Читать бесплатно онлайн книгу  Россия – мой дом. Воспоминания американки, жены русского дворянина, статского советника, о трагических днях войны и революции

автор Эмма Понафидина

Глава 1
Слепота

Днем в разгар лета 1914 года я сидела за столом в своей комнате, когда в дверях появился запыхавшийся управляющий нашего поместья. Безуспешно пытаясь справиться с волнением, он проговорил дрожащим голосом:

– Барыня, объявили войну! Якова (один из наших слуг, которого убили в начале войны) и меня вызвали, и через час все наши лошади должны быть на сборном пункте в Старом селе.

Сброшенная на наш дом бомба произвела бы на меня меньшее впечатление, чем это известие. Никто из нас не осознавал, что тревожные статьи в газетах на протяжении последних месяцев предвещали войну. Наши лошади, как и работники, находились в разных местах: часть заняты на работах, часть на пастбище, но за невероятно короткое время удалось всех собрать в одном месте. Мы сели в телегу, запряженную тройкой лошадей, и в окружении мужчин и мальчиков, ведущих в поводу лошадей, двинулись к месту сбора, в деревню, находившуюся менее чем в 4 километрах от нас. Завидев нас, крестьяне выпрягали лошадей из плугов и, усевшись верхом, следовали за нами. К нашей процессии примыкали крестьянки на низкорослых лохматых лошадках. Люди были взволнованы, но сохраняли спокойствие; паники не было, как не было мрачных, недовольных лиц. Крестьяне, как и мы, откликнулись на призыв своей страны. На сборном пункте офицеры тщательно осматривали всех лошадей старше пяти лет за исключением племенных кобыл. Прошедших отбор лошадей было приказано немедленно отправить в управление волости, располагавшееся в 20 километрах от сборного пункта. Мы вернулись домой и, как было приказано, сразу нагрузили два воза свежего сена. Жена нашего управляющего, занимаясь готовкой и упаковкой, не переставая плакала. Яков ушел домой в соседнюю деревню. Было около 4 часов пополудни. На дороге, проходившей через наше поместье, появились крестьяне. Некоторые ехали на лошадях к месту сбора. Некоторые, окруженные родственниками и друзьями, направились в Осташков, провинциальный город в 20 милях от нашего поместья.

Два наших старших сына, Георгий и Алек, с двумя работниками, управлявшими возами с сеном, и остальные, кто верхом, а кто ведя на поводу лошадей, направились к месту сбора. Мы немного проводили их. В присутствии матерей и жен, провожавших своих близких, возможно, в последний раз, мне было стыдно проявлять чувства, которые я испытывала к нашим лошадям. Многие из них выросли на моих глазах, и все откликались на мой зов, но один конь, Смелый, был особенно привязан ко мне. Мы знали, что Смелый старше установленного возраста, но по нему этого было не сказать, а кроме того, у нас не было документов, подтверждавших его возраст, поэтому его отобрали для отправки в армию. Он лучше других лошадей знал и любил меня, и, когда ежегодно весной мы возвращались в Бортники из Турции, Смелый, услышав мой голос, радостно ржал. Алек ехал на Смелом, а я шла рядом, и конь нежно трогал меня мягкими губами за руку, словно понимал, что мы прощаемся навсегда. Процессия двигалась очень медленно, поскольку многие пошли провожать своих мальчиков. Опускались сумерки, и, дойдя до леса, мы повернули обратно. В лесу стояла тишина. Высоким соснам, взиравшим на поколения Понафидиных, было суждено, как и многим людям, которых мы провожали, погибнуть в приближающейся страшной войне.

Если бы нам было позволено приподнять завесу и узнать будущее, этот день разбил бы наши сердца. Наши мальчики скрылись из вида в густом сумраке леса. Мой муж, Ока и я вернулись домой, нам предстояло еще очень долго жить втроем. Несмотря на охватившую нас печаль, мы верили, что война долго не продлится.

– Самое большее через три месяца они вернутся, – слышалось со всех сторон.

И ни одной жалобы от крестьян, что они могут потерять лошадей. Девять из наших восемнадцати лошадей забрали на фронт. Окончательный отбор проходил в Осташкове, и я надеялась, что Смелого забракуют, но, когда Алек въехал на нем на площадь, где стояли офицеры, наш старый конь, к сожалению, продемонстрировал такую горячность, так гарцевал и храпел, что привлек внимание отборочной комиссии.

– Этот конь для меня, – услышал Алек восхищенный голос одного из офицеров.

Наш управляющий Карпович, который обещал попытаться вернуть Смелого домой, рискнул обратиться к офицерам:

– Конь красивый, но он старый и не пригоден к военной службе.

Офицер подошел к Смелому, осмотрел его зубы, ноги и, повернувшись к Карповичу, отчитал его за то, что из любви к лошади он готов поступиться верностью и патриотизмом. Таким образом, судьба Смелого была решена.

Той же ночью лошади были отправлены на поезде из Осташкова на фронт – менее чем через 36 часов, как мы узнали об объявлении войны. На следующий день мальчики пароходом вернулись обратно, и тот же пароход забрал рекрутов в Осташков.

