей национальной промышленности. Приватизация помимо определённой пользы принесла и чудовищные издержки: из страны выкачали миллиарды, разворовав, пустили с молотка тысячи предприятий, а то и целые отрасли промышленности. Это повлекло все мыслимые последствия: колоссальную безработицу, вымирание деревень и моногородков, демографическую яму и прочее, прочее, прочее.

Либеральные витии, окружавшие Бориса Ельцина, по сути, правили нашей страной – экономикой, медиа, культурой. Дабы удержать власть в своих руках, они проводили сверхмощную пропаганду, убеждая население, что свершившийся порядок вещей выгоден для всех и пересмотру не подлежит.

В пропаганде своей они пользовались несколькими нехитрыми ходами. Раз за разом повторялось, что все глобальные проблемы, с которыми столкнулась Россия в 90-е, – тяжёлое наследие СССР. Что и демографический провал случился ещё при Советах (ложь), что и развращённая элита, и социальная незащищённость, и наркомания – всё родом оттуда (в целом – ложь). Неустанно повторялось, что в СССР «Бога забыли». А там, где Бога нет, говорили нам, правды быть не может, там тьма и позор.

Без Бога, действительно, правды нет. Однако на поверку выяснилось, что Бог для ниспровергателей советского проекта был по большей части фигурой риторической.

Реальное отношение отцов демократии к православию вскрылось в нулевые. С какого-то момента антиклерикальная риторика в либеральных кругах стала признаком хорошего тона, обыденностью. Большинство либеральных медиа раз за разом выказывали поддержку откровенно богохульным акциям вроде выступления группы Pussy Riot[1] в храме Христа Спасителя. Мнимое христианское чувство оставило их круг. Стало очевидным, что либералы по большей части лишь использовали православную риторику в целях деконструкции социалистического государства. Фарисейским своим христианством перестроечные деятели побивали коммунистическую идею.

Тем временем под разговоры о духовности крутилась карусель тотальной приватизации. Именно тогда нам была навязана нехитрая мысль: идея социализма – антихристианская. В расчёт не бралось, что все семьдесят лет советской власти в нашей стране продолжались службы в тысячах храмов, выпускались специализированные религиозные издания, были открыты православные учебные заведения. Страна Советов все годы своего существования продолжала молиться в самом прямом смысле.

Вопрос взаимоотношений религиозных конфессий и коммунистической власти давно снят во всех социалистических странах планеты – от КНР и КНДР до Кубы и Вьетнама. Равно как и снят он в Белоруссии, где сохраняется, по сути, социалистическая экономика и где 7 ноября – государственный праздник. Всё это никак не мешает и тем более не угрожает Белорусской православной церкви.

Казалось бы, нехитрая демагогия об априорной богопротивности коммунистических идей должна была исчезнуть в связи с массовым исходом либералов из России в период русско-украинского конфликта. Но нет, у либералов обнаружились неожиданные наследники, так называемые русские националисты, неомонархисты и прочие белогвардейцы нового пошиба.

Мы и сами тут почитывали славянофилов. Мы восхищаемся империей во все её времена, поём белогвардейские песни и любим эмигрантскую прозу. Мы помним, что и Деникин, и Корнилов, и Каледин, и Пепеляев – представители великого российского воинства. Белогвардеец Гайто Газданов, например, и вовсе мой любимый писатель.

Я одного не пойму: отчего неизменной чертой нынешнего националиста является непробиваемый антисоветизм?

Скажем, я спокойно могу во всеуслышание объявить: и Пётр Великий, и Екатерина Великая, и Александр Первый, и Александр Второй, и Александр Третий – великие российские правители, хоть и в разной степени. И мученик Николай Второй – трагическая фигура нашей истории. Пусть и наши оппоненты в ответ скажут, что и они считают Ленина и Сталина политиками огромного масштаба, а Котовского, Щорса и Чапаева – национальными героями. Но если оппоненты не в состоянии даже и помыслить о таком, значит, не со мной проблема, а с ними.

Как же так вышло? Откуда у нас народилось целое поколение правых юношей, для которых сам вид красного флага невыносим? Поколение, воспринимающее всю историю Советской России как череду кошмаров и насилий и ничего иного там не наблюдающее? Русские националисты, казалось бы, должны защищать свой народ от реальных угроз. Они же тратят львиную долю усилий на то, чтоб опорочить собственных дедов и прадедов, живших в СССР и строивших ту страну. Зачем же это им?

Нынешний правый деятель в России имеет, как нам кажется, одну неизлечимую родовую примету. Он сколько угодно может делать вид, что вырос из философии славянофилов Алексея Хомякова или Юрия Самарина, но на самом деле вырос наш националист из другого. Место его рождения – постсоветский либерализм.

