Читать бесплатно онлайн книгу  Избранное. Сборник статей

автор Алексей Рарог

А. И. Рарог

Избранное

Сборник статей

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340(081.2)

ББК 67.0я44

Р23

Авторы:
Рарог А. И., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, почетный юрист города Москвы, профессор и научный консультант кафедры уголовного права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА).
Кузнецов А. П., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, заслуженный юрист РФ, профессор кафедры уголовного и уголовно-исполнительного права Нижегородской академии МВД России (автор предисловия).

Публикуются избранные научные статьи, написанные профессором А. И. Рарогом в советский и постсоветский период, в которых рассматриваются общетеоретические проблемы уголовно-правовой науки, представляющие интерес для юристов, научных работников, преподавателей, студентов и слушателей юридических вузов, а также для широкого круга современного читателя.

УДК 340(081.2)

ББК 67.0я44

© Рарог А. И., 2021

© ООО «Проспект», 2021

ПРОФЕССОР РАРОГ АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ —
УЧЕНЫЙ ЭПОХИ ПЕРЕМЕН
(ПРЕДИСЛОВИЕ)

История развития человечества знает много выдающихся, талантливых ученых, ставших символом самоотверженного служения науке и отчизне. Их жизнь, творческая деятельность оставляют заметный след в науке. К числу таких ученых следует отнести и доктора юридических наук, профессора, заслуженного деятеля науки Российской Федерации Алексея Ивановича Рарога.

Он родился 21 января 1937 года в городе Сочи в семье рабочих. Окончив среднюю школу с серебряной медалью, поступил в Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова на юридический факультет. В университете, когда он обучался, работали лучшие ученые, преподававшие юридические дисциплины: В. П. Мозолин, В. П. Грибанов (гражданское право); Д. Л. Златопольский, П. Т. Василенков (государственное право); Ю. М. Козлов (административное право); Н. Д. Дурманов, Г. А. Кригер, Ю. М. Ткачевский, А. Н. Трайнин (уголовное право); В. С. Андреев (трудовое право); П. Н. Галанза (история государства и права зарубежных стран); А. Г. Лашин (теория государства и права); В. В. Бесчеревных (финансовое право); С. С. Остроумов (судебная статистика); Н. С. Прозоров (история правовых и политических учений); М. П. Шаламов, Б. И. Шевченко (криминалистика). Они поразили его своей приверженностью юридической науке, привили ему любовь к юриспруденции. И он твердо решил, что после окончания университета будет заниматься практической деятельностью, которая позволит ему приобрести опыт для дальнейших научных исследований. Поэтому во время учебы уделял особое внимание изучению дисциплин криминального цикла (уголовное право, уголовно-­процессуальное право, криминалистика).

После завершения обучения в 1959 году был направлен в Рязанскую область, где до 1963 г. работал следователем прокуратуры. В 1963 году поступил в аспирантуру на кафедру уголовного права Всесоюзного юридического заочного института, где под руководством профессора П. И. Гришаева подготовил и в 1967 году защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата юридических наук на тему: «Принципы уголовного права в ФРГ: критический анализ».

После защиты работает с 1966 по 1972 гг. в должности старшего преподавателя, а с 1972 по 1988 гг. в должности доцента, а затем профессора ВЮЗИ.

Его значимым вкладом следует признать подготовку научно-­педагогических российских и зарубежных национальных кадров. Так, Министерство высшего и среднего специального образования СССР дважды направляло его для преподавательской работы в Народно-­Демократическую Республику Йемен (1976–1977 гг., 1982–1985 гг.), где он, занимаясь педагогической деятельностью, заведовал кафедрой уголовно-­правовых дисциплин Аденского университета. В указанное время им был написан учебник «Уголовный процесс НДРЙ» (Аден, 1984 год; на араб. яз.) и подготовлено большинство глав учебников «Уголовное право НДРЙ. Часть Особенная» (Аден, 1984 год, на араб. яз.) и «Уголовное право НДРЙ. Часть Общая» (Аден, 1985 год, на араб. яз.), а также монография «Вина в уголовном праве в НДРЙ и СССР» (Аден, 1985 год, на араб. яз.). Написанные А. И. Рарогом или с его преобладающим участием учебники получили высокую оценку и использовались в учебном процессе студентами Аденского университета вплоть до окончательной унификации законодательства на территории всего Йемена.

В 1988 году А. И. Рарог защитил диссертацию на соискание ученой степени доктора юридических наук на тему: «Теория вины в советском уголовном праве (общие и специальные вопросы)». В 1991 году ему присвоено звание профессора, с января 1998 по декабрь 2016 г. он заведовал кафедрой уголовного права Московской государственной юридической академии (до 1989 года — Всесоюзный юридический заочный институт, 1989–1994 гг. — Московский юридический институт, а затем Московский государственный юридический университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА)).

Научный путь профессора А. И. Рарога — это путь поиска истины в уголовном праве. Природа наделила его удивительными способностями определять главное в науке и находить правильное решение. Будучи человеком яркого многогранного таланта, он много сделал в уголовно-­правовой науке и продолжает без остатка использовать свои потенциальные возможности.

В процессе научной деятельности им опубликовано около 500 работ, в том числе 15 монографий и 20 учебников (в соавт.). Он является автором книг: «Общая теория вины (1980)», «Вина и квалификация преступления» (1982), «Вина в советском уголовном праве» (1987), «Проблемы субъективной стороны преступления» (1991), «Консультации по основам государства и права» (1996), «Квалификация преступления по субъективным признакам» (2002), «Проблемы квалификации преступлений по субъективным признакам» (2015); соавтором монографий «Настольная книга судьи по уголовным делам» (2006, 2009); «Учение о составе преступления в уголовном праве России и Китая» (2009); «Учение о наказании в уголовном праве России» (2011); «Уголовно-­правовое воздействие» (2012); «Качество уголовного закона. Проблемы Общей части» (2016); «Качество уголовного закона. Проблемы Особенной части» (2017); «Фармацевтическое уголовное право России» (2019). Он является соавтором и ответственным редактором многих современных учебников по уголовному праву и комментариев к Уголовному кодексу Российской Федерации, ряд его статей помещены в Большую Российскую энциклопедию.

Научное признание А. И. Рарог как ученый-­организатор получил, выступив инициатором проведения международных научных форумов. По его инициативе были установлены научные связи кафедры уголовного права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина с многими учебными заведениями ближнего и дальнего зарубежья, выразившиеся в проводимых ежегодных международных научно-­практических конференциях «Уголовное право: стратегия развития в XXI веке».

На указанных форумах с участием представителей органов государственной власти, ученых, практических работников Российской Федерации, стран ближнего и дальнего зарубежья рассматриваются актуальные научные проблемы, где участники выступают с научными докладами, ведут дискуссии на актуальные проблемы законотворческой и правореализационной практики.

Так, ХVI международная научно-­практическая конференция, проведенная в 2019 году, была посвящена четырем темам: «Уголовное право в условиях развития цифровых технологий», «Бизнес и уголовное право», «Современные подходы к реализации уголовной ответственности», «Медицинское уголовное право». Такой подход к подбору тематики позволил обсудить определенный круг научных вопросов, представляющих особую актуальность и практическую значимость.

На ХVII международная научно-­практическая конференции, проведенной 23–24 января 2020 года, тематика определялась четырьмя блоками: «Уголовное право в эпоху больших вызовов», «Экономическое уголовное право и политика», «Наказания и иные меры уголовно-­правового характера: состояние и перспективы», «Современные модели взаимодействия уголовно-­правовой науки и правоприменения». В процессе организованных дискуссий удалось исследовать наиболее значимые в научном творчестве проблемы, имеющие немалое значение для дальнейшего развития уголовно-­правовой науки.

Проводимые научные форумы стали возможными благодаря активной научной деятельности А. И. Рарога, они расширили сферу научного диалога ученых-­специалистов в области уголовного права разных стран. Его исключительно высокий научный авторитет позволил качественно осуществить реализацию совместных научных проектов, стимулировал российских ученых на их участие.

Научная общественность высоко оценила ежегодно проводимые научные конференции «Уголовное право: стратегия развития в XXI веке». По мнению ученых, они являются не только российским научно-­просветительским центром, но и международным центром, позволяющим устанавливать прочные контакты с международной научной общественностью, находить единые решения по различным жизненно востребованным проблемам в области применения уголовного законодательства.

Одной из сфер приложения научного таланта служит организация совместных научных мероприятий с кафедрой уголовного и экономического уголовного права Потсдамского университета. Традиционными стали российско-­германские круглые столы по актуальным проблемам уголовной политики в сфере экономики зарубежного и европейского экономического уголовно права, законодательной техники, экономической преступности и коррупции, предупреждения совершения экономических преступлений, а также семинары по актуальным проблемам российско-­германского уголовного права с привлечением студентов Московской государственной юридической академии и юридического факультета Потсдамского университета. В процессе проводимых семинаров участники на немецком языке выступают с научными сообщениями и докладами, ведут сравнительно-­правовые научные дискуссии. В 2012 году юридический факультет Потсдамского университета за особые заслуги в развитии российско-­германского сотрудничества в области юриспруденции, личный вклад в уголовно-­правовую науку удостоил профессора А. И. Рарога звания почетного доктора Потсдамского университета.

Научно-­педагогическую деятельность А. И. Рарога невозможно представить без его общественной деятельности. Несмотря на большую научную и учебную нагрузку, он постоянно поддерживает тесные связи с практикой, с законотворческой деятельностью. Еще в советское время принимал непосредственное участие в работе над проектом Основ уголовного законодательства Союза ССР и республик, затем готовил предложения при подготовке нового Уголовного кодекса Российской Федерации. В течение ряда лет Алексей Иванович привлекался в качестве эксперта Комитетами Государственной Думы РФ. В настоящее время является членом Научно-­консультационного совета при Верховном Суде Российской Федерации.

Деловая репутация, непререкаемый авторитет, высокий профессионализм и принципиальность в оценке научного творчества служат основанием его деятельного и плодотворного участия в работе ряда редакционных коллегий ведущих рецензируемых, научно-­практических и информационных изданий, выпускаемых в Российской Федерации, которые входят в перечень рекомендованных высшей аттестационной комиссией при Министерстве науки и высшего образования Российской Федерации для публикаций основных результатов диссертаций на соискание ученых степеней кандидата и доктора юридических наук. К их числу следует отнести: Lex Russica, Общество и право, Всероссийский криминологический журнал, Союз криминалистов и криминологов.

В изданных научных сочинениях профессор А. И. Рарог детально изучает возникающие в процессе применения уголовного законодательства проблемы. Используя нестандартные методологические приемы в оценке положений уголовно-­правовой науки, уголовного законодательства, судебной практики, публицистической литературы, он выстроил целостную уголовно-­правовую теорию субъективной стороны состава преступления, которая по многочисленным отзывам ученых-­правоведов является сегодня доминирующей не только в отечественной, но и зарубежной доктрине уголовного права.

Диапазон научной творческой деятельности Алексея Ивановича не ограничиваются проблемами вины. Им также исследованы: система и виды наказания; освобождение от уголовной ответственности и от наказания; судейское усмотрение при применении уголовно-­правовых норм и др.

Заметен его вклад и в теорию квалификации преступлений. Любая современная работа по этой проблеме обязательно содержит главу или параграф о принципах квалификации. Однако авторы ­почему-то не вспоминают о том, что первым (в опубликованной еще в 1991 году статье «Понятие и принципы квалификации преступлений») именно А. И. Рарог поставил вопрос о том, что квалификация как процесс познания юридической сущности совершенного деяния должна осуществляться согласно определенным принципам.

Идея издания сборника избранных научных статей автора не является новой, но к ней приходится постоянно возвращаться, когда речь идет об известных ученых, прославивших российскую юридическую науку. Востребованность в такого рода научных сочинениях не подвергается сомнению и объясняется тем, что они становятся более доступными для широкого круга читателей, позволяют получить определенные представления о творчестве, взглядах, идеях ученого, прикоснуться к его научной деятельности.

А. П. Кузнецов,
доктор юридических наук, профессор,
заслуженный деятель науки Российской Федерации

СТАТЬИ СОВЕТСКОГО ПЕРИОДА

КРИТИКА «ПРИНЦИПА ВИНЫ» В УГОЛОВНОМ ПРАВЕ ФРГ

Введение

В последние годы в Западной Германии наблюдается дальнейшее обострение всех противоречий, присущих империализму на третьем этапе общего кризиса капитализма. В этих условиях боннское государство не в состоянии противопоставить усиливающемуся сопротивлению масс реакционной политике правительства ничего иного, кроме дальнейшего усиления гнета народа и подавления всех демократических сил, в частности и методами правового насилия. Правящая клика поставила на повестку дня вопрос о коренной реформе уголовного права в соответствии с изменившимися интересами западногерманского империализма. В 1954 году министерством юстиции ФРГ была образована «большая уголовно-­правовая комиссия», которой было поручено разработать проект нового уголовного кодекса. Работа комиссии завершилась созданием проекта уголовного кодекса, который после обсуждения и последующих изменений был опубликован в 1962 году.