В тот день в моей памяти четко запечатлелась одна картина. Поднявшись на небольшой холм, чтобы проводить пароход, мы увидели молодую женщину, с рыданиями бросившуюся на землю. Она обхватила руками большой камень, и от ее рыданий, казалось, содрогалась земля. Мы подошли к ней и попытались найти слова, чтобы успокоить ее. Но что значили какие-то слова! В то время Георгий и Алек могли избежать отправки на фронт: студентов старших курсов университета не брали в армию. Предполагалось, что война будет недолгой, и правительство решило, что не стоит отрывать от учебы старшекурсников. Так что наши сыновья до окончания университета и сдачи выпускных экзаменов были освобождены от военной службы. Георгий объяснил мне, что много думал об этом. Его беспокоило состояние здоровья отца, и он спросил у меня, как я думаю, отразится ли на отце, если они с Алеком сразу после выпускных экзаменов отправятся добровольцами на фронт. Мне показалось, что на какое-то время у меня остановилось сердце. Война слишком близко подошла к нашему семейному очагу. Я сказала Георгию, что в любом случае он должен обсудить этот вопрос с отцом.

Мой муж, слабый и больной, отнесся к этой ситуации так, как всегда поступал в критические моменты. Он сказал мальчикам, что не будет ни отговаривать, ни удерживать их и что был бы глубоко разочарован, если бы они не понимали, что их долг откликнуться на призыв своего императора и страны.

Спустя несколько дней два наших сына поехали в Санкт-Петербург. Георгий и Алек записались на сдачу экзаменов в октябре, после чего Георгий поступал в военную школу, а Алек в авиацию. В таком настроении вся Россия встретила войну. Были забыты все разногласия. Для оказания помощи раненым был создан «Всероссийский союз земств», и Дума на специальном заседании выразила доверие правительству и высказала готовность к сотрудничеству.

Когда наши сыновья находились в Санкт-Петербурге, мы с мужем избегали разговоров о них и их будущем, но никогда не переставали думать о них. Я знаю, что муж мало спал в то время, и вскоре после возвращения сыновей у него ночью случился очень сильный сердечный приступ. В течение нескольких часов мы делали все, чему нас научили врачи, но муж все не приходил в себя. Несколько раз мальчики говорили мне:

– Мама, прекрати, он ушел.

Однако мы продолжали и к утру увидели, что он возвращается к жизни. Наконец муж смог говорить, но очень тихо. Он лежал с закрытыми глазами и медленно, задыхаясь, говорил. Обращаясь к каждому из нас, он говорил, как ему казалось, последние слова, благословляя нас и давая свое благословение Оке, который вернулся в лицей, в Санкт-Петербург. Затем он замолчал и только тихо дышал, и мы решили, что конец близок. Встало солнце, и при свете дня он открыл глаза. Осмотревшись вокруг, муж спросил:

– Эмма, где ты?

Я встала на колени у его кровати, рядом встали сыновья. Мы решили, что он бредит. Я взяла его за руку:

– Я здесь, Петр.

– Где Георгий и Алек?

– Мы здесь, отец.

И вдруг муж властным тоном, словно решив, что мы сделали что-то не то, сказал:

– Почему вы не зажигаете лампу?

Мы переглянулись. Каждый прочитал ужас на лице другого, но никто не произнес ни слова. Муж повторил вопрос, а затем, ломая руки, спросил:

– Я ослеп? О Боже, дай мне силы. Позволь безропотно снести это.

Он не жаловался в течение последующих пяти лет и двух недель, которые прожил в темноте, в темноте, которая сделала еще ужаснее эти и без того страшные годы.

Утром Георгий уехал в город за доктором. Все врачи в Осташкове были заняты, поскольку в больницы уже стали поступать раненые с фронта. Но один врач, который все последующие годы находился рядом с нами в самые тяжелые дни, согласился приехать после вечернего обхода в больнице при условии, что Георгий отвезет его в Осташков к утреннему обходу. Доктору предстояло проехать более 40 миль по труднопроходимой дороге в темноте октябрьской ночи. Уже после полуночи мы услышали звон колокольчиков, и по ступенькам поднялись Георгий и доктор. У нас были все необходимые лекарства на случай сердечных приступов. Доктор осмотрел мужа и сказал, что в дальнейшем нет смысла вызывать врача. Он сказал, что мы должны быть готовы ко всему; смерть может наступить в любой момент, а может, пациент проживет много лет, если ему незамедлительно будет оказываться помощь и осуществляться хороший уход. Главное, следует избегать любых волнений. Простые рекомендации, если учесть возникшие трудности с получением лекарств и годы голода, революции и тревог!

Мы наняли человека, чтобы он читал мужу и оставался с ним, когда я была занята. Кроме того, у нас появился новый управляющий, с которым я проводила много времени. Одного за другим наших управляющих забирали в армию. Менялись и те, кто читали мужу. В ту первую военную зиму и следующее лето с нами оставались английская пара и друг из Америки, тогда как почти все иностранцы покинули Россию.

Наша жизнь сосредоточилась вокруг больного. Мы поместили мужа внизу, в большой солнечной комнате, выходившей на юг; эта комната, ставшая спальней мужа, одновременно была для нас гостиной и столовой. Какими длинными были ночи! Я всегда читала мужу два часа, до пятичасовой утренней дойки, а затем вечером перед сном. Человек, нанятый для чтения, освобождал меня от этого занятия в дневные часы. Вот так и текла наша жизнь, пока революция не лишила нас не только того, кто читал мужу, но также повара и прислуги.