Выросший в 90-е и нулевые, он жрал то, чем его кормили. Он и не знает другой пищи. Он посмотрел сотни сериалов про кровавых чекистов и тысячи телепередач про деспотичных вождей. Он по сей день состоит из бубнежа Сванидзе, из неумных политических песен рядящегося в царского офицера Талькова, из программ Савика Шустера и публичных благоглупостей Бориса Немцова.

Наш националист испортился и поломался, когда назвал своего деда, победившего мировой нацизм, «совком». Когда предпочёл выстраивать новую свою идеологию на чём угодно, только не на примерах пионеров-героев или молодогвардейцев. Когда решил быть наследником не русского мужика, шедшего в атаку «За Родину! За Сталина!», а наследником мрази земной, научившей его с презрением говорить о «леваках» и «новиопах». В нагрузку это существо заразилось тяжелейшей ксенофобией – ненавистью к азиатам и кавказцам.

Ещё в 90-е едва ли не большинство русских националистов исповедовали неоязычество. В какой-то момент, увидев, что в государственной системе подобное не приветствуется, огромная их часть показательно перешла в лоно православной церкви. Чаще всего лишь потому, что с этой площадки им кажется более удобным гнобить «безбожных совков».

Между тем эти «совки» в XX веке уничтожили фашизм и нацизм. «Совки» половиной планеты рулили: не только африканцами, азиатами, метисами и мулатами, но и патентованными арийцами из ГДР, Венгрии, Румынии. «Совки» победительно шли с континента на континент так, как никаким белым европейским господам и не снилось никогда.

Всё это коллективный наш националист осознать не в состоянии.

Главная же беда местных правых в том, что ближайшая их родня – украинские националисты, имеющие совершенно идентичную базу: западничество, оголтелый антисоветизм, ксенофобия. Поэтому на киевском Майдане 2014 года так крепко слились воедино их, украинские, либералы и того же разлива неонацисты.

В России наблюдаются те же процессы: радикальные националисты и либеральная, несколько попритихшая, но по-прежнему влиятельная публика опознают друг друга, выясняя, что имеют общие цели. Выгодоприобретатели приватизации не для того получили в своё время ресурсы, чтобы так легко с ними расстаться. Зверская эта сцепка всё крепче.

Впрочем, как и на Украине, наш националист не знает одной тайны, которая и не тайна вовсе. Он не догадывается, что либералы его сожрут. С хвостиком, с рожками, с языческими рунами и солнцеворотами, намалёванными на нём; с крестиком, однажды надетым поверх них; с философом Иваном Ильиным, которого он знать не знает, не читал и не будет. Вот со всем этим – сожрут.

Сами вырастили – сами и съедят. Едва возьмут власть.

Берущие чужое

Иные скажут: «Национализм в современной России возник неслучайно. Незаконная миграция, появление в русских городах национальных анклавов, безобразные выходки нацменов и невозможность привлечь их к ответственности – вот животворная почва русского национализма».

Сказанное соответствовало бы истине, если бы националисты занимались тем, что они декларируют: выводили на чистую воду чиновников, наводнивших страну мигрантами, разбирались с представителями диаспор, крышующими наркотрафик и проституцию. Однако, глядя на сложившуюся ситуацию беспристрастно, сложно не заметить, что национализм наш заточен совсем на иное.

Его кукловоды поставили перед паствой две основные задачи. Первая – узаконить националистов в качестве главных наследников российской монархической традиции, превратившись в держателей данного пакета акций. Вторая – узаконить националистов в качестве главных носителей христианской идеи в России: так, по мнению людей, стоящих за конструктом национализма, данная идеология станет в России главной, основной, непререкаемой.

Зачем всё это нужно кукловодам? Национализм должен выступить стражем имущественного раздела, случившегося в 1991 году. Всякий же, кто претендует на пересмотр тех итогов, неизбежно переходит в разряд врагов православия и национальной традиции, в том числе идеи монархии.

Несмотря на весь абсурд ситуации, националисты уже достигли в России серьёзных успехов. Стоит пояснить, в чём абсурд.

Российская монархия была, как мы помним, империей. Столетие за столетием российские монархи собирали земли. Из века в век представители всё новых и новых этносов пополняли состав национальных – военных, культурных, научных – элит России.

Народы эти, случалось, восставали. Волнения случались и в Грузии, и в Армении, и в Якутии, и в Чечне. Буйствовали и башкиры, и калмыки, и буряты. Возмущались узбеки, таджики, киргизы.

Но российская монархия была необычайно упряма в желании преумножить цветущую сложность империи. Раз за разом имперская власть, подавив восстания, отпускала вины восставшим и продолжала свою работу по интеграции новоприобретённых народов.

Российская империя была ненасытна. Она росла и ширилась.