В объяснительной записке к проекту уголовного кодекса, а также в западногерманской юридической литературе, посвященной предстоящей реформе, господствует утверждение, что уголовное право ФРГ основано на «принципе вины», который наряду с принципом «правовой ясности» (Rechtsklarheit») и принципом «правовой безопасности» (Rechtssicherheit») провозглашается руководящим началом подготавливаемого кодекса. Провозглашение принципа вины важнейшей догмой уголовного права связано с закрепленной в конституции ФРГ доктриной «правового государства» и является одним из оснований этой доктрины, в соответствии с которой ФРГ объявляется государством «всеобщей справедливости», где якобы все социальные вопросы разрешаются на основе правовых норм, а право обладает приматом перед государственной властью. Принцип вины, выдвинутый в свое время представителями классического направления в уголовном праве, несмотря на его классовую ограниченность и подчиненность общим интересам господствующего класса (подавление правовыми средствами сопротивления трудящихся масс), являлся по своей сущности прогрессивным. Его положительное значение состояло в том, что он в рамках буржуазной демократки мог, хотя и в определенных пределах, обеспечивать применение мер уголовной репрессии только к виновному. В настоящее время воспринятый уголовным правом ФРГ, этот принцип утратил свое первоначальное значение и используется в целях маскировки классовой направленности и реакционного характера западногерманского права. Боннскому государству требуется такая трактовка вины, которая помогала бы скрыть политическую сущность уголовного права ФРГ и, отражая наиболее реакционные положения в различных буржуазных уголовно-­правовых теорий, позволила широко, осуществлять судебную репрессию против противников установленного режима. В настоящей статье предпринимается попытка показать демагогический характер рассуждений о «принципе вины» в уголовном праве ФРГ, доказать, что фактически принцип вины совершенно чужд западногерманской судебной практике и вскрыть полную научную несостоятельность трактовки «принципа вины» и ее реакционное социально-­политическое содержание.

1. Оценочный характер вины в уголовном праве ФРГ

Формирование оценочного взгляда на вину

Одним из наиболее существенных отступлений западногерманского уголовного права от «классического» принципа вины является отказ от психологического ее понимания.

Представители «классического» направления в уголовном праве понимали под виной психическое отношение субъекта к совершаемым им действиям и их последствиям и видели в ней родовое понятие по отношению к умыслу и неосторожности. Господствующее же ныне в ФРГ «неоклассическое» направление под виной подразумевает не только умысел и неосторожность, но также и то, что лицо действовало вопреки долгу («pflichtwidrig») и поэтому может быть подвергнуто моральному осуждению, а деяние является достойным упрека, «упречным» («vorwerfbar»).

Идею оценочного понимания вины, правда в зародышевой форме, мы находим уже в работах Гельшнера, одного из представителей классического направления в немецком уголовном праве. Гельшнер наряду с формальной виной называл и вину материальную, составной частью которой он считал «особую нравственную вину», понимая под этим нравственную предосудительность деяния. B законченном виде мысль об оценочном понимании вины была развита Р. Франком в работе «О построении понятия вины». Им же для определения «сущности» вины было предложено слово «Vorwerfbarkeit», означающее «упречность» человеческого поведения. Наряду с этим качеством Р. Франк под виной понимал одновременно умысел и неосторожность как видовые понятия вины, а также вменяемость. Таким образом, Франк явился родоначальником двой­ственного оценочно-­психологического понимания вины.

Дальнейшее развитие оценочной трактовки вины в немецкой правовой литературе шло двумя путями. Первый путь состоит в конкретизации оценочно-­психологического понимания при постоянном уменьшении роли психологического момента. Второй — в исключении психологического момента (умысла и неосторожности) из понятия вины и в абсолютизации оценочного момента. Однако следует подчеркнуть, что сущность обеих концепций родственна, так как и та, и другая основное ядро вины видят в «упречности» деяния. Особенно наглядно это проявляется при сравнении определений вины, которые даются представителями как одного, так и другого направления. Так, один из виднейших идеологов оценочно-­психологического толкования Э. Мецгер пишет, что вина «есть совокупность тех условий наказания, которые обосновывают персональную упречность деяния в адрес деятеля». При этом, к числу условий, обосновывающих «персональную упречность деяния», Мецгер относит умысел и неосторожность лишь наряду с вменяемостью и отсутствием оснований, исключающих вину. Подобно Мецгеру, при конструировании понятия вины выдвигают на первый план признак «упречности» и другие представители оценочно-­психологической концепции.

Сторонники чисто-­оценочного направления также в центр своих определений вины ставят «упречность» деяния. Так, Р. Маурах пишет: «Вина есть упречность порицаемого с точки зрения права действия или бездействия, короче: она — обоснованный упрек в адрес субъекта».

Безраздельно господствующее в уголовно-­правовой литературе Западной Германии оценочное понимание вины воспринято также практикой высших судебных органов ФРГ. Так, Федеральный верховный суд определяет вину следующим образом: «Вина есть упречность. Суждением о вине преступнику делается упрек в том, что его поведение не было правомерным, что он побудил себя на правонарушение, хотя мог вести себя правомерно».

Оценочное понятие вины закреплено в проекте уголовного кодекса ФПГ 1962 года, который рассматривает наказание как моральное осуждение человеческого поведения, заслуживающего нравственного упрека.

Следовательно, оценочное понимание вины является безраздельно господствующим не только в уголовно-­правовой науке ФРГ, но также и в судебной практике и в подготавливаемом законодательстве.

Субъективный характер оценки при установлении вины

Отход западногерманского уголовного права от психологического понимания вины и переход на позиции оценочного ее толкования имеет глубокие корни как идеологического, так и политического порядка.

Наука уголовного права в Германии развивалась под сильным влиянием идеалистической философии Канта и Гегеля. Кантовский агностицизм привел очень многих криминалистов к выводу о невозможности научного познания процессов, протекающих в психике преступника. Поэтому современные западногерманские, неокантианцы отказались от понимания вины как определенного факта объективной реальности, который может быть научно констатирован. Исходя из кантовского противопоставления сущего и должного, они рассматривают право как предписание должного» поведения, а нарушение права — как отступление от должного. Преступление как «недолжное» поведение устанавливается судом, поэтому суть вины, согласно неокантианскому учению, заключается в «упреке», который делает суд в адрес обвиняемого. Таким образом, вина из факта объективной действительности превращается в простую оценку. Оценочная концепция вины основывается на философии субъективного идеализма, так как выразившаяся в строго определенных фактах индивидуальная вина конкретного лица подменяется субъективным суждением судьи об отрицательной оценке, об «упречном» характере поведения этого лица.

Основываясь на субъективно-­идеалистической философии, западногерманский юрист проф. Вельцель утверждает, что вина не является самостоятельной субстанцией, самостоятельным предметом, а представляет собой лишь ­какое-то неопределенное качество, о котором высказывает свое суждение суд. «Вина есть то, что делает деяние виновным».

Аналогичная мысль о том, что вина лишена предметной самостоятельности, содержится и в объяснительной записке к проекту уголовного кодекса ФРГ 1962 года: «Вина может быть установлена и взвешена, если говорить об этом в пределах возможностей человеческого познания. Речь идет здесь не о причинно-­научной констатации, а о нравственной оценке события правовым обществом, из которой как раз и вытекает сущность судебного решения». Иными словами, западногерманский законодатель вслед за уголовно-­правовой наукой отрицает за виной значение научной категории, отражающей явления реальной действительности, а понятие вины низводит до субъективного судейского суждения о нравственной оценке деяния. Несмотря на некоторые отличия разных оценочных концепций вины, «суть их остается одна и та же: за виной отрицается качество строго определенного явления внешнего мира, которое должно быть правильно отражено в сознании суда, вина порождается субъективной оценкой судом поведения лица».

Субъективизм оценочных суждений о вине заключается прежде всего в том, что законодатель, объявляя те или иные действия преступными, оценивает их только с точки зрения господствующего класса. В то же время точка зрения трудящихся, составляющих подавляющее большинство населения ФРГ, на преступный характер некоторых действий не находит отражения в западногерманском законодательстве. Так, проект нового уголовного кодекса не предусматривает ответственности предпринимателей за причинение производственных травм рабочим, занятым на их предприятиях. В то же время выступления трудящихся за свои права рассматриваются с точки зрения буржуазии как виновные и заслуживающие наказания.

Так, приговором Люненбургского особого трибунала от 10 августа 1962 г. В. Гернс, один из лидеров западногерманского рабочего движения, был приговорен к одному году тюремного заключения и трем годам лишения гражданских прав за организацию одночасовой забастовки протеста против реакционной реформы больничных касс.

Наглядным свидетельством классового субъективизма западногерманского законодателя в оценке действий как виновных и наказуемых является и тот факт, что проект уголовного кодекса ФРГ не предусматривает ответственности за пропаганду вой­ны, реваншистских идей, за деятельность неофашистских организаций и целый ряд других антидемократических действий, являющихся, с точки зрения подавляющего большинства населения, преступными, и содержит значительное число каучуковых норм, позволяющих привлекать антимилитаристски настроенных граждан, высказывающихся за укрепление связей с ГДР, к ответственности по обвинению в «предательстве», в «государственной измене» и т.п.

Субъективный характер оценки при установлении вины проявляется также в широком судейском усмотрении, практикуемом в ФРГ.

Судья, решая вопрос о наличии вины или о степени ее тяжести, руководствуется своим буржуазным классовым сознанием, чуждым классовому сознанию трудящихся. Как справедливо отмечают юристы ГДР Г. Шварц и Г. Вебер, субъективизм судейского мнения о нравственной оценке деяния означает следующее: «что является виной (а вместе с тем и кто является виновным), в конечном счете, определяет воспитанный и выученный в реакционном классовом духе судья, который при этом не связан никакими причинно-­научными критериями».

В настоящее время в системе западногерманского правосудия работает много лиц, занимавших видные посты в судебных и прокурорских органах гитлеровской Германии, в том числе в военно-­полевых судах. Тот факт, что на их субъективное усмотрение передан вопрос о виновности привлекаемых к уголовной ответственности граждан, свидетельствует о крайне реакционном характере западногерманской юстиции.

Субъективизм судейских суждений о вине вынуждены признать даже некоторые буржуазные криминалисты. Так, стокгольмский профессор Герхард Симеон в своей статье . проекте уголовного кодекса ФРГ 1962 года как на отрицательный момент указывал на чрезмерно высокую роль судейского усмотрения, подчеркнув при этом, что в уголовном праве ФРГ «судья всегда важнее, чем законодатель и теоретик». Ряд приведенных Симеоном примеров из западногерманской судебной практики доказывает, что формальное провозглашение принципа вины руководящей догмой уголовного права ФРГ не мешает судам признавать виновными лиц, имеющих самое отдаленное и косвенное отношение к наступлению социально вредных последствий. В частности, Симеон приводит такой пример. Владелица кафе безуспешно пыталась удержать знакомого ей посетителя от дальнейшей выпивки. Однако тот, прежде чем удалось отнять у него бутылку, сам налил себе две порции спиртного. Владелица кафе предостерегала посетителя от езды на автомашине в нетрезвом состоянии и, хотя и безуспешно, пыталась отобрать у него ключ от автомобиля, стоявшего у кафе. Когда же посетитель, несмотря на это, поехал на своей машине, то наехал на пешехода, отчего последний скончался. По приговору федерального суда владелица кафе подлежит наказанию за неосторожное убийство, поскольку у нее имелась возможность обратиться за помощью к полиции. Данный пример свидетельствует о том, что понятие вины в судебной практике Западной Германии толкуется весьма произвольно и лишено всякого психологического содержания.

Из анализа целого ряда подобных примеров Симеон делает вывод, что для уголовного права ФРГ характерна «экстенсивная (то есть расширительная — А. Р.) интерпретация текста закона», что означает по существу господство широкого судейского усмотрения при решении вопроса б вине и наказании.

Господствующая в ФРГ оценочная трактовка вины связана с самым откровенным субъективизмом при ее установлении, то есть оценке деяния как «упречного» в нравственном отношении. Этот субъективизм находит наиболее полное выражение в неограниченном судейском усмотрении, которое попользуется как орудие монополистического капитализма в борьбе против трудящихся и прогрессивных сил Западной Германии.

«Признаки» вины. Их формальный характер.
Место умысла и неосторожности в учении о вине

Оценочные концепции вины, ‘Считающие «сущностью» этого понятия «упречность» человеческого поведения, лишили вину как уголовно-­правовую категорию той определенности, которой она обладала (хотя бы формально) в психологической трактовке. Для того, чтобы понятие вины сохранило ­какую-то определенность, а «не стало синонимом произвольной судейской оценки, западногерманские ученые пытаются создать видимость конкретности этого понятия. С этой целью они делают попытки указать «признаки» вины, то есть ее составные части. Но поскольку эту задачу многие криминалисты, затрагивающие в своих работах вопрос о вине, пытаются решить по своему усмотрению, то в уголовно-­правовой науке ФРГ возникло большое число различных точек зрения на содержание вины и было предложено много «признаков» или «элементов» вины. По признанию западногерманского криминалиста Р. Маураха, «понятие уголовно-­правовой вины стало вместилищем гетерогенных (разноречивых — А. Р.) понятий и элементов. Психологические и нормативные, обобщающие и индивидуализирующие составные части пестрой смесью заполнили терпимую форму вины».

Однако при том множестве «элементов» вины, которые предлагаются различными юристами, единство в этом вопросе до сих пор не достигнуто, ибо невозможно придать конкретную определенность оценочному понятию вины.