К весне мы поняли, что мир вовлечен в нечто большее, чем недолгая ограниченная война. Всюду ощущалась серьезность положения. В первый год войны Россия понесла большие потери, предпринимая наступления, к которым не была готова и которые приносили только поражения, но были необходимы для того, чтобы ослабить напряжение на Западном фронте. Все военные авторитеты сходятся в том, что наступление русских в Восточной Пруссии в 1914 году изменило ход войны.

Глава 2
Россия становится моим домом

Теперь мы с мужем остались одни. Два старших сына проходили обучение перед отправкой на фронт. Ока учился в лицее. В голову приходили самые мрачные мысли, несмотря на все попытки отбросить их. После долгих лет, проведенных за границей, это ли ждало нас в нашей стране, которую на протяжении трех столетий защищали Понафидины? С тяжелым сердцем я сравнивала счастливое прошлое с грозным настоящим.

Как быть мне, чужой по крови, в критический момент, который, возможно, потребует в жертву моих сыновей? Мои мысли перенеслись в далекое прошлое; я вспомнила историю, которую моя мать рассказывала мне о том июньском дне, когда я родилась в маленькой сирийской деревне, спрятавшейся на склоне Персидской горы. Она поведала мне о набеге курдов и жестоком убийстве молодого сирийского пастуха; о том, как его обезображенное тело под плач и крики женщин было положено во дворик под ее окнами и как на вопрос: «Сколько лет вашей дочери?» – она всегда отвечала: «Не могу сосчитать, но знаю, что в день, когда был убит мой сын, родилась моя дочь».

Эти события были словно предзнаменованием тех трагедий, которые случились в моей жизни, заполненной приключениями и опасностями, и которые сейчас, казалось, достигли апогея.

Я выросла на Востоке. Мой отец, Иосиф Г. Кохран, в течение 25 лет был посланником в Персии. Отец, а много позже мать и другие члены семьи нашли последнее пристанище на маленьком христианском кладбище на склоне горы.

После смерти отца меня отправили в Соединенные Штаты в школу, где поначалу я жила у миссис Самюэль Сикес, а позже у мистера и миссис С.М. Клемент в Буффало. В то время мой единственный брат, доктор Д.Р. Кохран, вернулся из Америки в Персию и, благодаря проявленному мистером Клементом великодушию и помощи Вестминстерской церкви Буффало, основал в городе Урумие первую больницу в Персии. Я мечтала вернуться в Персию, чтобы помогать брату, поскольку в то время он был совсем один, без квалифицированных помощников. Я окончила полуторагодичный курс обучения медицинских сестер, могла работать хирургической сестрой и давать анестезию и, несмотря на несовершенство полученных мною знаний, с искренней благодарностью вспоминала своих учителей в тех глухих местах, куда в грядущие годы забрасывала меня судьба.

После трех счастливых лет, проведенных в Урумие, в 1885 году я вышла замуж за Петра Егоровича Понафидина, в то время генерального консула в Табрице. Для меня это был серьезный шаг. Мой муж и его друзья – первые русские, которых я узнала, а их страна, люди и обычаи были для меня книгой за семью печатями. В то время американцы находились под впечатлением серии статей о России, появившейся в одном из журналов. Они были написаны мистером Джорджем Кеннаном[2].

В своих статьях Кеннан сосредоточил внимание на ярких и точных описаниях ужасов, царивших в переполненных, грязных тюрьмах; на картинах жестокости, с которой ссыльные сталкивались по дороге в Сибирь, и грубого обращения в местах ссылки. Он подметил только отрицательные стороны русской жизни. В России, по его мнению, все было ужасно.

Вот такие чувства я испытывала к России, когда подошла к переломному моменту своей жизни; мои взгляды на эту «варварскую страну» были не более терпимыми, а знания не более обширными, чем у остальных американцев. Накануне свадьбы мой брат принес мне последнюю статью Кеннана и убеждал прочесть ее и серьезно подумать, стоит ли решаться на такой серьезный шаг. Он считал, что еще не поздно отказаться от замужества, если я чувствую, что не могу связать свою судьбу с людьми, живущими в таких условиях. Мой брат с уважением и любовью относился к Понафидину, но считал, что, по всей видимости, он является исключением. Я рада сообщить, что впоследствии брат полностью одобрил мое решение и смог увидеть другие стороны русской жизни.

Бракосочетание должно было состояться в Лондоне, и мы столкнулись с серьезными проблемами: русский, православной веры, и американка, протестантской веры, хотели обвенчаться в Англии, чтобы их брак имел законную силу в трех странах. В результате мировой судья зарегистрировал гражданский брак, церковная церемония проводилась в баптистской церкви, а заключительная часть брачной церемонии – в часовне русского посольства. В то время я не знала русского языка, а мистер Понафидин практически не знал английского. Нам пришлось подготовить его к ответам на вопросы во время церемонии в протестантской церкви, а русский священник знал английский язык и мог обращаться ко мне во время церемонии в русском посольстве.

Глава 3
Путешествие в Бортники

Мы уехали из Англии и после короткой остановки во Франции и Германии добрались до польской границы; передо мной были ворота в неизвестность; незнакомой была страна, непонятной была моя личная жизнь, такая таинственная и немного пугающая. В Санкт-Петербурге нас встречали один из братьев мужа с женой и шурин мужа, князь Шаховской. Эти трое, первые из моих родственников, оказали мне теплый прием, и на протяжении последующих лет я всегда ощущала их любовь и понимание.