В первые постсоветские годы коллективный российский либерал тоже выдавал себя за монархиста. Наши либералы, чьи предки, как правило, воспользовавшись отменой черты оседлости, явились в советскую Москву из белорусских и украинских местечек, ещё в конце 80-х годов прошлого века вдруг обрели неожиданный вкус к балам и аристократическим приёмам. Часть из них вдруг обнаружила у себя дворянских и даже боярских предков. Производство кинокартин про царей и цариц, кадетов и корнетов было поставлено всей этой публикой на поток. Ряд будущих наших видных монархистов, также имевших к русской аристократии отношение весьма отдалённое, обрели, снимаясь в этих фильмах, успех и узнаваемость.

Позже выяснилось, что постсоветскому либерализму никакого дела до Российской империи нет. Сначала российские либералы так или иначе инициировали распад страны, случившийся в 1991 году и зафиксированный в 1993 году расстрелом Дома Советов. Затем либеральные управленцы сделали всё возможное, чтобы любые интеграционные процессы внутри СНГ были заблокированы. Чтобы все эти «горцы» и «кишлаки» навечно остались за пределами России.

Либералы занимали последовательно антироссийскую позицию в ходе всех конфликтов на постсоветском пространстве. Когда разгорелось Приднестровье, они болели за Молдавию и Румынию против приднестровцев и гагаузов. Когда разгорелась война в Абхазии, они болели за претендующую на абхазские земли Грузию и за Грузию же болели в случае осетинского конфликта. Когда началась гражданская война на территории Чечни и Дагестана, наши либералы готовы были отделить весь Северный Кавказ.

Украинские события существенно уменьшили количество либералов и западников в российских элитах. Но у них обнаружились вышеупомянутые наследники.

В какой-то момент наши националисты подняли те же, по сути, сепаратистские, антиимперские знамёна. Да, они выступают за возвращение как минимум части Украины, но о дальнейшем расширении России и речи не ведут.

В националистической среде так же, как когда-то в либеральной, ненавидят любые разговоры о возвращении утерянных в 1991 году территорий. Подвергаются остракизму идеи о создании на постсоветском пространстве, как я это называю, союзных государств на жёсткой сцепке. Империю же они с брезгливой ненавистью именуют не иначе как «многонационалочкой».

Парадокс, что при этом новоявленные националисты всё-таки считают себя монархистами. Но какие же они монархисты, если им невыносимо имперское наследство наших монархов? Националисты только и делают, что расширяют зоны отчуждения между бывшими территориями Российской империи и современной Российской Федерации. Ни один русский царь не понял бы, зачем они этим занимаются.

Несмотря на все эти неразрешимые противоречия, наш как бы национализм слипся в один ком с идеей монархии. Националисты у нас теперь монархисты. Монархисты у нас теперь националисты. Следом под национализм подверстали ещё и православие. Дело идёт к тому, чтоб никто, кроме националистов, даже не смел в России именоваться православным. Носителям социалистических взглядов это воспрещается.

Бредовость такого подхода становится понятна на примере соседней Белоруссии. Там, как мы уже вспоминали, по сей день празднуют 7 ноября, равно как и ряд других значимых советских дат. Белорусские власти, белорусские пенсионеры, белорусские пионеры славят советских вождей и советское прошлое. В белорусских домах иконы соседствуют с красными знамёнами и портретами белорусских большевиков. Эта синергия сохраняется в белорусских школах и университетах.

Вообразим себе, что однажды белорусские власти объявили: «Теперь у нас христианами могут считаться только те, для кого 7 ноября – день скорби. Отныне, – сказали бы там, – мы, белорусы, должны изрыгнуть советское наследие и все пороки безбожного времени». Услышав такое, две трети белорусской православной паствы оказались бы в состоянии душевного раздрая. Но в Белоруссии так не делают.

У нас же ситуация почти обратная. В отношении к 7 ноября и социализму Россия всё дальше от Белоруссии и всё ближе к Украине, к Прибалтике, к Азербайджану.

Но, друзья мои, православный человек никак не может быть вульгарным националистом. Да, он должен любить народ свой, стоять за веру Христову, за братьев своих, при этом неизменно помня: православие не приемлет ростовщичества, богатства, пресыщенности. Православие не приемлет расовых теорий: пред ликом Христа равны люди с любым цветом кожи. Последовательный православный христианин, в сущности, не может быть западником: католичество и протестантство неприемлемо для нас. На Руси иные понятия, иная правда. Если же человек, выдающий себя за православного, вместе с тем ксенофоб, западник и яростный сторонник капиталистической этики, он лукав. Он лжец.

