Цитаты из книги Булат Окуджава. Вся жизнь – в одной строкеавтор Марат Гизатулин
ыявились страшные вещи. Оказывается, учитель с университетским дипломом совершенно вольно обращается со школьной программой, а зачастую и вовсе отходит от неё, рассказывая детям о писателях и произведениях, не входящих в школьную программу!
Вот так. Это вдохновенно надо читать.
– Я читаю…
– A y нас в программе этого нету, – говорит кто-то.
Программа? Откуда им известно это слово?! Это в программе, а это не в программе… Не выходите за рамки программы… Я ведь говорил, что учитель из меня не получится. Я не могу читать без конца «Я памятник себе воздвиг…» Я не воздвигал. Он тоже не воздвигал. Он шутил. Не делайте серьёзных физиономий! А вам, чудаки, зачем эта программа? Учитесь говорить о любви вот так, в перерывах между школой и работой в хлеву. Торопитесь – нам не много отпущено.
– Давайте дополним программу, а? – смеюсь я.
А они молчат.
А Вера Яковлевна вспоминает и другие ночи, когда мужчины (Окуджава, Светлов, её будущий муж Кузин), укрывшись за какой-нибудь скирдой, балагурили, пели, и до них, до женщин, временами доносились оттуда только взрывы хохота:
– Начинаем работать все вместе, потом, за работой, и не заметим, как мужиков наших и след простыл. Туда-сюда, темнота уже, а нету, не найдёшь их. А домой опять все вместе идём…
В колхозе за труд ничего не платили. Ставили палочки в ведомости – так называемые трудодни, а после уборочной на эти трудодни выдавали какое-то количество зерна, картофеля… И, в общем-то, труд колхозников можно было бы назвать рабским, если бы не некоторые отличия. Во-первых, рабов за их работу хозяин кормил, а тем, что выдавали на трудодни, прокормиться было нельзя. Во-вторых, «Софья Власьевна», как позже окрестили советскую власть остроумные диссиденты, ни копейки не платя своим крестьянам, умудрялась деньги у них ещё и отбирать, не задумываясь о том, где эти деньги колхознику взять. Это были так называемые государственные займы.
Но Окуджава журналиста перебивает:
– Но вот для меня нет Бога. Для меня есть… ну, логика природы, логика развития природы. Для меня это существует, не познанное мной. Я и не пытаюсь представить себе Бога как личность, как существо, я не могу. Хотя я совершенно не пытаюсь навязать свою точку зрения кому-нибудь и очень уважаю истинно верующих людей. Не притворяющихся, а истинно верующих. Но моя вера вот какова. И я хочу, чтобы меня уважали тоже[16].
Впрочем, мы отвлеклись. Может, и не стоило здесь заострять внимание на личных убеждениях поэта по поводу религии, но уж больно актуально они звучат сегодня, когда страна наша из светской всё более превращается в клерикальную, когда в судах анализируется правильность учения Дарвина, а Закон Божий не сегодня завтра станет обязательным уроком в школе.
Конечно, любому режиму выгодно иметь церковь в союзниках. И неважно, какую именно религию исповедуют его подданные, – стоит ему произнести: «С нами Бог!» или «Аллах акбар!» – и все с удовольствием кинутся «мочить в сортире» тех, с кем Бога нет.
Приведём в заключение ещё только одну фразу поэта по этому поводу:
…Особенно православная церковь мне не симпатична. И дело даже не в этом. Просто я не люблю эту пышную обрядность, позолоту, мишуру, этих невежественных священников, которые ходят с этими крестами[17].
Приехал во Владимир вечером. В отдел народного образования мог пойти только утром. Куда деваться? Я отправился в вокзальный ресторан. Сидел, независимый человек, заказал рюмочку ликёра, кофе и так хотел ночь просидеть в ресторане. На моё несчастье ко мне подсели двое – мужчина и женщина, пьяные. Заказали себе водки пол-литра и по тарелке щей. Выпили эту бутылку, опьянели ещё сильнее, но женщина всё-таки лыко вязала. Она поглядывала на меня, а у меня были усики, свеженькие. И вдруг она громко говорит: «Вот Сталин сидит». А это был пятидесятый год. Мне стало не по себе. Но потом она, напившись, заснула. А мужик очнулся, стал разговаривать. Что делать – пришлось мне его слушать. Он рассказывает, что навербовал женщин и везёт их в Архангельск на лесозаготовки и эта – одна из них. Я стал спрашивать: «А как там, на лесозаготовках?» Он отвечает: «Плохо очень, вредители окопались, кулаки, начальство из врагов народа состоит, в общем, беда большая…» Я говорю: «Надо об этом в газету какую-нибудь написать». Он: «Да я не умею». Я предлагаю: «Говори, рассказывай, а я запишу». И он мне стал диктовать. Писал я, писал, неожиданно подходит железнодорожный
Определили в лучшую калужскую школу преподавателем русского языка и литературы
более двадцати лет жила сестра Льва Толстого Мария. Лев Николаевич несколько раз навещал её там, последний раз уже после своего ухода из дома, незадолго до смерти. Вот где простор для научных изысканий!
Если бы я пришёл сегодня в школу и мне бы сказали: делай, что хочешь, – я выбрал бы самых существенных российских писателей, близких и мне. Прежде всего это, конечно, Пушкин. Но не просто Пушкин, а Пушкин в окружении. Я не забыл бы ни его литературную родословную – Ломоносова, Державина, ни Баратынского, ни Тютчева… И я не отделял бы, как это делалось прежде, литературу от истории, а давал бы их параллельно, вместе. Потому что всегда одно вытекает из другого. Тогда ученикам многое становилось бы ясно: отчего совершались именно такие поступки, возникали эти, а не другие идеи… не раздельно: по литературе – Пушкин, а по истории – декабристы или Пугачёв, а в неразрывной связке. Независимо от того, что и как преподносил бы историк на своих уроках, я бы всё время варился в эпохе. Общественная жизнь, литература, культура – всё вместе, как, собственно, в действительности и происходит. И потом – я бы не только сам читал, рассказывал, объяснял, комментировал, но и разыгрывал бы вместе с учениками пьески, сценки из художественных произведений, готовил с ними рукописные выпуски, альманахи, газеты. У других педагогов нашлось бы, уверен, ещё что-то – было бы желание искать. Есть много разных способов сделать процесс обучения захватывающим. Во всяком случае, я старался бы, чтобы на моих уроках не зевали от скуки.
Пушкин – мой самый любимый поэт, а Лермонтов – не самый, поэтому Пушкина мы будем проходить много, а Лермонтова – вы уж как-нибудь, ребята, сами…