Мы должны были провести лето в старинном фамильном имении мужа Бортники в Тверской губернии, расположенном на полпути между Санкт-Петербургом и Москвой. В то время Николаевская железная дорога не имела юго-западной ветки, и в самом центре Европейской России находился большой треугольник, не имевший ни железных, ни других дорог, заслуживающих названия, поэтому около сотни верст нам пришлось ехать на перекладных. Транспортные средства – тарантасы[3] (броски и тряски, по словам мистера Г. Клемента) были настоящими орудиями пыток. Деревянная повозка в форме лодки на длинных дрогах (что-то вроде рессор) могла ехать по дороге с разбитой колеей, по колдобинам и любым естественным препятствиям.

Наш тарантас был запряжен тройкой, которую меняли пять раз по пути следования. Места в повозке не были обиты материей: на них лежали так называемые подушки. Как правило, это были мешки, набитые сеном, которое после нескольких часов тряски имело обыкновение сбиваться в одном углу, так что в конечном итоге пассажир сидел практически на досках. На случай дождя поднимался кожаный или брезентовый верх, и, когда лошади неслись во весь опор, пассажиры подпрыгивали на сиденьях, ударяясь головой о натянутый верх. На первой почтовой станции мы вышли из тарантаса, дожидаясь смены лошадей; у меня болело все тело, и я прихрамывала. Когда мы добрались до последней станции, я уже едва передвигала ноги.

Но были и положительные стороны в этой поездке на почтовых лошадях. Большую часть пути мы проделали ночью. Был июнь, и восхитительные белые ночи давали нам возможность прочесть цифры на мильных столбах, мимо которых мы проезжали. Величественные леса казались более таинственными и красивыми, чем при дневном свете, а спящие деревни вызывали у меня неприкрытый интерес. Несколько часов мы поспали на одной из почтовых станций, чтобы не будить среди ночи тетю мужа, у которой хотели остановиться. В комнате, где мы заночевали, стояли диваны, несколько стульев с жесткими сиденьями и один или два стола. На всех окнах горшки с цветами. Обстановку дополняли висевшие на стене большие часы и иконы в углу комнаты. На станциях всегда был горячий самовар и иногда яйца, но у нас была своя еда, и после ужина мы легли отдохнуть. В комнате всю ночь горела лампа. То и дело входили и выходили пассажиры; кто-то пил чай за столом; кто-то курил; велись разговоры, слышался смех. Ни о каком сне не могло быть и речи.

Зимой такая поездка была истинным удовольствием: снег ровным слоем укрывал неровную дорогу и не было этой ужасной тряски. Впечатление от поездки не могли испортить даже непредвиденные остановки, вызванные снежными заносами и бурями. Закутавшись в шубы, мы сидели на мягком душистом сене и наслаждались картинами зимнего величия русских лесов. Пушистые лапы елей под снежными шапками нависали над дорогой, высокие ели тянулись к небу, создавая непередаваемую по своей красоте картину.

Я никогда не переставала восхищаться красотой и понятливостью русских лошадей и приходила в восторг при виде живописных троек. Они были не транспортным средством, как думают некоторые европейские авторы, а упряжкой из трех лошадей. Центральная лошадь, рысак-коренник, всегда самая рослая и мощная, бежит размашистой рысью с высоким подъемом ног, а более легкие пристяжные лошади скачут размеренным галопом, красиво изогнув головы в сторону и вниз. Такая разноаллюрная езда, сочетающая рысь и галоп, выглядит очень гармонично и красиво. Левая пристяжная лошадь идет галопом с правой ноги, правая пристяжная – галопом с левой ноги. Лошади выбирают нужный тип галопа инстинктивно, стремясь сохранить устойчивость. Я так и вижу, как тройка мчится по дороге, и у меня перехватывает дыхание от этого незабываемого зрелища!

Но вот, наконец, мы выехали на булыжную мостовую города Осташкова, несомненно заштатного городишки, в нем не было гостиницы, а только почтовая станция, которой заправляли старик со старухой. Единственной привлекательной особенностью города были цветы, стоявшие в окнах домов, даже в ветхих лачугах.

В Осташкове нас встретил брат мужа, и вечером на небольшом пароходе мы поплыли по озеру Селигер к нашему дому, находившемуся в 15 милях от Осташкова. Я на всю жизнь запомнила эту поездку в призрачном свете белой ночи, мимо маленьких лесистых островов, мимо монастыря, серебряный купол которого излучал жемчужный свет. Купола церкви, стоявшей на вершине крутого утеса, тянулись в небо. Но вот, наконец, появилась длинная неровная береговая линия. Лес подходил к самой воде, и высокие сосны, пушистые ели создавали темно-зеленый фон изящным белым березам с нежно-зеленой листвой.

Когда мы подплыли ближе, то увидели старую усадьбу, сад и засаженную липами дорогу, идущую по краю холма. Усадьба была построена бабушкой мужа в 1806 году, и при ней же посажена липовая аллея. За усадьбой, за узкой полосой обработанной земли, стоял лес. В моей памяти навсегда запечатлелась великолепная картина дорогого моему сердцу старого дома, но я не хочу и не могу вспоминать, как он выглядел в 1920 году, когда нас выгнали из него. Я люблю вспоминать лес, почти вплотную подходивший к усадьбе, и пытаюсь забыть зияющие провалы в тех местах, где деревья были сожжены или безжалостно вырублены.