Среди сторонников оценочно-­психологического направления были высказаны следующие основные точки зрения на содержание вины:

а) «признаками» или «элементами» вины являются умысел или неосторожность и, хроме того, сознание противоправности.

б) к числу «признаков» вины помимо умысла и неосторожности относятся вменяемость и отсутствие оснований, исключающих вину;

в) «элементом» вины наряду с умыслом или неосторожностью является вменяемость субъекта.

Кроме того, согласно каждой из этих точек зрения, неотъемлемым «элементом» вины является признак «упречности» деяния, составляющий «сущность» вины.

Следует подчеркнуть, что все эти «признаки» или «элементы» носят формальный характер. Включение их в понятие вины объясняется стремлением заполнить это понятие любыми более или менее конкретными признаками.

Теоретически несостоятельным является и включение вменяемости в число «признаков» вины. Вменяемость есть субъективное качество человеческой личности. Оно означает отсутствие болезненных процессов в психике человека, его способность сознавать и контролировать свои действия. Эта способность существует у человека независимо от совершения им преступления и не может служить признаком самого преступного деяния. Попытка наделить понятие вменяемости иным содержанием и включить его в число «элементов» вины еще раз доказывает существование значительной путаницы в буржуазной науке уголовного нрава применительно к учению о составе преступления.

Включение вменяемости в число «признаков» вины имеет определенный политический смысл, ибо вменяемость, как и сама вина, превращается, таким образом, в оценочное суждение.

Некоторыми западногерманскими юристами прямо высказывается мысль, что установление вменяемости должно быть задачей суда, а не ученых. Принятие подобного предложения еще больше расширило бы рамки судебного произвола, давало суду возможность произвольно признавать лицо вменяемым, невменяемым или уменьшено вменяемым, а, следовательно, виновным, невиновным или уменьшено виновным и в соответствии с этим назначить наказание.

Не конкретизирует содержания вины и включение в число ее «элементов», признака сознания противоправности. Указание этого признака наряду с умыслом означает механический разрыв на отдельные части интеллектуального момента субъективной стороны преступления (в умысел включается сознание фактической стороны деяния, а в вину — сознание его противоправности), что свидетельствует о метафизическом методе анализа психической деятельности человека, совершившего преступление. Поэтому включение сознания противоправности в число «признаков» вины наряду с умыслов и неосторожностью в теоретическом отношении абсолютно несостоятельно.

Содержание самого признака сознания противоправности западногерманским уголовным правом толкуется весьма неопределенно. Этот признак не означает, что субъект должен сознавать противоречие совершаемых им действий каким- либо определенным правовым установлениям, его правовой обязанности.

Так, сознание противоправности в трактовке М. Э. Мейера означает понимание субъектом того, что деяние не «соответствует культуре нашего народа и нашего века». Подобно Мейеру, ряд других западногерманских криминалистов предлагает понимать под противоправностью противоречие деяния «правопорядку в целом», «культурным идеалам общества» и т.п. Эти критерии, пользующиеся безликими терминами «наш народ» и «наш век», совершенно игнорируют вопрос о классовой структуре буржуазного общества, о классовом характере культуры, в силу чего не обладают качеством конкретной определенности.

Социально-­политический смысл этой в высшей степени неопределенной трактовки признака сознания противоправности заключается в том, чтобы звучными терминами завуалировать передачу на судейское усмотрение решения вопроса о противоправности деяния. Прием этот, как известно, не нов и очень напоминает гитлеровский закон 1936 года, посвященный основаниям применения наказания и устанавливающий, что «наказывается тот, кто совершает действие, которое закон объявляет наказуемым или которое заслуживает наказания по основной идее ­какого-либо уголовного закона и по здоровому народному чувству. Если к действию непосредственно неприменим никакой уголовный закон, то действие наказывается по тому уголовному закону, основная идея которого наиболее к нему подходит».

То обстоятельство, что уголовное право ФРГ возвращается к каучуковым формулировкам гитлеровского законодательства, свидетельствует о том, что в Западной Германии вновь создается атмосфера полного беззакония, царившая в годы нацизма, которая позволяет боннскому режиму творить расправу над всеми оппозиционными силами.

Не может служить цели конкретизации содержания уголовно-­пра-вовой вины и включение в нее такого «признака», как отсутствие обстоятельств, исключающих вину. По существу, это представляет не указание на наличие определенного признака, а суждение об отсутствии определенных положительных обстоятельств. Подобно тому, как обстоятельства, исключающие состав преступления, не могут являться его признаком, обстоятельства, устраняющие вину, не могут служить признаком вины. Если же принять во внимание, что наука уголовного права и законодательство ФРГ формулируют эти обстоятельства таким образом, что значительное место предоставляется судейскому толкованию, то становится вполне понятным, что введение этого «признака» делает содержание вины еще более каучуковым.

Согласно теории, пока еще преобладающей в западногерманской науке уголовного права, составными частями вины являются также умысел и неосторожность. Однако взгляд на умысел и неосторожность как на две различные формы или два вида вины почти совершенно вытеснен со страниц западногерманской юридической литературы. В настоящее время теория уголовного нрава ФРГ отводит умыслу и неосторожности весьма скромную роль «признаков» вины, таких же по своему значению, как и прочие ее «элементы». Касаясь роли умысла и неосторожности, западногерманский профессор уголовного права В. Зауэр пишет: «Они сами по себе не заключают характера вины. Поэтому было бы бессмыслицей характеризовать умысел и неосторожность как формы или даже как виды вины; они являются лишь ее существенными составными частями».

Полную теоретическую безликость в этом вопросе проявляет и законодательство ФРГ. В объяснительной записке к проекту уголовного кодекса 1962 года подчеркивается, что сознательно оставляется открытым вопрос, являются ли умысел и неосторожность формами вины или составными частями действия, либо относятся к вине в качестве ее признаков. Это означает, что прежний взгляд на умысел и неосторожность как на формы вины в настоящее время законодателя ФРГ не устраивает, так как он ограничивает это понятие определенными рамками. Однако стать открыто на путь лишения вины конкретного содержания законодатель не решается, оставляя этот вопрос на разрешение науки уголовного права, служащей реакционным целям боннского государства.

В уголовно-­правовой науке ФРГ умысел и неосторожность, рассматриваемые только как «признаки» вины, носят характер формально-­юридических категорий. Зауэр, например, рассматривая умысел и неосторожность как предпосылки наказания, назвал их «законодательными признаками вины».

Формальный характер умысла и неосторожности как «элементов» вины особенно наглядно проявляется при анализе их интеллектуального момента. Наука уголовного права ФРГ момент предвидения при умысле связывает почти исключительно с составом преступления как формально-­юридической категорией. Так, Зауэр пишет, что интеллектуальный момент умысла составляет «знание всех существенных фактов, которые объективно, то есть по приговору судьи, позволяют сделать заключение об их соответствии составу преступления»³. Большинство других криминалистов также связывают интеллектуальный момент умысла и неосторожности с сознанием или возможностью сознания фактической стороны деяния. Если некоторые ученые в отдельных своих работах пытаются включить в интеллектуальный момент умысла сознание значения его действий, то этому моменту придается сугубо формальный характер. Мецгер, например, придает оценочному моменту следующее значение: виновный должен так оценивать свое деяние, как оно впоследствии может быть оценено судьей с точки зрения закона. Из приведенных высказываний Зауэра и Мецгера видно, что общественное значение совершенного лицом деяния они отождествляют с субъективной его оценкой, даваемой судом. Это положение открывает широкий простор для судейского усмотрения и служит цели оправдания субъективизма и произвола в судебной практике.

Сознание противоправности большинством криминалистов ФРГ рассматривается в рамках умысла, но толкуется этот признак таким образом, что его социально-­политическое содержание полностью выхолащивается. Так, например, Зауэр под противоправностью действий субъекта понимает противоречие его поведения социально-­этическим взглядам всего правового общества». Основанное на утверждении о существовании в ФРГ ­какого-то единого «правового общества», объединяемого общей «правовой идеей», и игнорирующее классовую сущность социально-­этических воззрений, это толкование противоправности является глубоко антинаучным и реакционным. (Согласно Зауэру, преступник должен сознавать, что его действиями нарушаются «обращенные ко всем согражданам, понятные среднему человеку («Durchschnittmensch» — А. Р.) и касающиеся его нормы», нарушаются этические нормы, живущие в народе нравственные взгляды, социально-­этическая справедливость. Реакционный характер подобных формулировок состоит, главным образом, в том, что, во-первых, они пытаются скрыть классовый характер уголовного права, а во-вторых, применением понятия «средний человек» открывают простор для широкого объективного вменения, ибо критерии, характеризующие этого «среднего человека», могут постоянно меняться по желанию судьи в угоду правящей верхушки буржуазного общества.

Не менее каучуковый характер носит признак сознания противоправности в трактовке и других западногерманских юристов, толкующих противоправность как «нарушение норм общественной жизни», «несправедливость деяния», «нарушение, норм жизни культурного общества» и т.п.

Проект уголовного кодекса ФРГ 1962 года также рассматривает умысел и неосторожность лишь как формально-­юридические категории. Содержащиеся в нем определения этих понятий вопрос о психическом отношении субъекта к преступным последствиям своих действий по существу подменяют сознанием противоправного характера этик действий. Тем, что оставляется в стороне вопрос о психическом отношении субъекта к преступным последствиям совершаемых действий, выхолащивается психическое содержание умысла и неосторожности, теряется основной критерий, по которому проводится различие между ними, и само различие приобретает формальный характер.

Таким образом, попытки западногерманской науки уголовного права определить содержание вины, трактуемой как оценочное понятие, являются абсолютно несостоятельными. При этом они носят глубоко реакционный характер, так как имеют цель завуалировать социально-­политическое содержание этого важнейшего института уголовного права и его классовую сущность в империалистическом государстве.

Теория финального действия — одна из наиболее реакционных оценочных концепций вины

Одной из наиболее реакционных оценочных концепций вины является теория финального действия, созданная западногерманским профессором уголовного права Гансом Вельцелем. Первый набросок этой теории он сделал еще в 1938 году в статье «Studien zum System des Strafrechts», а затем несколько развил свою идею в учебнике общей части уголовного права 1940 года. После краха немецкого фашизма и фактического раскола страны на два государства в Западной Германии установился антидемократический режим, который для теоретического оправдания реакционных тенденций в уголовно-­правовой политике нуждался в соответствующих уголовно-­правовых теориях. Наиболее пригодным для этой цели оказалось учение о финальном действии. Поэтому, начиная с 1948 года, было написано немало трудов, развивающих эту теорию, получившую наиболее полное развитие в работах Вельцеля «Um die finale Handlungslehre» и «Das neue Bild des Strafrechtssystems».

Хотя теория финального действия не получила всеобщего признания, она имеет в ФРГ много сторонников (Буш, Низе, Маурах и др.), а отдельные ее положения стали руководящими догмами для западногерманской судебной практики.

Отправной точкой теории финального действия служит положение о том, что всякое человеческое действие является волевым.

Однако это, правильное в своей основе, положение утрируется представителями рассматриваемой теории, которые, переоценивая значение субъективного момента действия, видят его основной, решающий фактор в волевой направленности на достижение определенной цели, или как они пишут, в его «финальности». Выступая на словах против индетерминистских взглядов, Вельцель и его сторонники по существу сами скатываются на позиции индетерминизма. Вельцель обвиняет «обычный детерминизм» в «каузальмонизме», то есть в том, что он признает только одну форму детерминации, и предлагает новую форму, «всеобщую для актов познания». Он утверждает, что человек, будучи связанным законом причинности в своих действиях, является абсолютно свободным в своем мышлении, в принятии волевого решения. Противопоставляя причинности «финальность», Вельцель заявляет, что причинность слепа, а «финальность» зряча, что финальная воля способна изменить каузальный процесс: «На основе своих знаний причинности он (то есть человек — А. Р.) может так регулировать отдельные акты своей деятельности, чтобы направлять внешнее причинное явление на определенную цель и таким образом финально его передетерминировать».

Исходя из им же выдвинутого, хотя и не доказанного, положения о преобразующей причинность воле, Вельцель считает, что «финальная воля как фактор, объективно преобразующий реальное явление, относится к действию». Утверждая, что основным признаком действия является его «социально порицаемая финальность» (направленность воли на достижение определенной цели), сторонники этой теории отождествляют «финальность» с умыслом, и последний в качестве признака действия относят к внешней, объективной стороне деяния: «…учение о финальном действий причисляет умысел к действию и к составу преступления и строго отделяет его от вины». Далее Вельцель пишет, что поскольку вина является оценкой умысла, последний не может быть частью этой оценки, а является, наоборот, оцениваемым объектом, предметом оценки вины.