Радикальные националисты любят бросаться расхожей фразой, которая кажется им ужасно остроумной. «Ты либо крестик сними, либо трусы надень», – говорят они при виде верующего социалиста. Но как они сами, имея такие убеждения, носят крестик, остаётся загадкой. Когда наши оппоненты крестятся, мне иной раз кажется, что они вместо «во имя Отца, Сына и Святого Духа» произносят: «Будь прокляты Ленин, Сталин, коммунизм и дружба народов». В эти проклятия они вкладывают несравнимо больше сил и веры, чем в своё православное мерцающее чувство.

Кто есть кто

Иные сердятся, когда я говорю, что современные русские националисты невольно стали последователями либералов эпохи перестройки. А чего тут сердиться? Равно как и либералы, наши националисты считают не социализм, а капитализм образцовой или как минимум наиболее пригодной формой существования социума. Даже если они скажут вам, что это не так, что они опираются на «тысячелетнюю Россию», слова их на самом деле ничего не объясняют.

Они ненавидят социализм, предпочитая ему капитализм, так как других форм государственного хозяйствования не придумано. Либо базис страны – социально ориентированная экономика и плановое её развитие, регулируемый рынок и приоритет государства в пользовании основными промышленными мощностями и природными недрами, либо, напротив, базис страны – рынок и накопление капитала, пусть и при наличии социальных программ.

Это противоречие для нашего националиста никаким противоречием не является, он искренне уверен, что если страной будут управлять «русские», то всё наладится само собой. Равно как и либералы, наши националисты находят правомерным и даже желанным распад СССР, а дружбу народов считают вредным блефом. Как ни странно, и либерализм, и русский национализм – идеологии антиимперские.

Наконец, и либералы, и националисты натурально ненавидят опыт русского социализма и коммунистическую идею как таковую. Поэтому и для первых, и для вторых Ленин и Сталин – имена ругательные. Борьба с советским наследием – основная часть идеологической программы не только либералов, не только украинских самостийников и прочих польских, прибалтийских и всех иных бесноватых антисоветчиков, но и наших националистов.

Само словосочетание «русские националисты» надо бы ставить в кавычки, потому что, во-первых, они зачастую вообще не русские – ни этнически, ни ментально, а во-вторых, к истории русского национализма они имеют отношение весьма опосредованное. Но кавычек тогда придётся ставить слишком много. Да и читатель подумает, что мы имеем в виду каких-то других «националистов», а не этих вот, какие у нас имеются. Нет, мы этих вот и имеем.

Лекарство для лося

С какого-то времени в России стали предлагать лечиться от самых разных болезней одним и тем же лекарством. Чуть что, стране прямо сообщают: давайте ещё прибавим изоляционизма, религиозного консерватизма, а лучше, знаете, даже щепоточку мракобесия.

Я тоже все эти приправы люблю, но понимать надо и другое.

Если мы прибавляем это у себя, автоматически то же самое прибавляется у других. Прибавил для своих в РФ – тут же, автоматически, прибавилось у мусульман, буддистов, язычников всех мастей, прочих представителей национальных республик и автономий. Мы повысили уровень ксенофобии – они повысили вослед. Мы повысили уровень мракобесия – они повысили тоже. Так далеко можно зайти.

Это всё напоминает анекдот про лося с похмелья. Помните, когда лось угодил на охотников, был несколько раз ранен, но убежал и вот стоит у ручья и пьёт. И не замечает, что у него течёт изо всех только что сделанных прострелов. И сам себя спрашивает: «А почему я пью и пью, а мне всё хуже и хуже?»

Мы пьём и пьём из этого ручья, а нам всё хуже и хуже.

Иным русским кажется, что мы лечимся полезными снадобьями. Но российские народы, живущие рядом с нами, лечатся тем же самым. Они тоже, глядя на нас, хотят ещё немножко изоляционизма и национального радикализма. Им тоже может понравиться расчёсывать свои антисоветские болячки, как их понравилось расчёсывать сначала в России 90-х годов, а затем на Украине, в Молдавии, в Прибалтике, в Польше, в Румынии, в Чехии…

Мы так не выздоровеем – здесь, в России. Мы наращиваем противоречия. Нельзя себе прибавить своего национализма, а остальным убавить их национализма. Будет прибавляться у всех, пока не взорвётся.

Группа находчивых большевистских ребят в 1917 году об этом догадались, предложив империи уникальную социальную и национальную концепцию – дружбу народов, равенство, взаимное культурное обогащение, цветущую сложность вместо унификации.

Черносотенцы тогда ничего нового не предложили.

Мне очень нравятся, кроме шуток, те, прежние, черносотенцы. Я много о них читал. И мыслители русской белогвардейской эмиграции мне нравятся почти все – так или иначе. Проблема в одном: они все проиграли. Они не справились с ситуацией. Изучать надо не только опыт их духовных прозрений, но и опыт их жизненных поражений. Потому что из повторения поражений побед не вынесешь.

На самом деле русский консерватизм хранится не только в трудах славянофилов, черносотенцев и белогвардейских эмигрантов. Ст