Я пишу о том времени, подготавливая фон для страшного периода с 1917 по 1922 год, и оба этих периода теперь, по сравнению с жизнью в Америке, кажутся нереальными: один – красивой мечтой, другой – жутким кошмаром.

На пороге дома нас встречала сестра моего мужа княгиня Шаховская; отец и мать мужа давно умерли. Она поднесла нам серебряный поднос с «хлебом и солью». Этот национальный русский обычай сродни принятому в других странах обычаю подносить «ключ от города». Император, новоприбывший, вернувшийся воин-победитель, невеста, впервые пересекающая порог, – всех их с незапамятных времен встречали этой простой едой, символизирующей гостеприимство русских людей. Увы, мы дожили до того дня, когда соль стала нашей самой желанной и твердой валютой, а хлеб ценился дороже алмазов.

Глава 4
Имение Понафидиных

Наше пребывание в России ограничивалось отпусками мужа, так как он служил в Министерстве иностранных дел. Младший брат, женившись, продолжал жить в старом доме и управлял имением вместо мужа. В кирпичном флигеле, в котором во времена крепостного права ткали льняное полотно, стояли ткацкие станки, красивый стол и хранилось постельное белье, составлявшее богатое приданое дочерей, и все это досталось мне. Этот флигель мой муж приказал подготовить и обставить для нас. У нас были пять комнат и застекленная веранда, с которой открывался великолепный вид на озеро и лес, стоявшие в отдалении деревни, и церковь на холме, находящуюся в имении семьи Толстых, куда великий писатель в юности приезжал к своей тете.

Из Санкт-Петербурга мы привезли камердинера Никиту, бывшего солдата, который был ординарцем моего деверя[4], полковника Николая Понафидина.

Муж заказал для Никиты ливрею. Позолоченные пуговицы и темно-красный кант вызывали восхищение крестьян и принесли известность нашему Никите. Это был большой добродушный парень, отличавшийся преданностью и услужливостью, но не блиставший умом, и ливрея была тому лишним доказательством. Когда мы выезжали на тройке, Никита, во всем своем великолепии восседавший рядом с кучером на козлах, оказывал прямо-таки гипнотическое воздействие на крестьян. Когда мы проезжали через деревни, крестьяне, завидев этого большого «генерала», низко кланялись ему с шапками в руках и только потом обращали внимание на нас. Нас подобная ситуация всегда необычайно забавляла, и никогда не приходило в голову, какое глубокое впечатление все это производило на Никиту. В трезвом состоянии он никогда не давал нам почувствовать свое превосходство, хотя до нас стали доходить слухи о том, как он ведет себя со слугами и крестьянами. Он был образцовым слугой, но только пока не пил. Его пристрастие к водке все время держало нас в напряжении. Трудно было предугадать, что он будет делать дальше. Русский редко бывает буйным и опасным, когда навеселе, но скрытный, хитрый крестьянин, напившись, способен высказать все, что лежит на сердце.

Как-то нам понадобился доктор, и мы послали в Осташков Никиту в карете с кучером. Никите было приказано передать доктору письмо и привезти его как можно быстрее. Никита добросовестно выполнил все наши распоряжения, но, нарушив запрет, приобрел бутылку водки в городе. Постепенно водка и почтительное внимание крестьян сделали свое дело. Окончательно уверившись в своем превосходстве, Никита слез с козел, заставил доктора (который мало того что был мирным человеком, ко всему прочему был физически слабее Никиты и не мог оказать ему должного сопротивления) сесть рядом с кучером, а сам занял его место. Я и сейчас вижу эту картину: карета подлетает к парадному входу, наш «генерал», развалившись на сиденье, храпит, а доктор скромно сидит на козлах рядом с кучером!

Моей личной служанкой была старая няня Катя, сопровождавшая молодую хозяйку, мать моего мужа, в Бортники. Она вынянчила в этой семье 11 детей, и вся семья обожала ее. Няня не умела читать и писать, но обладала сильным характером и здравым смыслом, что всегда являлось отличительной крестьянской чертой. Она держала себя с достоинством, чем снискала огромное уважение. Теперь няня была домоправительницей; держала в строгости прислугу, командовала няньками и, как в былые времена, занималась детьми.

Из старых слуг осталась еще Танюша. Она отвечала за стирку и превосходно гладила белье. Хотя она была очень старой, у нее тряслись руки и муж платил ей пенсию, Танюша настояла на том, что будет гладить его рубашки и мои платья.

Когда любой из членов семьи возвращался в Бортники, он в первую очередь приветствовал этих старух, целовал и обнимал как самых любимых домочадцев. Им обязательно привозили подарки. Для старой Танюши покупался самый дорогой чай; для нее не было большего наслаждения, чем пить чай, и она считала, что его надо пить столько, сколько хочется, и так часто, как хочется. Среди подарков для няни всегда была коробка с нюхательным табаком; это была ее тайная (как она наивно полагала) слабость, и она не могла отказать себе в удовольствии тайком нюхать табак.