Теория финального действия объявляет умысел и неосторожность не формами вины и даже не ее элементами, а формами «финальности», которая и дает возможность возложить на субъекта ответственность за совершенное им деяние. Чтобы ­как-то обосновать с позиций этой теории ответственность за неосторожные действия, под финальностью предлагается понимать волевое отношение субъекта не только к цели, но и к выбору средств ее достижения и к «побочным последствиям», связанным с использованием этих средств. «Полагать, — пишет Вельцель, — будто понятие финального действия охватывает только преследуемые последствия и что только они являются волевыми, — значит слишком узко толковать это понятие… Все то, о чем известно субъекту и что он должен осуществить для достижения цели, относится к волеосуществлению». Такая трактовка содержания «финальное» делает это понятие весьма неопределенным. Но и эта неопределенность не в состоянии скрыть искусственного характера финальной конструкции неосторожного деяния. «Неосторожное преступление, — пишет Маурах, — представляет полноценное деяние, т.е. волевую деятельность, которая финально направлена на определенную цель… В то время как при умышленных преступлениях финальность действия направлена на результат, входящий в состав преступления, и тем самым становится «умыслом», финальность действий, заключенных в неосторожных преступлениях, связана хотя и с вполне определенными, но для уголовного нрава чаще всего безразличными, во всяком случае лежащими за пределами состава преступления последствиями».

Как видно из приведенного высказывания, при неосторожных преступлениях воля субъекта не направлена на достижение преступного результата и, следовательно, не является преступной. Поэтому попытка Маураха обосновать ответственность за неосторожные преступления противоречит основному положению теории финального действия, согласно которому уголовная ответственность обосновывается именно преступной «финальностью» человеческих действий. Это противоречие показывает полную научную несостоятельность подобной попытки обосновать уголовную ответственность за действия, «финально» направленные на достижение результата, лежащего вне состава преступления.

Несколько иначе пытается обосновать неосторожность с позиций «финальности» профессор Вельцель, Он характеризует неосторожность как недостаток управления своими действиями, вызвавшими «нефинальные преступные последствия», которых можно было бы избежать при соблюдении требующейся «минимальной меры финального управления»¹. Искусственный характер такой конструкции неосторожности заключается в том, что «финальность» при неосторожных действиях по своему содержанию отличается от «финальное» умышленных действий. Если при умышленных преступлениях подразумевается такое отношение к преступным последствиям, которое действительно существует, то при неосторожных преступлениях это «финальное отношение» к преступным последствиям фактически отсутствует и речь, собственно, идет об отсутствии «финальное», которая была бы социально порицаемой. Следовательно, «финальность» неосторожных действий касается последствий, которые с точки зрения уголовного права (во всяком случае, с точки зрения данного состава преступления) являются безразличными, поэтому эта «финальность» не может рассматриваться как социально порицаемая. Такая двузначность понятия «финальное» свидетельствует о шаткости теории финального действия и ее неспособности обосновать уголовную ответственность за неосторожность, а также за деликты, совершаемые путем бездействия.

Необходимо подчеркнуть, что, отождествляя умысел с финальностью, теория финального действия ограничивает его лишь волевым (или, как пишут представители этой теории — волюнтативным) моментом, а интеллектуальный момент сводит исключительно к знанию фактических обстоятельств дела, волевое отношение субъекта к которым составляет сущность умысла. Таким образом, теория финального действия разрывает интеллектуальный момент деяния; сознание, фактических обстоятельств включается в умысел (или неосторожность), а сознание противоправности (или возможность этого сознания) относится к вине, благодаря чему выхолащивается психологическое содержание умысла и неосторожности.

Вынесение умысла и неосторожности за рамки вины делает последнюю понятием весьма неопределенным, а теорию финального действия — антинаучной и реакционной. Содержание вины в этом случае выглядит еще более расплывчатым, чем в оценочно-­психологической трактовке. Определяя содержание вины, Маурах пишет: «Составными частями суждения об упреке в вине по теории финального действия являются вменяемость, возможность сознания противоправности и возможность правомерного поведения».

Поскольку о научной несостоятельности включения вменяемости в число «признаков» вины уже говорилось выше, здесь можно ограничиться анализом неопределенного характера остальных «элементов» вины, называемых представителями теории финального действия. Ранее упоминалось также о неопределенном характере признака противоправности деяния в западногерманской науке уголовного права. Все эти замечания с полным правом могут быть отнесены к теории финального действия. Кроме того, необходимо отметить, что данная теория для констатации вины считает достаточной лишь возможность сознания противоправности, не требуя наличия действительного сознания противоправности деяния. Так, например, Маурах пишет: «Так как она сама (то есть вина — А. Р.) является лишь оценкой, а не психологическим процессом, то нельзя, следовательно, требовать также наличия сознания противоправности в «актуальной» форме; напротив, достаточно возможности сознания противоправности, «потенциального» сознания противоправности, чтобы возложить на умышленно действующее лицо ответственность за его умысел». При этом, если представители «финальной» теории допускают умысел с «потенциальным» сознанием противоправности лишь в отдельных случаях, то для неосторожности они такое «потенциальное» сознание считают общим правилом. Естественно, что для установления одной лишь возможности сознавать противоправность деяния нет никаких других критериев, кроме судейского усмотрения, поэтому данное положение «финальной» теории открывает еще одну лазейку для судейского субъективизма и оправдания судебного произвола. Субъективизм суждения о противоправности деяния вынужден признать даже создатель данной теории профессор Вельцель, который пишет, что «противоправность устанавливается самостоятельным судейским суждением об отрицательной правовой оценке действия».

Субъективизм теории финального действия заключается, в частности, в том, что в вопросе установления -противоправности она руководствуется теорией «социально-­адекватной опасности». Эта теория, идеи которой еще раньше были высказаны Экснером, Вебером, Наглером. воспринята теорией финального действия в качестве составной части этого учения. Суть этой теории заключается в том, что не признаются противоправными действия, направленные, в конечном счете, на достижение социально полезной цели, хотя и повлекшие социально вредные последствия или вызвавшие реальную опасность их наступления. Понятие «социальной адекватности» весьма неопределенно расшифровывается как «совокупность тех усилий, которые в рамках исторически сложившегося социально-­этического порядка представляют движущую силу общественной жизни».

Если определенные действия, сопряженные с опасными последствиями, соответствуют этому «социально-­этическому порядку», то они как «социально-­адекватные» признаются правомерными, а опасные последствия — оправданными конечной целью этих действий. «При этом чем более социально значима цель, тем больше право допускает причинение правовому благу опасности действиями, необходимыми для достижения этой цели». Следует подчеркнуть, что речь здесь идет не о таких институтах, как необходимая оборона и крайняя необходимость, предназначенные для защиты правового блага путем причинения известного вреда. Как «социально-­адекватные» рассматриваются такие действия, которые содержат потенциальную опасность в силу своей сущности, определяемой их конечной целью. Например, «социально-­адекватной» признается опасность, сопряженная с работой железнодорожного транспорта или заключающаяся в действиях хирурга, оперирующего больного. Вредность этой теории заключается в том, что понятие «социальной адекватности» трактуется современным западногерманским уголовным правом настолько широко, что это граничит с полным произволом. Объявляя «дозволенный риск» опасных предприятий и производств частным случаем «социальной адекватности», она признает правомерной всякую опасность, связанную с деятельностью этих предприятий и производств. Тем самым вопрос об уголовной ответственности предпринимателей за причинение вреда жизни и здоровью рабочих, занятых на опасных производствах, передается на субъективное усмотрение судей, которые в соответствии со своим классовым сознанием решают, могут ли быть как «социально-­адекватные» оправданы «социально значимой целью» данного предприятия наступившие в результате его деятельности вредные последствия, в частности, многочисленные случаи производственного травматизма и профессиональных заболеваний.

Итак, признак сознания противоправности деяния как «элемент» вины не имеет конкретных критериев, а устанавливается субъективным судейским усмотрением. Это позволяет буржуазному суду не только объявить противоправным любое неугодное боннскому режиму действие, но и признать, что лицо, его совершившее, имело возможность сознавать противоправность своего поведения, а поэтому должно быть признано виновным.

Не более конкретным является и такой, называемый «финальной» теорией, «элемент» вины, как возможность правомерного поведения («Zumutbarkeit»). При этом речь идет не об общей способности субъекта сознавать значение своих действий и определять их в соответствии со здравым смыслом и предъявляемыми со стороны общества требованиями, то есть не о вменяемости в ее трактовке западногерманским уголовным правом, а о конкретной возможности субъекта определять свое волевое решение. Эту конкретную возможность Вельцель называет важнейшим элементом «упречности», по отношению к которому интеллектуальный момент является подчиненным.

Критерий конкретной возможности правомерного поведения имел бы определенное положительное значение при последовательном применении на практике, так как он означал бы индивидуальный подход к каждому конкретному делу и способствовал бы правильному решению вопроса о вине. Но требование устанавливать возможность определенного лица в конкретной ситуации сознавать значение своих действий и надлежащим образом определять их остается лишь демагогической сентенцией теоретиков. На практике вопрос о противоправном характере действий решается с помощью таких критериев, как «нарушение требований, предъявляемых к каждому среднему человеку», «нарушение обязанности проявлять необходимую в обиходе внимательности» и т.п. Конечно, при помощи подобных критериев не может быть установлена с научной достоверностью конкретная возможность правомерного поведения у определенного лица.

Анализ предлагаемых «финальной» теорией «признаков» вины позволяет сделать вывод, что это понятие имеет крайне неопределенное содержание, а «элементы» вины не имеют научных критериев и почти полностью зависят от субъективного судейского усмотрения.

Одним из наиболее реакционных положений теории финального действия является то, что последствия преступного деяния не признаются признаком преступления. И Вельцель, и Маурах подчеркивают, что преступные последствия являются не составной частью деяния, а признаком состава преступления как формально-­юридической категории.

Согласно этой точке зрения, преступлением может быть объявлено любое волеосуществление, даже не вызвавшее предусмотренных в законе преступных последствий. Особенно ярко проявляется реакционная сущность этого положения при попытке обосновать с позиций «финальной» теории ответственность за неосторожные действия. С одной стороны, как утверждает Маурах, преступление считается совершенным с момента окончания проявления преступной воли. С другой же стороны, результат не есть признак преступления. При неосторожных деяниях нет собственно преступной воли, поскольку воля направлена «финально» на достижение непреступного результата. Если, согласившись с представителями теории финального действия, исключить последствий из числа признаков преступления, то понятие неосторожного преступления утратит всякую конкретность. В этом случае можно объявить неумышленным преступлением любое деяние, неугодное боннскому режиму, даже если оно не содержит преступной воли и не причинило предусмотренного законом преступного результата. Совершенно очевидно, что принятие подобной конструкции означало бы даже не нарушение буржуазией законности, а полный отказ от этой законности.

Составной и наиболее реакционной частью теории финального действия является учение «об ошибке в запрете», которое закономерно вытекает из оценочной концепции вины, отстаиваемой «финалистами». Корень разработанного Вельцелем учения «об ошибке в запрете» заключается в длительном споре между сторонниками учения о финальном действии, стоящими на позициях «теории вины», и сторонниками оценочно-­психологической концепции вины, представляющими «теорию умысла». Предметом спора является вопрос о том, входит ли сознание противоправности деяния в умысел или в вину вне умысла. В опубликованной в 1948 году статье Вельцель выдвинул следующие положения «об ошибке в запрете»: 1) вместо классического деления ошибок на фактические и юридические следует подразделять их на ошибки в составе преступления («Tatbestandsirrtum») и ошибки относительно противоправности деяния, или ошибки в запрете («Verbotsirrtum»); 2) сознание противоправности деяния (знание о существовании запрета действия) есть элемент вины (упречное), а не умысла. При отсутствии этого сознания деяние остается умышленным, если субъектом сознавались фактические признаки состава преступления. Недостаточное сознание противоправности касается только содержания вины (меры упречности); 3) если ошибка относительно противоправности деяния при проявлении требующейся от субъекта внимательности была для него неизбежной, то вина и наказание для него исключаются; 4) если ошибка в запрете при проявлении требующейся внимательности не была неизбежной, то вина и наказание смягчаются в соответствии со степенью оправданности ошибки. Ошибка, которой можно было избежать, является основанием для смягчения вины в рамках умышленного состава преступления и, следовательно, должна приниматься во внимание, прежде всего, как смягчающее обстоятельство.

Предложение Вельцеля ввести подобную классификацию ошибок еще раз свидетельствует о стремлении заменить общепринятые и более точные понятия новыми терминами и его неспособности дать науке ­что-либо действительно новое по существу этого вопроса.

Реакционная сущность вельцелевского учения «об ошибке в запрете» заключается, прежде всего, в том, что оно позволяет наказывать за умышленное преступление и тех лиц, которые не сознавали противоправности своих действий. Это дает возможность привлекать к уголовной ответственности лиц, совершивших без сознания противоправности действия, неосторожное совершение которых по закону ненаказуемо, следовательно, произвольно расширять рамки применения уголовного наказания.

Реакционный характер этого учения заключается также в том, что вопрос о возможности избежания ошибки решается исключительно субъективным мнением буржуазного суда в интересах осуществления реакционной политики боннского государства. Как подчеркнул Н. С. Алексеев, «для учения о незнании запрета не имеет значения, считал ли виновник сам свое действие дозволенным или не считал. Решающим является: может ли, по мнению оценивающего суда, виновный ссылаться на незнание запрета». Сторонники теории финального действия всячески пытаются скрыть реакционный характер отстаиваемых положений. Так, например, Вельцель утверждает, что его теория, значительно расширив пределы наказания за умышленные преступления в случаях виновного незнания запрета, тем самым дает возможность в каждом отдельном случае обеспечивать применение справедливого наказания, соответствующего любой степени вины. Однако эти демагогические рассуждения никого не могут ввести в заблуждение, ибо очевидно, что за ними скрывается возможность выносить наказание невиновному лицу, стоит лишь суду признать, что заблуждение этого лица относительно противоправности деяния не является «извинительным» и «неизбежным».