Вскоре я поняла, что это действительно незнакомая мне жизнь. Хозяйственные постройки, кухня, помещение для стирки и глажки, ледник располагались так, что ароматы и шум не долетали до господского дома. На кухне безраздельно царствовал повар, а одна из очень старых служанок, решившая остаться в семье, готовила еду для работников в отдельной кухне.

В России прием пищи всегда был больше, чем простая потребность в удовлетворении голода. Для русских людей прием пищи – одно из самых больших удовольствий. Выходные дни давали великолепную возможность заняться тщательным составлением меню – и в гораздо меньшей мере подготовкой загородных прогулок, занятий спортом, устройством приемов и вечеринок. Стоило в доме появиться гостю, как тут же ставился самовар, независимо от времени суток. При звуке бубенчиков экономка, повар и горничные бросались к окну, в нетерпении вытягивая шею и торопливо пересчитывая прибывших. В любом доме, будь то крестьянская изба, барская усадьба или дворец, ни одного гостя не отпускали без угощения.

Даже в обычные дни стол значил многое. Большинство русских с утра едят мало, но к утреннему кофе у нас всегда были яйца и блины. В двенадцать был второй завтрак из двух горячих блюд и десерта. В половине четвертого подавался ранний плотный ужин с чаем. За столом с кипящим самоваром собиралась вся семья. К чаю, в зависимости от времени года, подавались ягоды с густыми сливками или засахаренные фрукты, холодное мясо, масло и разнообразная выпечка. В семь-восемь вечера наступало время обеда. Сначала подавали суп – ни в одной стране мира не готовят таких супов и не пекут таких пирожков с самыми разными начинками, как в России! Обед, состоявший из трех блюд и десерта, не мешал в одиннадцать вечера опять сесть за стол, чтобы поужинать. На ужин были, как правило, холодные блюда, ну может, одно горячее. Позже за ужином мы просто пили чай.

Помещики, принадлежавшие к местному дворянству, были частыми гостями в имении Понафидиных. В имениях семьи жили на протяжении десятков лет, и между ними завязывались связи, возникали родственные отношения. Нам ничего не стоило, взяв детей с нянями, собак, ружья, отправиться без предварительной договоренности, к примеру, за 30 миль в гости к «соседям», чтобы погостить у них несколько дней. В наш сложный век уже никогда не вернутся те легкие отношения, то искреннее радушие, существовавшие в то время между людьми. Неожиданно нагрянувшие гости всегда доставляли нам удовольствие: никакого ужаса не было ни у нас, ни у слуг, которые радовались общей суматохе.

Россия была и остается страной контрастов – роскоши и нищеты, самодержавия и полнейшей демократии. В то время ни в одном из поместий в округе не было водопровода и газа. Воду в бочках привозили на лошадях с озера. Пользовались керосиновыми лампами и свечами. Мой муж помнил еще те времена, когда единственным источником света в крестьянских избах была сосновая лучина.

Дни рождения имели второстепенное значение; праздновались именины, день ангела. У моего мужа были именины 12 июля, в День святых Петра и Павла; к тому же это был день моего рождения, а затем и нашего старшего сына Георгия. Кроме того, что имело немаловажное значение для нашей семьи, это был день открытия охоты на уток. Этот день, естественно, был для нас самым важным днем в году.

Крестьяне, в зависимости от имеющихся средств, праздновали именины даже более пышно, чем мы. Помню, как однажды мы куда-то ехали, мой муж и извозчик подсчитывали, во что обходится празднование именин и Пасхи крестьянам. Результат оказался потрясающим! Даже извозчик был поражен: соразмерно с доходами, крестьяне тратили на праздники в несколько раз больше, чем люди нашего класса.

В отличие от южных губерний в северной части России не пьют вино. Крестьяне пьют чай и квас, который можно назвать национальным алкогольным напитком. Его делают в домашних условиях из ржаных сухарей, которые заливают водой и оставляют для брожения. Получается не опьяняющий, сытный напиток. Но во время праздников на столе обязательно должна быть водка, и за несколько дней, пока крестьяне гуляют, например, на свадьбе, они пьют до тех пор, пока не окажутся под столом. Когда я приехала в Россию, женщины не принимали участия в пьяных застольях, но позже многие из них тоже пристрастились к этому злу. После праздников, через пару дней, когда отпускала головная боль, крестьяне, кроме заядлых пьяниц (их было не много), сохраняли трезвость до следующего праздника. Я уверена, что среди русских крестьян было меньше запойных пьяниц, чем в большинстве стран.

Но вернемся к нашему особому празднику. Мы никогда не посылали приглашений, но знали, что 12 июля приедут все наши друзья. Продукты заготавливались из расчета на 50–80 персон. Гости съезжались по земле и по воде. Обязательно пекли огромный именинный пирог и пирожки с рыбой, яйцами, грибами, капустой и мясом. Специально для извозчиков и лодочников в большом котле варился суп. Иногда неблагоразумные хозяева подавали на стол водку; понимание законов русского гостеприимства было сильнее, чем опасение за поведение гостей. В такие дни мы могли гулять ночи напролет. Для тех, кто хотел отдохнуть, были приготовлены комнаты в доме и во флигеле; молодежь любила спать на сене или на перинах, разложив их на полу в большой русской бане.