Несмотря на свой антинаучный и откровенно реакционный характер (а точнее — благодаря ему), учение «об ошибке в запрете» в настоящее время официально признано в судебной практике ФРГ. Судебная палата по уголовным делам Федерального суда в своем руководящем постановлении от 18 марта 1952 г. рекомендовало всем судам ФРГ в своей деятельности руководствоваться учением «об ошибке в запрете». На основании этого учения западногерманские суды признают действовавшими в состоянии «ошибки в запрете» как представителей различных неофашистских организаций, пропагандирующих реваншистские идеи, так и лиц, выступающих с требованиями мира и демократии. Но если первые признаются действовавшими в состоянии «извинительной ошибки в запрете» и поэтому чаще всего освобождаются от ответственности, то последние как «виновники по убеждению» признаются действовавшими в состоянии «виновной, ошибки в запрете» и поэтому привлекаются к уголовной ответственности и подвергаются наказанию. В этом наиболее ярко проявляется политическая целенаправленность реакционного учения «об ошибке в запрете». Как подчеркнул видный криминалист ГДР Ион Лекшас, «это учение было создано фашистскими идеологами Западной Германии в качестве специального орудия в борьбе против патриотов и борцов за мир».

Не ограничиваясь постоянным практическим применением «учения об ошибке в запрете», фашиствующие идеологи западногерманской буржуазии стремятся придать ему характер законодательного положения. Параграф 21 проекта Уголовного кодекса ФРГ 1962 года гласит: «Кто при совершении деяния ошибочно полагает, что не совершает правонарушения, тот действует без вины, сели ошибка не может быть поставлена ему в упрек. Если же она может быть поставлена в упрек, то наказание… может быть снижено».

Это одно из наиболее реакционных положений проекта уголовного кодекса ФРГ свидетельствует о том, что хотя теория финального действия и не заняла господствующего положения в уголовно-­правовой науке Западной Германии, но влияние ее на теорию, судебную практику и уголовное законодательство довольно значительно.

Такое влияние объясняется, главным образом, тем, что теория «финального» действия является удобным средством для теоретического оправдания усиления уголовной репрессии против всех лиц, противостоящих реакционному боннскому режиму, а также и тем, что «финальная» теория и отдельные наиболее реакционные ее. положения широко пропагандируются в западногерманской юридической печати, с готовностью предоставившей свою трибуну фашиствующим буржуазным идеологам, которые на все лады расхваливают эту «теорию». Тем настоятельнее становится задача социалистической уголовно-­правовой науки разоблачить антинаучную сущность и реакционное социально-­политическое содержание этой теории, основанной на идеалистической философии индетерминизма, на противопоставлении причинности и свободы воли. Теория «финального действия» отрицает детерминированность психических процессов, приходит, в конечном счете, к утверждению полной свободы воли, якобы подчиняющей себе причинность. Сама же причинность рассматривается «финальной» теорией не как объективная закономерная связь, а как продукт мышления оценивающего судьи. Теория финального действия, являясь разновидностью субъективно-­идеалистического, волюнтаристского течения в уголовно-­правовой науке, насквозь антидиалектична и использует метафизические методы анализа уголовно-­правовых принципов и институтов. Теория «финального» действия, отвечая политическим целям наиболее злобных западногерманских «бешеных», является одной из реакционнейших оценочных концепций вины в уголовном праве современных буржуазных государств.

2. Эклектический характер «принципа вины» в западногерманском уголовном праве

Развитие уголовно-­правовой идеологии в Германии с конца XIX века проходило в борьбе между классической и социологической школами. Эта непрекращающаяся борьба сопровождалась идейными и теоретическими компромиссами обеих школ по различным вопросам, в результате чего после ‘первой мировой вой­ны родилось «неоклассическое» направление в уголовном праве, которое в настоящее время пользуется преобладающим влиянием в Западной Германии. Родившись в результате компромиссных уступок различных школ, «неоклассическое» направление не может быть не эклектичным, вследствие чего и проект Уголовного кодекса ФРГ 1962 года, знаменующий победу «неоклассиков», носит яркий отпечаток эклектизма.

О компромиссном характере борьбы различных течений в немецком уголовном праве западногерманский профессор Ганс-­Генрих Ешек заявил следующее: «Как ободряющий для реформы знак я хотел бы расценить сближение уголовно-­политических точек зрения в Германии…»

Совершенно естественно, что продолжающиеся и в настоящее время компромиссы различных теоретических направлений еще более усугубляют эклектический характер догм, официально признанных в уголовном праве ФРГ. Поскольку эти компромиссы заключались по поводу самых различных теоретических положений, все большее число институтов западногерманского уголовного права наполнялось эклектическим содержанием.

Одним из наиболее широко дискутировавшихся вопросов в полемике между представителями классической и социологической школ была проблема вины в уголовном праве. Поэтому «принцип вины», который, по словам государственного секретаря земли Северный Рейн — Вестфалия Крилле, является альфой и омегой проекта уголовного кодекса ФРГ 1962 года, носит ярко выраженный эклектический характер, вмещая самые разноречивые идеи и положения.

Помимо того, что, в отличие от классической трактовки, само понятие вины толкуется не как психический процесс, а как оценка противоправного деяния, а умысел и неосторожность — как формально-­юридические категории, «принцип вины» в изложении западногерманских криминалистов характеризуется также целым рядом частных признаков эклектизма.

Отказ от требования пропорциональности
между виной и наказанием

Преобладающее число представителей классического ‘направления в уголовном праве Германии в вопросе наказания исходили из «абсолютной» теории, или теории «справедливого наказания». Сторонники этой теории, выдвинутой еще Кантом и Гегелем, утверждали, что единственным основанием наказания является преступление, от тяжести которого зависит и его размер. Сущность наказания «абсолютная» теория видела в справедливом возмездии («Vergeltung») за совершенное преступление, а его цель — в искуплении («Sühne») вины преступника, его порочной воли.

При всей своей классовой ограниченности теория «справедливого наказания» имела заслугой то, что она требовала, чтобы назначаемая мера наказания соответствовала тяжести совершенного преступления, степени вины преступника.

В процессе усиления германского империализма и фашизации политического режима, сопровождавшегося наступлением на формальные демократические права и свободы, требование пропорциональности между наказанием и виной пришло в противоречие с интересами правящего режима и было им растоптано. В настоящее время это требование также демонстративно отброшено фашиствующими идеологами ФРГ. Ревностно соблюдая интересы своих хозяев, западногерманские суды, сурово карающие противников господствующего режима, назначают смехотворно мягкие наказания представителем имущих классов.

Примером может служить осуждение за демократическую деятельность к двум годам тюремного заключения видного деятеля рабочего движения Западной Германии, издателя и журналиста Карла Шаброда, который еще при нацизме просидел за свои убеждения 12 лет в концлагере. Парадоксальным контрастом к этому выглядит приговор закончившегося в начала февраля 1965 года суда во Франкфурте-на-­Майне, которым бывший заместитель Эйхмана в Венгрии Крумей, обвинявшийся в убийстве 300 тысяч венгерских граждан, был осужден всего лишь к пяти годам тюремного заключения, а бывший «юридический советник» Эйхмана Хунше был оправдан.

За период с 1945 года по 1964 год боннские суды оправдали 3872 фашистских преступников, то есть примерно каждого четвертого из числа преданных суду. Что же касается осужденных, то, по подсчетам прокурора города Мангейма Барбары Юст-­Далман, нацистские преступники наказываются в ФРГ в среднем десятью минутами лишения свободы за каждое совершенное убийство.

Западногерманское «правосудие» не ограничивается тем, что по существу оставляет безнаказанными бывших нацистских и военных преступников. Оно склонно считать, что их вина уже полностью погашалась давностью лет и не должна больше влечь наказания. На этом основании бундестаг ФРГ объявил о своем решении (противоречащем нормам международного права и конституции ФРГ) прекратить с 1 января 1970 года всякое преследование нацистских преступников за истечением срока давности. Это чудовищное решение, вызвавшее справедливое возмущение всей мировой общественности, свидетельствует о необыкновенно свободной интерпретации «принципа вины» боннским правосудием, в частности, о полном отказе от требования соразмерности между виной и наказанием.

В полном соответствии со сложившейся в Западной Германии практикой проект Уголовного кодекса ФРГ 1962 года отказался от требования пропорциональности между виной и наказанием. Если в первоначальном варианте, представленном бундестагу к первому чтению, § 2 проекта еще содержал это требование, то впоследствии оно было изъято. Отказ от принципа соразмерности вины и наказания обосновывается тем, что вина якобы не является твердой, постоянной величиной, соответствующей количественной мере наказания, что принятие этого принципа затруднило бы достижение цели искупления вины. Подобные аргументы не выдерживают никакой критики. Отказ от этого принципа отвечает реакционным задачам западногерманского уголовного законодательства, преследует цель оправдать практику судебного произвола, полицейского террора и политической реакции, а также высоких мер наказания противникам боннского режима.

Учение о «типах» преступников

В современной западногерманской науке уголовного права эклектически сочетаются положение «классической» школы о том, что всякая вина есть вина конкретного деяния (следовательно, наказание может быть назначено лишь за совершение определенного преступления), и «социологическая» идея «опасного состояния личности». Эта идея исходит из предположения, будто существуют определенные категории людей, социальная опасность которых заключается не столько в факте совершения ими того или иного преступления, сколько в их «образе жизни», «образе мыслей», направленности «тенденций характера», в особенностях психического склада личности. По мнению представителей «социологической» школы, эти лица представляют опасность не только в случаях совершения ими конкретного преступления, но и в случаях, когда они никакого правонарушения не совершили. По существу, эти взгляды являются лишь интерпретацией идеи «антропологической» школы о «потенциальном» преступнике, применение репрессивных мер к которому обосновывается не его виной, а «опасным состоянием».

Несмотря на свой явно антинаучный и реакционный характер, эти идеи были в различных вариациях восприняты подавляющим большинством представителей «неоклассического» направления в уголовном праве ФРГ.

В западногерманской уголовно-­правовой науке выделяются «нормативный» и «криминологический» типы преступников.

Под «нормативным» типом понимается отдельная категория преступников в зависимости от характера совершенного преступления, описанного в уголовно-­правовой норме. Таким образом, нормы уголовного права рассматриваются не как описание составов конкретных преступлений (кража, убийство и т.д.), а как поименоваиие различных типов преступников (вор, убийца и т.д.). Реакционный характер этого положения состоит в том, что на место, уголовного права, в центре внимания -которого находится деяние, ставится «уголовное право деятеля», наказывающее не за преступление, совершенное субъектом, а субъекта по поводу -совершенного им преступления.

Под «криминологическим» типом преступника понимается категория лиц, совершающих преступления в силу своего криминального существа. В рамках «криминологического» типа выделяются «случайный» (Gelegenheitsverbrecher»), или «острый», тип преступника и «опасный привычный преступник» («gefährlicher Gewohnheitsverbrecher»).

Если основная цель наказания по отношению к «случайному» преступнику усматривается в «справедливом возмездии» за совершенное деяние и в «искуплении» вины, то основной целью наказания, выносимого «опасному привычному преступнику», является «социологическая» идея превенции, прежде всего специальной (так называемое «обезвреживание неисправимых»), В последнем случае совершение лицом конкретного преступления приобретает значение уже не основания, а только повода для осуждения и назначения наказания.

«Привычный преступник» — это не только теоретическое, но и законодательное понятие в уголовном праве ФРГ. В ранг законодательной категории оно впервые было возведено фашистским законом о привычном преступнике от 24 ноября 1933 г., включенным затем в действующий до сего времени уголовный кодекс в виде § 20-а. Согласно этому закону, «привычным преступником» признается лицо, совершившее не меньше трех умышленных преступлений. Однако реакционные суды ФРГ нередко признают «привычным преступником» и лиц, совершивших лишь одно преступление, если оно; с точки зрения господствующей клики, обладает определенной для буржуазного общества опасностью. В отношении лица, признанного «опасным привычным преступником», уже только на этом основании допускается значительное усиление наказания, что является показателем эклектического смешения «классической» идеи возмездия и «социологической» идеи устрашения и специальной превенции. Даже такой реакционный юрист, как Маурах, был вынужден признать, что «закон о привычном преступнике является вообще мало удачной комбинацией требований современного (то есть «социологического» — А.Р.) и классического направлений в уголовном праве».

В теории уголовного права ФРГ в качестве преступного типа иногда называют «профессионального» преступника («Berufsverbrecher»), но по существу это разновидность «опасного привычного преступника», и к нему относятся все положения и критические замечания, высказанные в адрес типа «опасного привычного преступника».

Несмотря на свою антинаучность и явно реакционный характер, учение о типах преступников, нашло отражение и в проекте уголовного кодекса ФРГ 1962 года. Так, § 85 проекта называет потенциальным преступником, или преступником по наклонностям («Hangtäter»), каждого, кто совершил не менее трех умышленных преступлений, из которых хотя бы одно по достижении двадцатипятилетнего возраста, и за что подвергался каторге, тюремному заключению на срок не ниже шести месяцев или наказанию для несовершеннолетних. В отношении такого преступника помимо «возмездного» наказания предусматривается дополнительная мера репрессии. Это еще раз свидетельствует об эклектическом характере проекта Уголовного кодекса ФРГ, отступающего от классического принципа вины в сторону наиболее, реакционных положений «социологического» и даже «антропологического» направлений.

«Меры исправления и безопасности» в уголовном праве ФРГ

Наиболее ярким проявлением теоретического эклектизма западногерманской трактовки принципа вины является двой­ственный характер системы мер уголовной репрессии, представляющий весьма существенную уступку «классического» направления «социологическому праву деятеля». Наряду с наказанием уголовное право ФРГ предусматривает также «меры исправления и безопасности». Идеологической основой применения этих «мер», являются антропологические теории «потенциального преступника» и «опасного состояния личности». Один из наиболее верных прислужников реакционных слоев западногерманской буржуазии профессор Вельцель утверждает, что наказание не выполняет своей функции справедливого возмездия по отношению к лицам, находящимся в «опасном состоянии». При этом состоянии, по мнению Вельцеля, «наказание должно быть дополнено мерами безопасности, основанием которых является не вина, а опасность». Аналогичную мысль высказывает и профессор Маурах, утверждая, что «различные но своей сущности, вина и опасность влекут также принципиально разные правовые последствия».

Если вина, как мы видели, трактуется западногерманским уголовным правом как субъективистское оценочное понятие, то категория «опасности», вообще не расшифровывается. Маурах, например, был вынужден признать, что «суждение об опасности является прямым прогнозом», то есть, во-первых, касается опасности субъекта не в момент вынесения суждения, а в будущем, и, во-вторых, это суждение выносится произвольно судьей, не связанным в этом вопросе никакими, даже формальными, критериями.

Западногерманские криминалисты утверждают, что, имея различные основания для своего применения, наказание и «меры исправления и безопасности» якобы коренным образом отличаются по своему содержанию. Например, Маурах пишет: «Наказание по своей сущности является репрессией и поэтому обременяет виновного соответственно тяжести его вины. Для устранения же опасности принципиально предназначены предупредительные «меры», которые в качестве таковых понимаются не как необходимое зло, а как целевые меры, не как компенсация зла, а только как превенция и поэтому в пределах возможного действуют в соответствии с требованиями профилактики» .

Эти рассуждения Маураха, разумеется, не могут скрыть тот факт, что «предупредительные» меры, как и наказание, по своей сущности являются уголовной репрессией и только в качестве таковой могут выполнять в буржуазном обществе функцию превенции. Утверждения, будто «меры» не должны рассматриваться как зло по отношению к подвергнутому им лицу, носят явно демагогический характер, ибо порядок их назначения и исполнения, а также характер причиняемых ими лишений наглядно свидетельствует о том, что они носят репрессивный характер, который не дает абсолютно никаких оснований воспринимать эти «предупредительные меры» как некое благо. Попытку провести разграничение между наказанием и «мерами исправления и безопасности» по их сущности и конечным целям предпринял и Зауэр. Но у него, как и у Маураха, эта попытка лишь подтвердила полную несостоятельность утверждений о том, что «меры» обладают неким самостоятельным содержанием, отличным от наказания. Все эти попытки завуалировать репрессивный характер «мер исправления и безопасности» заранее обречены на провал. Даже некоторые отнюдь не прогрессивные западногерманские юристы, вынуждены признать, что дополнение уголовного права «мерами» выглядит как злоупотребление одними и теми же (репрессивными) средствами и что это суживает понимание наказания, так как некоторые функции наказания переходят к «мерам».

Дополнение уголовного права «мерами исправления и безопасности» основано на метафизическом разрыве и противопоставлении вины и социальной опасности лица, совершившего преступление, и необходимо влечет метафизическое расчленение органически связанных между собой различных функций мер уголовной репрессии.

Антинаучная по своей теоретической сущности двой­ственность системы мер уголовной репрессии имеет вполне определенные политические цели. Она расширяет сферу уголовного принуждения и служит цели усиления карательной политики боннского государства, которое не в состоянии использовать иные, более гуманные средства в борьбе с постоянно растущей преступностью в капиталистическом обществе. Недаром система «мер» рассматривается как «уголовно-­политическое ядро» всей реформы уголовного права ФРГ. Именно в них особенно отчетливо выступает варварский, а подчас прямо средневековый характер проекта».

Подготавливаемый Уголовный кодекс ФРГ не только воспроизводит унаследованную от немецкого фашизма систему «мер исправления и безопасности», но в значительной мере развивает и расширяет ее. Большинство предусмотренных проектом «мер» сопряжено с лишением свободы. Таковы заключение в порядке обеспечения безопасности, помещение в лечебное, попечительское или исправительное заведение, в изолятор для алкоголиков и наркоманов, в работный дом, а также предупредительное заключение. Согласно § 89 проекта, срок их отбываний «длится столько, сколько этого требует цель меры». Особенно наглядно свидетельствует о влиянии на проект идеи «антропологической» школы о специальном предупреждении такая откровенно реакционная мера, как заключение в порядке обеспечения безопасности, широко применявшаяся нацистскими судами гитлеровской Германии. Эта «мера», мало чем отличаясь от наказания в виде тюремного заключения, является еще более жестокой из-за неопределенности ее срока. Проект Уголовного кодекса устанавливает максимальный срок ее продолжительности (10 лет) только для первого случая применения этой «меры», причем тут же делается оговорка, что суд может также установить первое заключение я порядке обеспечения безопасности бессрочным, если этого требует защита общества».

Суд, назначающий ту или иную «меру», не обязан устанавливать срок ее действия. Вопрос о необходимости продолжения «меры» или о целесообразности освобождения от нее осужденного передается на рассмотрение судов по исполнению наказаний.

Такой порядок назначения и исполнения «мер» делает положение подвергнутого им лица абсолютно неопределенным и бесправным, позволяет судам лишать свободы политических и идеологических противников правящего режима.

Наряду с возможностью назначения на неопределенный срок «мер исправления и безопасности» проект Уголовного кодекса ФРГ 1962 года предусматривает возможность применения «мер» в тех случаях, когда отсутствует вина субъекта и, следовательно, нет основания для применения наказания. Так, § 82 предусматривает право суда поместить в заведение исправительного характера лицо, которое совершило правонарушение в состоянии, исключающем вину, «если общая оценка субъекта и его деяния дают основания опасаться совершения им вследствие его состояния противоправных деяний повышенной опасности, в силу чего он является опасным для общества или отдельного лица». Согласно § 103 проекта суду предоставлено право помещать в заведение исправительного характера или в работный дом, а также применять «меры», не сопряженные с лишением свободы, к лицам, в отношении которых уголовное преследование не может быть возбуждено (например, при отсутствии жалобы по делам частного обвинения или ходатайства управомоченных на это лиц по делам, по которым такое ходатайство обязательно для возбуждения дела).

В указанных положениях проекта находит воплощение идея превентивного заключения, стоящая на вооружении «социологических» и «антропологических» теорий в уголовном праве, которая широко применялась в гитлеровской Германии.

Анализ западногерманской системы мер уголовной репрессии, в которой наряду с наказанием уживается унаследованная от фашистского уголовного права и усовершенствованная в духе современного неофашизма система «мер исправления и безопасности», позволяет сделать вывод о том, что уголовное право ФРГ пропитано духом эклектизма. Провозглашенный формально принцип вины фактически предается забвению благодаря восприятию западногерманским уголовным правом наиболее реакционных положений «социологического» и «антропологического» направлений, несовместимых с принципом вины. Возможность применения «мер» без вины и на неопределенный срок служит цели усиления уголовной репрессии, острие которой обращено против политических и идеологических противников реакционного боннского режима, прогрессивно настроенных граждан ФРГ, антифашистских демократических организаций.

Эклектизм западногерманского уголовного права, в частности, в толковании вины, имеет глубокие идеологические и политические корни. Идеологическая непоследовательность и теоретическая беспринципность различных уголовно-­правовых теорий, имевших и имеющих хождение в Западной Германии, объясняется тем, что ни одна из них не имела подлинно научной философской базы, которую способен дать лишь диалектический и исторический материализм. Политические корни эклектизма западногерманского уголовного права, и, в частности, в трактовке принципа вины наукой уголовного нрава ФРГ заключаются в том, что правовая наука ФРГ находится на службе немецкой буржуазии и ее развитие происходит в соответствии с изменением интересов этого класса. При наличии незначительных частных различий уголовно-­правовых «школ» сущность их одна: все они выражают правовые взгляды правящих классов. Одна у них и конечная цель: дать теоретическое обоснование применению уголовной репрессии против лиц, в той или иной форме выступающих против установленного в интересах господствующих классов правопорядка. Общность сущности и целей разных «школ» объясняет те теоретические компромиссы, в частности, в вопросе вины, которые постоянно заключаются этими «школами» и которые не могли не придать уголовному праву ФРГ ярко выраженного эклектического характера.

Вина есть понятие социально-­политическое и иным быть не может. Этот факт тщетно пытаются скрыть представители западногерманской науки уголовного права, отстаивающие оценочную концепцию вины. Но никакие рассуждения о том, что уголовное право ФРГ направляется «идеей справедливости», не могут скрыть того, что принцип вины в уголовном праве несовместим с оценочной трактовкой этой категории.

Социально-­политическое значение господствующих в ФРГ оценочных концепций вины состоит в том, что они, являясь продуктом загнивания буржуазной законности и распада буржуазной правовой идеологии, стали средством теоретического оправдания отказа от соблюдения буржуазно-­демократических прав и свобод. Оценочные теории вины способствуют усилению уголовной репрессии в отношении прогрессивных сил, выступающих против неофашистских тенденций, против проявлений реваншизма в империалистическом боннском государстве. «Уголовным правом, основанным на принципе вины, антикоммунизм объявляется по закону идеологической основой уголовного права»1.

Труды Всесоюзного юридического
заочного института. Том V. Москва.
1966 г. С. 64–98.

О ВИДАХ УМЫСЛА В ОСОБО ОПАСНЫХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЯХ

Советский государственный и общественный строй является важнейшим из всех объектов, перечисленных в статье 7 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, посягательство на который признается преступным и строго карается по советскому уголовному праву. Посягательство на этот объект при наличии определенных субъективных признаков считается наиболее тяжким и относится к категории особо опасных государственных преступлений.

1. В системе советского уголовного законодательства нормы об особо опасных государственных преступлениях всегда занимали важное место.

В первые годы после победы Великой Октябрьской социалистической революции преступные посягательства на основы советского общественного и государственного строя представляли собой одну из форм классовой борьбы, которую свергнутые эксплуататорские классы вели против социалистического строя, за реставрацию капитализма. Острота классовой борьбы обусловливала и важность уголовно-­правовых средств, с помощью которых подавлялось отчаянное сопротивление свергнутых эксплуататоров, поддерживаемых не только международным капиталом, но и частью мелкобуржуазных слоев населения России. В соответствии с задачами защиты социалистических завоеваний от контрреволюции в советском уголовном законодательстве появилось и совершенствовалось в дальнейшем общее понятие контрреволюционного преступления, а также разрабатывались отдельные составы этих преступлений.

В настоящее время резко сократилось количество преступлений против основ советского общественного и государственного строя, они составляют ничтожный процент от общего числа совершаемых в стране преступлений. Однако главное изменение заключается не в количественной стороне. В корне изменилось социальное содержание этих преступлений. Ныне они уже не представляют и в условиях окончательной победы социализма не могут представлять попыток к ликвидации социалистического строя и реставрации капиталистических отношений. Преступления этой категории направлены на причинение ущерба отдельным сторонам советского общественного и государственного строя либо условиям его нормального существования и развития. Они перестали быть средством классовой борьбы сил внутренней контрреволюции и превратились в одну из форм враждебной деятельности империалистических государств и их агентуры. Лица, совершающие подобные преступления, руководствуются не политическими, антисоветскими мотивами, а в основном корыстными, карьеристскими и другими эгоистическими побуждениями, либо страхом и т.д. Изменение социального содержания преступлений, именовавшихся ранее контрреволюционными, обусловило и перемену терминологии в их обозначении. В Законе об уголовной ответственности за государственные преступления, принятом 25 декабря 1958 г., они названы особо опасными государственными преступлениями, что более точно отражает их изменившееся социально-­политическое содержание.

Уменьшение количества и изменение социального содержания особо опасных государственных преступлений нисколько не означает, что можно ослабить борьбу с ними. Международные события за последние годы показывают, что США, Англия, ФРГ и ряд других империалистических государств не только не ослабляют, а наоборот, значительно усиливают подрывные действия против стран социалистического лагеря. Ассигнуя огромные средства на проведение шпионской, вредительской, диверсионной и иной подрывной деятельности против социалистических стран, империалисты используют все средства для оживления антисоциалистических тенденций, для активизации деятельности враждебных социализму сил. Поощрение антикоммунистической печати, солидарность с западногерманскими реваншистами, благосклонное отношение к неонацистам ФРГ, прямая финансовая и иная помощь силам контрреволюции в ЧССР во время событий 1968 года, все эти и многие другие факты свидетельствуют о неослабевающей активности международного империализма в проведении враждебной деятельности против стран социалистического лагеря.