Когда я стала вести домашнее хозяйство в большом старом особняке, в котором семья жила еще в царствование первого из Романовых (а покинула с последним из них спустя три столетия!), то поняла, что значит жить нескольким поколениям в одном месте. Мне хочется перечислить то, что осталось у нас, и это после того, как две замужние дочери и три женатых сына Понафидиных были обеспечены постельным и столовым бельем, фарфором и прочим домашним скарбом. Собственность была поделена между всеми детьми, однако я нашла в старом доме такое количество вещей, что была просто поражена. Помню, что было порядка 50 перин и более сотни пуховых подушек. Старинный английский столовый сервиз находился в семье с незапамятных времен. Супницы, шесть из которых такого огромного размера, что потребовалось бы несколько сильных официантов, чтобы наполненными донести их до стола. Сотня тарелок для супа, несколько сотен тарелок разного размера, блюда для овощей, пирогов, мяса и блюдо для рыбы (прежде мне никогда не приходилось видеть такого длинного). Много поколений семьи пользовались всей этой посудой, и, вероятно, многие предметы были разбиты.

В то первое лето в России я многое узнала о жизни провинциального дворянства; о высокообразованных и культурных людях и о тех, кто, не имея образования, но много путешествуя и зная иностранные языки, обладал естественным обаянием, которое завоевывало сердца всех, кто знал их.

Глава 5
Сельская школа

Приближалась зима, и многие имения опустели. Остались только несколько соседей и среди них наши родственники. Мужа тоже вызвали в Санкт-Петербург. Я решила, что это прекрасная возможность начать изучать русский язык, поскольку осталась один на один со слугами и крестьянами, которые говорили только по-русски; одним словом, как говорится, «либо пан, либо пропал». Этот путь изучения языка имеет свои сложности, но я могу порекомендовать его как верный способ начального погружения в незнакомый язык, после чего все пойдет «как по маслу». Ежедневно я проводила много часов в местной деревенской школе, которую на протяжении многих лет содержал мой муж. Школу посещали дети из пяти окрестных деревень. Зимой они приходили в овчинных тулупах, валенках, обвязанные теплыми платками; у каждого был с собой завтрак – хлеб или пирожки. Учитель ел вместе с учениками.

На первых порах эти деревенские дети оказали мне большую помощь в изучении языка. Кроме того, они дали мне возможность близко познакомиться с жизнью крестьян. Школа просуществовала до создания земства, местного органа власти, а затем была переведена в одну из пяти деревень, расположенную на берегу озера. Теперь детям было удобнее ходить в школу – великое благо; ведь им приходилось идти до школы около 3 миль. Зимой они выходили из дому до рассвета, а возвращались уже в темноте. В плохую погоду многим детям приходилось идти по глубокому снегу, по открытой местности или по замерзшему озеру.

В России надо было серьезнее готовиться к зиме, чем в большинстве стран с более мягким климатом. В окнах устанавливали двойные рамы, тщательно замазывали все щели; на подоконник между рамами насыпали несколько дюймов песка, а сверху покрывали цветным мхом. В нашем лесу рос мох самых разных оттенков: серебристый, красновато-коричневый, от нежно– до темно-зеленого, который сохранял свой цвет всю зиму. В городах, где не было мха, между окнами клали вату, иногда цветную, иногда украшенную цветными блестками и бумажными цветами. Пока хозяйки занимались подготовкой домов к зиме, полиция в городах и старосты в деревнях принимали необходимые меры безопасности. Шел снег, реки и озера покрывались льдом. В снегу на небольшом расстоянии друг от друга устанавливались в два ряда деревянные слеги, отмечающие дорогу. К деревьям и заборам привязывали пучки соломы. Если не принимать таких мер, то в темное время суток и в снежный буран путники могли сбиться с дороги, что и произошло как-то с моим мужем в середине дня, когда извозчик сбился с дороги и в течение нескольких часов кружил по озеру.

Учитель, которого нам посчастливилось пригласить в школу, создал прекрасный школьный хор. Я любила сидеть в небольшой классной комнате, когда дети разучивали красивые народные песни или репетировали перед церковной службой. По воскресеньям, в форме, купленной моим мужем, маленький школьный хор пел в нашей церкви; крестьяне из окрестных деревень приходили, чтобы послушать детский хор.

Приближалось Рождество, пришло время позаботиться о елке. После обеда все со стола убрали, и мои маленькие племянники и племянницы вывалили на стол принесенные с чердака надоевшие игрушки, старых кукол и зверей. За столом собралась вся семья, и под руководством кузена, ловкие пальцы которого творили чудеса, мы провели много счастливых часов, восстанавливая старые игрушки. Для меня это была еще одна прекрасная возможность потренироваться в русском языке. Когда наступило Рождество, под елкой каждого ученика ждали полезный подарок и игрушка. У деревенских детей никогда не было такого праздника; они были в восторге, и мы радовались вместе с ними.

В течение четырех лет дети учились читать и писать. Они изучали основы географии, арифметику и Закон Божий, который преподавал деревенский священник. Дети изучали Новый Завет, жизнь Христа, истории из жизни святых, читали молитвенник. Изучению религии в сельских школах придавалось большее значение, чем в городских школах. В городских школах классы делились по вероисповеданию: православный священник занимался с учениками православного вероисповедания; лютеранский пастор – с учениками немецкого происхождения, протестантами; католический священник – с поляками, а мулла занимался с мусульманами. В деревенских школах все было проще, поскольку все ученики были православными.