В этих условиях очевидна необходимость дальнейшего совершенствования советского законодательства об уголовной ответственности за особо опасные государственные преступления, а также разработки теоретических вопросов применения этого законодательства. В числе большого круга вопросов, связанных с теорией и практикой борьбы с особо опасными государственными преступлениями, немаловажное значение имеет вопрос о содержании субъективной стороны этих преступлений, в частности — о видах умысла при их совершении.

2. В советской юридической литературе нет разногласий относительно характера умысла при совершении террористического акта (ст. 3 и 4 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления), диверсии (ст. 5), вредительства (ст. 6), антисоветской агитации и пропаганды (ст. 7). Общепризнано, что эти деяния совершаются только с прямым умыслом, поскольку законодатель в числе обязательных признаков субъективной стороны этих преступлений указывает на специальную цель. Такого указания на цель деяния не содержится лишь в статьях 1, 2, 8 и 9 Закона 1958 года. Но несмотря на это, почти все советские юристы считают, что пропаганда вой­ны (ст. 8) и организационная деятельность, направленная к совершению особо опасных государственных преступлений (ст. 9), могут совершаться только с прямым умыслом2. Этот вывод вытекает из самой сущности названных преступлений, так как их содержанием являются именно целенаправленные действия.

Среди советских криминалистов наблюдаются серьезные разногласия по вопросу о характере умысла при измене Родине и шпионаже. Большинство ученых считает, что эти преступления могут совершаться только с прямым умыслом3. Другая группа советских юристов допускает, что измена Родине и шпионаж могут совершаться как с прямым, так и с косвенным умыслом. Это точка зрения имела много сторонников до принятия Закона 1958 года4, но и в последующие годы она находит поддержку со стороны некоторых юристов5. В юридической литературе встречается и дифференцированный подход к определению вида умысла при измене Родине. Так, Б. А. Куринов, считая, что измена Родине в форме перехода на сторону врага, бегства за границу, оказания иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР и заговора с целью захвата власти может совершаться только с прямым умыслом, допускает в отношении иных форм измены Родине и косвенный умысел6. Авторы Комментария к УК РСФСР признают возможность совершения с косвенным умыслом измены Родине только в таких формах, как бегство за границу и отказ возвратиться из-за границы, считая, что измена в остальных формах (в том числе и в форме шпионажа) совершается, как правило, с прямым умыслом7.

Сторонники допущения косвенного умысла при измене Родине и шпионаже, обосновывая свою точку зрения, пользуются главным образом следующими доводами.

1. Законодатель, подчеркивая умышленный характер измены Родине, не определяет вида умысла, поэтому, исходя из законодательной расшифровки понятия умысла в ст. 8 Основ уголовного законодательства, следует понимать, что в законе подразумеваются оба вида умысла, то есть и прямой, и косвенный.

2. «В рассматриваемых преступлениях вина в форме прямого умысла может выражаться лишь в тех случаях, когда в законе подчеркнута специальная цель деяния»8. Поскольку в статьях закона об измене Родине и шпионаже такого указания на цель не содержится, следует признать, что совершение этих деяний возможно и с косвенным умыслом.

3. При измене Родине и шпионаже виновный, действуя из корыстных, карьеристских побуждений, из страха и т.д., может не желать причинения вреда интересам СССР, а лишь сознательно его допускать, то есть действовать с косвенным умыслом.

4. Вывод о наличии всегда только прямого умысла у изменника или шпиона является необоснованным потому, что эти преступления обычно совершаются не из идейных, а из корыстных или иных низменных побуждений, то есть лицо вовсе не обязательно добивается причинения вреда внешней безопасности СССР. Иными словами, утверждение о наличии только прямого умысла при измене Родине и шпионаже противоречит содержанию мотивов этих преступлений.

Приведенные доводы отнюдь не разбивают позиции сторонников только прямого умысла.

С первым из приведенных аргументов нельзя согласиться потому, что он вытекает из неверной посылки, будто законодатель подразумевает оба вида умысла, если иное прямо не оговорено в законе.

Во-первых, диспозиции целого ряда норм уголовного права не содержат указания на вид умысла, и тем не менее, эти преступления могут совершаться только с прямым умыслом. Например, в статье 206 УК РСФСР указывается на умышленный характер хулиганских действий, но вид умысла не определяется. Однако подавляющее большинство советских криминалистов считает, что это преступление совершается только с прямым умыслом.

Во-вторых, некоторые преступления по своему характеру могут быть совершены только с прямым умыслом, хотя законодатель не только не говорит о прямом умысле, но даже не указывает вообще на умышленный характер деяния. Например, воспрепятствование осуществлению избирательного права (ст. 132 УК РСФСР), получение и дача взятки (ст. 173, 174 УК), побег из места заключения или из-под стражи (ст. 188 УК) и целый ряд других преступлений предполагают только прямой умысел, хотя об умышленной вине в законе вообще не говорится.

Наконец, в ст. 2 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления ничего не сказано о форме вины при шпионаже. Однако умышленный характер этого преступления очевиден, и ни один юрист не пытается доказывать возможность шпионажа по неосторожности на том основании, что, согласно ст. 3 Основ, вина может быть не только умышленная, но и неосторожная, а раз закон не указывает на умысел, то следует допускать обе формы вины.

Не убедителен и второй довод в пользу косвенного умысла.

Прежде всего, неверно, что прямой умысел предполагается лишь в тех случаях, когда в законе подчеркнута специальная цель деяния. Например, в ч. 1 ст. 158 УК РСФСР говорится об изготовлении спиртных напитков или аппаратов для их выработки именно без цели сбыта, однако прямой умысел в этом преступлении очевиден и никем не оспаривается.

На прямой умысел может указывать не только специальная цель, но также введенный в диспозицию признак заведомости или указание на определенные мотивы. А в некоторых случаях, как уже говорилось, прямой умысел может вытекать из характера совершаемых действий и не связывается с признаками цели и мотива.

Третий довод основан на смешении вопроса о видах умысла с вопросом о цели деяния. Сторонники допущения косвенного умысла доказывают, что причинение вреда внешней безопасности СССР может не быть задачей, то есть по существу целью виновного. Однако отсутствие у него подобной цели совсем не исключает прямого умысла. Этот вопрос связан с конструкцией составов измены Родине и шпионажа и будет подробно рассмотрен в последнем разделе статьи.

И, наконец, о последнем из упомянутых аргументов в пользу косвенного умысла.

Делать вывод о характере умысла из побуждений, которыми руководствуется изменник или шпион, значит необоснованно расширять понятие умысла, включая в него мотив в качестве составной части. Мотив является самостоятельным признаком субъективной стороны преступления и не входит в содержание вины, хотя тесно с нею связан. Антисоветские либо корыстные или другие мотивы придают определенную окраску вине субъекта, влияют на степень общественной опасности преступления, но не определяют вида умысла, с которым совершено деяние.

Таковы в схематичном виде контраргументы против доводов в пользу косвенного умысла при измене Родине и шпионаже. Но опровергнуть аргументы одной точки зрения еще не означает доказать правильность противоположной позиции. Поэтому необходимо высказать некоторые соображения позитивного характера в пользу допущения только прямого умысла в рассматриваемых преступлениях.

3. Определенный интерес представляет выявление основных направлений, по которым шло развитие понятия контрреволюционного (особо опасного государственного) преступления и понятия измены Родине в истории советского уголовного законодательства.

Уже в первых нормативных актах, принятых Советской властью для борьбы с контрреволюцией, подчеркивается, что контрреволюционными преступлениями считаются те деяния, которые или прямо направлены на свержение новой строя, или преследуют такую цель.

Постановление СНК РСФСР от 30 июля 1918 г. «О набатном звоне»9 объявляло контрреволюционным преступлением «созыв населения набатным звоном, тревожными гудками, рассылкой гонцов и тому подобными способами с контрреволюционными целями».

Указания на специальную цель деяния содержались и в циркуляре Кассационного отдела ВЦИК от 6 октября 1918 г.10, где описывались составы основных контрреволюционных преступлении.

Согласно циркуляру, шпионами объявлялись те, «кто в той или иной форме изобличается в оглашении, передаче военных тайн, стратегических планов, сведений о военных силах или вооружении представителям иностранных держав или контрреволюционным организациям, или вообще вой­дет с таковыми в сношения с целью (разрядка моя. — А. Р.) вызвать иностранное, враждебное интересам Советской Республики, вмешательство».

Объявляя контрреволюционным преступлением политическое хулиганство, циркуляр относил к нему действия тех, «кто исключительно с целью (разрядка моя. — А. Р.) внести дезорганизацию в распоряжения Советской власти или оскорбить нравственное чувство или политические убеждения окружающих, учинит бесчинство».

Целенаправленный характер деяния подчеркивался и в определении понятия контрреволюционного преступления, которое давалось в ст. 57 Уголовного кодекса РСФСР 1922 года:

«Контрреволюционным признается всякое действие, направленное (разрядка моя. — А. Р.) на свержение завоеванной пролетарской революцией власти рабоче-­крестьянских Советов и существующего на основании Конституции РСФСР Рабоче-­Крестьянского Правительства, а также в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и т.п. средствами»11.

Важной вехой в истории советского уголовного законодательства явилось изменение первоначальной редакции ст. 57 УК РСФСР, внесенное на второй сессии ВЦИК X созыва 10 июля 1923 г. В новой редакции ст. 57 УК гласила: «Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти Рабоче-­Крестьянских Советов и существующего на основании Конституции РСФСР Рабоче-­Крестьянского Правительства, а также в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и т.п. Контрреволюционными признается также и такое действие, которое, не будучи непосредственно направлено на достижение вышеуказанных целей тем не менее, заведомо для совершившего деяние, содержит в себе покушение на основные политические или хозяйственные завоевания пролетарской революции»12.

С принятием нового УК РСФСР данное определение было воспроизведено в ст. 58 УК 1926 года.

Как видно из приведенного определения, УК РСФСР относил к контрреволюционным преступлениям, во-первых, действия, непосредственно направленные к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти, то есть совершенные прямо с контрреволюционной целью, а во-вторых, действия, совершенные без контрреволюционной цели, но заведомо для виновного объективно опасные для основных политических или хозяйственных завоеваний революции. Из текста ст. 57 УК 1922 года вытекает только то, что контрреволюционными преступлениями признавались посягательства на основы советского общественного и государственного строя, совершенные как с контрреволюционной целью, так и с другими целями, но в последнем случае требовалось, чтобы виновный сознавал объективную опасность для Советской власти совершаемых им действий. Однако в теории уголовного права и в судебной практике был сделан вывод о том, что вторая половина статьи 57 УК подразумевает действия, совершенные с косвенным умыслом.

После образования Союза ССР принятие уголовных законов о государственных преступлениях было отнесено к компетенции Союза. В соответствии с этим 25 февраля 1927 г. ЦИК СССР принял общесоюзное «Положение о преступлениях государственных»13. Общее понятие контрреволюционного преступления определялось в ст. 1 Положения, которая гласила:

«Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-­крестьянских Советов и избранных ими, на основании Конституции Союза ССР и конституций союзных республик, рабоче-­крестьянских правительств союза ССР, союзных и автономных республик, или к подрыву или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции.

В силу международной солидарности интересов всех трудящихся такие же действия признаются контрреволюционными и тогда, когда они направлены на всякое другое государство трудящихся, хотя бы и не входящее в Союз ССР».

Таким образом, еще раз подчеркивался целенаправленный характер контрреволюционных действий, что по существу означает признание контрреволюционной цели (цель свержения, подрыва или ослабления Советской власти, цель подрыва или ослабления внешней безопасности и основных политических, хозяйственных и национальных завоеваний). С принятием Положения 1927 года утратило силу указание УК РСФСР о том, что действия, непосредственно не направленные на достижение антисоветских целей, могут признаваться контрреволюционными. Но, несмотря на это, Верховный Суд СССР в своем руководящем постановлении XVIII Пленума от . января 1928 г. «О прямом и косвенном умысле при контрреволюционном преступлении» дал судам разъяснение, что «под контрреволюционными действиями следует понимать:

а) действия, упомянутые в указанных статьях (имелись в виду статьи 1, 2, 3, 7 и 9 Положения о преступлениях государственных), в том случае, когда совершивший их действовал с прямо поставленной контрреволюционной целью, т.е. предвидел общественно опасный характер последствий своих действий и желал этих последствий;

б) те же действия, когда совершивший их, хотя и не ставил прямо контрреволюционной цели, однако сознательно допускал их или должен был предвидеть общественно опасный характер последствий своих действий»14.

Это разъяснение Верховного Суда значительно расширило сферу применения мер уголовной репрессии за контрреволюционные преступления и повлекло в дальнейшем немало отрицательных последствий. Между тем весьма трудно согласиться с правомерностью данного разъяснения.

Во-первых, оно противоречит закону. В статьях 2 (вооруженное восстание), 3 (сношения в контрреволюционных целях с иностранным государством), 7 (вредительство) и 9 (диверсия) Положения о преступлениях государственных прямо указано на контрреволюционную цель как на обязательный признак описанных преступлений. Следовательно, Верховный Суд, расширив рамки применения перечисленных статей, превысил предоставленные ему права.