В мае наступала экзаменационная пора. Ученики, показавшие способности и трудолюбие и чьи родители хотели, чтобы их дети продолжили образование, отправлялись в уездный город, где сдавали экзамены в «городскую школу»; обучение было бесплатное. Русским детям был открыт путь из деревенской школы в среднюю школу, а затем в университет, так же как детям фермеров в Америке. В университетах существовало большое число стипендий, и на них претендовало все большее число крестьянских детей. В любом случае в России учеба в университетах и расходы, связанные со студенческой жизнью, были намного ниже, чем в западных странах. Крестьяне и «пролетариат» могли получить образование, и после этого для них были открыты все двери. В этом отношении русская аристократия была демократичной и гибкой, и постоянно увеличивалась за счет «низов». Выходцы из бедных, зачастую безграмотных семей, получив образование и поступив на государственную службу, могли получить для себя и последующих поколений титул и все связанные с ним привилегии. Медленно, но неуклонно росло число крестьян – студентов университетов; крестьяне начали понимать все выгоды от получения образования. Принимая во внимание распространенное мнение, что крестьянам было запрещено получать образование, я не могу особо подчеркивать этот факт.

Глава 6
Крестьянская жизнь

Вне всякого сомнения, годы крепостничества воздвигли барьер, стену недоверия между крестьянством в целом и помещиками, землевладельцами, то есть отсутствие доверия со стороны крестьян и неумение понять крестьянскую психологию со стороны помещиков. Отсутствие взаимопонимания стало одним из важных факторов, приведших к трагическим событиям в России.

Русская интеллигенция, которая была ближе всех к крестьянству, первая признала, что крестьяне для них – книга за семью печатями. За годы крепостничества крестьяне научились приспосабливаться к существующим условиям и скрывать истинные чувства. Они были замкнутыми и подозрительными, а по натуре индивидуалистами. Свое освобождение они связывали с царем, который пошел против воли помещиков, бывших хозяев крепостных и земли. Крестьяне полностью пренебрегли тем фактом, что планы отмены крепостного права были разработаны Александром II вместе с государственными деятелями и представителями дворянства. Крестьяне считали, что Царь-освободитель был на их стороне, несмотря на происки придворных и помещиков, и что помещики, если представится возможность, с удовольствием вернутся к старому. Мы всегда чувствовали, что нам никогда не победить их недоверие. Именно в этом причина неправильного понимания позиции крестьян во время революции. Лично я не знаю ни одного представителя нашего класса, кто был не согласен с отменой крепостного права; хотя наверняка были отдельные сторонники крепостничества.

Первые годы моей жизни в России совпали с началом деятельности земств. Невозможно понять жизнь крестьян и представить нашу позицию, не имея представления о деятельности земств, поэтому я считаю необходимым коротко остановиться на их работе.

Земства учредил Александр II. В то время на огромных просторах России ощущалась нехватка хороших дорог и телеграфной связи, и земства по мере сил решали насущные проблемы. Земства были местным органом управления, в который входили представители землевладельцев, помещики-дворяне, крестьяне и духовенство. Земства решали все вопросы, связанные с образованием, сельским хозяйством, медицинской помощью (включая ветеринарную), строительством дорог. Мой муж в течение многих лет был активным членом нашего губернского земства. Он всегда старался взять отпуск так, чтобы попасть на весеннее заседание, и никакая тоска по дому, развлечения и необходимость заняться имением не могли помешать ему присутствовать на заседании земства. Увеличивался круг обязанностей земства; за счет введения специального налога на землю увеличился бюджет земства. Эти средства шли на строительство школ и педагогических училищ. Но это была лишь часть работы, осуществляемой земством, хотя и этой информации достаточно для того, чтобы понять значимость этих влиятельных органов управления.

Много говорилось о положении крестьян, вызывавшем справедливое сочувствие, но крайне редко упоминалось о работе, направленной на улучшение их жизни. Перед войной в России было 20 тысяч сельскохозяйственных кооперативов, и в 1914 году крестьяне фактически владели большим количеством земли, чем дворяне; эта информация либо не известна за рубежом, либо ее попросту игнорируют. Думаю, что программа Александра II – единственный случай в истории, когда были созданы все условия, чтобы у освобожденного класса появилось будущее. То, что система крестьянского землевладения (крестьяне называли ее «мир») доказала свою неэффективность, не дает нам права забыть о том, что было сделано русским правительством. Время и обстоятельства требовали перемен; они наступили, и не следует принимать на веру бытующее на Западе мнение, что бедный крестьянин был жертвой царя и помещиков, которые всячески притесняли и угнетали его.

Я сама приехала в Россию, готовая критиковать всех и вся, и считала, что все зло от правящих классов, но многолетний тесный контакт с крестьянами и глубокие познания в сфере внутренней и внешней политики государства позволили мне прийти к более продуманным и здравым выводам. Только в том случае, если мы примем во внимание сравнительно короткий промежуток времени, который отделял дикую Россию от России цивилизованной, не будем забывать о том, что это многонациональная страна и населяющие ее народы говорят на разных языках и обладают разной ментальностью, будем помнить о разнообразии климатических зон на этой огромной территории, сможем состав