Во-вторых, в этом разъяснении говорится об отношении субъекта к последствиям своих действий, хотя в статье 1 Положения наступление конкретных последствий не предусматривалось.

В-третьих, согласно этому разъяснению контрреволюционными признавались даже такие действия, при совершении которых лицо не предвидело, а лишь должно было предвидеть «общественно опасный характер последствий» своих действий. Такая трактовка содержания вины субъекта допускала по существу совершение контрреволюционных преступлений по неосторожности, что прямо противоречило указанию закона о том, что контрреволюционным признается лишь действие, направленное на осуществление перечисленных целей (ст. 1 Положения).

8 июня 1934 г. был принят закон об уголовной ответственности за измену Родине15, который в виде четырех статей вошел в УК РСФСР (статьи 58^1а, 58^1б, 58^1в и 58^1г). В Законе 1934 года измена Родине определялась как «действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории». Хотя в этом определении и не указывалось на умышленный характер изменнических действий (шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу), умысел при их совершении очевиден.

В целях обеспечения социалистической законности в борьбе с посягательствами на советский общественный и государственный строй и в соответствии с буквой и духом советского закона Пленум Верховного Суда СССР постановлением от 31 декабря 1938 г. отменил постановление XVIII Пленума от 2 января 1928 г. и указал, что для применения статей 58⁷, 58⁹ и 58¹⁴ необходимо установить не только наличие прямого умысла, но и контрреволюционной цели.

В дальнейшем судебная практика в основном шла по пути привлечения к уголовной ответственности за измену Родине лишь тех лиц, которые действовали е прямым умыслом на причинение ущерба внешней безопасности СССР. Имевшие место в 30–40-е годы факты необоснованного привлечения к ответственности за измену Родине и шпионаж лиц, действовавших без прямого умысла и даже причинивших ущерб интересам СССР по неосторожности, а то и вообще без вины, представляли собой нарушение социалистической законности и не были основаны на действующих законах.

17 сентября 1955 г. Президиум Верховного Совета СССР принял Указ «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной вой­ны 1941–1945 гг.»16. В соответствии с этим указом были амнистированы советские граждане, которые «в период Великой Отечественной вой­ны 1941–1945 гг. по малодушию или несознательности оказались вовлеченными в сотрудничество с оккупантами».

Некоторые юристы пытаются истолковать Указ таким образом, что будто бы «измена Родине в форме сотрудничества с врагом может быть совершена не только с прямым умыслом, но и с косвенным»17.

Этот вывод не является обоснованным. Дело в том, что термин «несознательность», употребленный в Указе от 17 сентября 1955 г., характеризует недостаточно высокую степень политической сознательности граждан, ставших па путь сотрудничества с немецкими оккупантами, но ни в коей мере не служит раскрытию психического отношения этих лиц к совершаемым преступным действиям. При ином толковании этого термина пришлось бы сделать вывод об отсутствии интеллектуального момента умысла, а следовательно, об отсутствии вообще вины в этой форме.

На второй сессии Верховного Совета СССР пятого созыва 25 декабря 1958 г. был принят новый общесоюзный Закон об уголовной ответственности за государственные преступления18. Представляя собой значительный шаг вперед по пути развития и совершенствования советского уголовного законодательства, Закон 1958 года наряду с другими изменениями дал более четкую характеристику субъективной стороны измены Родине, указав на ее умышленный характер (ст. 1), шпионажа (ст. 2), а также других преступлений.

Краткий обзор основных законодательных актов, посвященных борьбе с преступными посягательствами на основы советского общественного и государственного строя, позволяет сделать следующий вывод: основной тенденцией в обрисовке субъективной стороны контрреволюционных (именуемых ныне особо опасными государственными) преступлений является подчеркивание целенаправленного характера деяния, указание на антисоветскую цель — цель свержения, подрыва или ослабления Советской власти.

4. Одним из наиболее веских аргументов сторонников признания косвенного умысла при измене Родине и шпионаже является ссылка на то, что антисоветская цель не является обязательным признаком субъективной стороны этих составов, поскольку она не названа в законе.

Выше уже говорилось о том, что прямой умысел в ряде преступлений может предполагаться и без наличия в этих составах специальной цели. Кроме того, специальная цель может быть обязательным признаком состава даже в том случае, если в диспозиции нормы на нее прямо не указывается.

В диспозиции ст. 88 УК РСФСР ничего не сказано о специальной цели деяния, однако никем не оспаривается то обстоятельство, что цель наживы является обязательным субъективным признаком спекуляции валютными ценностями или ценными бумагами. Безусловно, обязательна корыстная цель при краже, грабеже, мошенничестве, вымогательстве, злостном уклонении от уплаты алиментов, хотя в законодательной формулировке этих составов о цели не говорится.

На этом основании и исходя из природы действий, совершаемых при измене Родине и шпионаже, ряд советских юристов приходит к выводу, что «цель — не только конструктивный элемент большинства составов особо опасных государственных преступлений, но и основной признак, с помощью которого было выработано само понятие этих преступлений»19. Например, Б. А. Викторов считает, что «особое свой­ство субъективной стороны особо опасных государственных преступлений характеризуется специальной целью подрыва или ослабления Советского государства, причинения ущерба внешней безопасности СССР не по большинству таких преступлений, а по всем без исключения»20. Обязательным признаком измены Родине и шпионажа антисоветскую цель считают С. А. Домахин21, В. И. Курляндский, П. С. Дмитриев22 и ряд других ученых.

Основаны ли на действующем законе утверждения о том, что антисоветская цель является обязательным признаком всех особо опасных государственных преступлений, а следовательно, и конструктивным признаком общего понятия особо опасного государственного преступления? Позволяет ли сделать такой вывод толкование текста статей 1 и 2 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления?

Статья 1 Закона 1958 года прямо говорит, что измена Родине в форме заговора совершается «с целью захвата власти». Специальная цель здесь является обязательным признаком, и разногласий это не вызывает.

Обязательна ли специальная цель при других формах измены Родине?

Об измене Родине законодатель говорит как о «деянии умышленно совершенном гражданином СССР в ущерб государственной независимости, территориальной неприкосновенности или военной мощи СССР». Сочетание слова «умышленно» со словами «в ущерб» означает, что лицо сознает не только фактический характер своих действий, но и их объективную направленность на причинение ущерба внешней безопасности СССР. Иными словами, изменник желает совершить (и поэтому совершает) целенаправленные действия, то есть сознательно направляет свои действия на причинение ущерба интересам СССР.

Направленность действия равносильна постановке определенной цели. Так решается данный вопрос и законодателем и судебной практикой. Например, в первой половине статьи 57 УК РСФСР в редакции 1923 года говорится о действиях, направленных к свержению, подрыву, ослаблению и т.д. А во втором предложении этой же статьи речь идет о действиях, которые, «не будучи прямо направлены на достижение вышеуказанных целей» и т.д. То есть законодатель направленность действий понимает точно так же, как и совершение действий с определенной целью.

О том, что направленность действий равносильна постановке цели, свидетельствует и практика Верховного Суда СССР. Так, в постановлении Пленума от 3 июля 1963 г. «О некоторых вопросах, возникших в судебной практике но делам об умышленном убийстве» разъясняется, что признак особой жестокости должен соответствовать обстоятельствам, «свидетельствующим о том, что виновный действовал с умыслом, направленным на совершение преступления с особой жестокостью»23.

Анализ этого разъяснения показывает, что квалификация по п. «г» ст. 102 УК РСФСР возможна лишь в том случае, если виновный имел цель в процессе убийства причинить своей жертве «особые мучения или страдания путем пытки, истязания, нанесения большого количества ран, применения мучительно действующего яда и пр.»24.

Таким образом, и судебная практика рассматривает направленность действий и цель действий как равноценные понятия.

Приведенные доводы позволяют утверждать, что цель причинения ущерба внешней безопасности СССР является обязательным признаком субъективной стороны измены Родине.

Иначе толкуют субъективную сторону этого преступления сторонники признания косвенного умысла. Например, Г.3. Анашкин считает, будто «для признания того, что измена Родине совершена с прямым умыслом, необходимо установить, что изменник не просто желал получить преступным путем деньги либо иные материальные блага и т.п., а стремился своими действиями причинить ущерб внешней безопасности СССР»25.

Это утверждение отнюдь не бесспорно. Дело в том, что умыслом изменника охватывается не только тот результат, к которому он стремится («получить деньги либо иные материальные блага»), но и те средства, с помощью которых он осуществляет свои преступные намерения. Субъект не просто желает получить деньги, а стремится получить их именно путем совершения действий, вредных для внешней безопасности СССР. В этих случаях причинение ущерба интересам нашей страны не является для виновного самоцелью. Его конечная цель заключается в извлечении наживы. Причинение же вреда государственной независимости, территориальной неприкосновенности и военной мощи СССР является средством достижения конечной цели, то есть целью промежуточной.

На судебных процессах по делу шахтинской вредительской организации (1928 г.), по делу «Промпартии» (1930 г.) и по другим делам было установлено, что вредительская деятельность членов этих контрреволюционных организаций щедро оплачивалась заграничными белоэмигрантскими группами и иностранными государствами. Но из этого вовсе не следует, что вредители не желали причинения вреда интересам Советского Союза. Действуя с корыстными мотивами, они, тем не менее, имели прямой, а не косвенный умысел, направленный на причинение ущерба экономической мощи СССР, то есть действовали с контрреволюционной целью.

Из корыстных, а не антисоветских побуждений могут быть совершены вредительские или диверсионные акты. Но это не дает никаких оснований для утверждения, что в этих случаях преступление совершается с косвенным умыслом. И диверсия и вредительство, совершаемые за деньги, предполагают только прямой умысел и цель ослабления Советского государства, которая является средством получения денег.

Законодательное определение шпионажа также позволяет сделать вывод, что данный состав предполагает только прямой умысел.

В законе говорится о похищении или собирании сведений составляющих государственную или военную тайну, с целью передачи иностранному государству, иностранной организации или их агентуре. Указание на цель доведения таких сведений до иностранного государства свидетельствует о том, что шпионские действия (похищение и собирание) совершаются только с прямым умыслом. Передача же представляет собой реализацию этой цели, поэтому, разумеется, что она не может совершаться с косвенным умыслом. Применительно к иным сведениям шпионаж возможен только при двух условиях. Во-первых, если их передача или собирание осуществляется по заданию иностранной разведки, во-вторых, если эти сведения собираются или передаются «для использования их в ущерб интересам СССР». Естественно, что выполнять задание можно только желая его выполнить, то есть лишь с прямым умыслом. К тому же в законе прямо указывается на цель собирания и передачи этих сведений — для использования в ущерб интересам СССР.

Таким образом, анализ законодательного определения измены Родине и шпионажа убеждает в том, что эти преступления могут совершаться только с прямым умыслом и с целью причинения ущерба внешней безопасности СССР.

Некоторые юристы пользуются термином «антисоветский умысел», считая его основным признаком особо опасных государственных преступлений, отличающим их от иных государственных и других преступлений26.

Не касаясь вопроса о правомерности применения этого термина, рассмотрим, возможен ли косвенный «антисоветский умысел».

Что же такое «антисоветский умысел» и чем он отличается от неантисоветского? По каким признакам можно определить «антисоветский умысел» и отграничить особо опасные государственные преступления от прочих преступлений, сходных по внешним признакам с первыми?

Очевидно, термином «антисоветский умысел» характеризуется не столько юридическая структура вины, сколько ее социально-­политическое содержание. Антисоветский означает враждебный Советской власти. Следовательно, характеристика умысла как антисоветского придает ему мотивационную окраску, указывает на враждебные советскому общественному и государственному строю побуждения, толкающие субъекта на преступление. Но вряд ли можно представить себе совершение с косвенным умыслом действий, вытекающих из враждебного отношения к Советской власти. Такие действия могут быть только желаемыми, то есть совершаться лишь с прямым умыслом.

В редакционной статье «Бюллетеня Верховного Суда СССР», посвященной Закону 1958 года, также был употреблен термин «антисоветский умысел». В статье говорилось, что описание в законе террористического акта предполагает «необходимость наличия антисоветского умысла с целью подрыва или ослабления Советской власти»27. То обстоятельство, что понятие антисоветского умысла прямо связывалось со специальной целью, указывает на возможность только прямого умысла, характеризуемого как «антисоветский».

Следовательно, «антисоветский умысел» как конструктивный элемент особо опасных государственных преступлений может быть лишь прямым, но никак не косвенным.

5. Юристы, признающие возможность измены Родине и шпионажа с косвенным умыслом, в обоснование своей точки зрения ссылаются на задачи усиления охраны внешней безопасности страны. При этом высказывается опасение, будто «принятие практической точки зрения, что измена Родине и шпионаж могут быть совершены только с прямым умыслом» неосновательно сузит рамки борьбы с этими преступлениями и «оставит безнаказанными общественно опасные деяния, совершенные умышленно в ущерб внешней безопасности СССР в тех случаях, когда лицо, совершая преступление, сознательно допускало возможность причинения ущерба СССР, но относилось к последствиям своих действий безразлично»28.

Подобные опасения не являются обоснованными, ибо сторонники противоположной точки зрения исключают не возможность ответственности за измену Родине и шпионаж при косвенном умысле, а отрицают возможность совершения изменнических или шпионских действий с косвенным умы

...