Читать бесплатно онлайн книгу  Елизавета Бута. Мир глазами убийцы. Комплект из 5 книг

автор Елизавета Бута

Часть первая

Отрывок из переписки в одной из социальных сетей. 2012 год

А***

То есть, с позволения сказать, девушка стояла на трассе и торговала собой, а перед ней остановилась машина, в которой ее ждал водитель с дурными намерениями? Ну кто бы мог подумать? По мне, так он только чище мир делал, за что арестовали только, не понимаю.

Л***

Он убил 70 женщин, и далеко не все они зарабатывали на жизнь своим телом. Кто-то просто шел вечером домой и решил поймать попутку. Он убивал из-за того, что ему это нравилось, а не потому, что хотел сделать мир лучше.

Н***

Может, и хотел он сделать мир лучше и чище. Это не повод для самосуда. Кто дал ему право выезжать на охоту и решать, кому жить, а кому умирать? Если убить всех убийц, в мире останутся только убийцы.

А***

Да было у него это право. Он же в органах работал. Только что он с этими проститутками сделать может? С одной стороны, они отравляют своим существованием жизнь обычным людям, разрушают семьи и ничего хорошего обществу, в котором, как ни крути, живут, не делают. С другой стороны, что он мог с ними сделать? Разве есть для них какое-то наказание? Вот он и делал что мог. Я считаю, что все получили то, что заслуживают. Нормальных девушек не насилуют, а если ты так себя ведешь, то не удивляйся потом последствиям…

Далее в дискуссии был применен закон Годвина[1], и все переключились на обсуждение достоинств и недостатков марки Hugo Boss[2].

1

Мишенька

Михаил Попков родился 7 марта 1964 года в Норильске. Родители мальчика, Виктор и Антонина, поженились из-за незапланированной беременности. Некоторое время они жили вместе с родителями Тони, но вскоре Виктору предложили переехать в Ангарск, маленький городок в тысячах километров от Норильска.

Молодожены поехали в Ангарск – осмотреться и, возможно, остаться.

– Оставь Мишеньку с нами, чего ему лишнее мотаться, – предложила мама Антонине.

Уговаривать девушку долго не пришлось. Она была типичной шестидесятницей – барды, походы, свобода. И если дома, в Норильске, молодые родители вполне могли себе позволить вести беззаботный студенческий образ жизни, лишь на пару часов в день вспоминая о том, что нужно понянчиться с ребенком, то переезд в другой город означал бы, что Антонина пополнит ряды всех этих неухоженных, вечно замотанных женщин, которые примерно половину рабочего времени проводят, названивая домой и выясняя, как там их ребенок. Естественно, они не продвигались по службе, не ездили в походы и не веселились вместе с коллегами. Казалось, они родились уставшими, их лица стерлись, превратив в одинаковых матрон. Перспектива стать такой никчемной и невзрачной женщиной не слишком нравилась Антонине, и уж тем более страшно было ехать с ребенком в совершенную неизвестность. Девушка никогда из Норильска не выезжала, поэтому Ангарск казался ей местом на другом конце земли.

– Веди себя хорошо, и мы скоро тебя заберем, – сказала Мише на прощание мама и пропала из его жизни на долгие годы.

Поначалу родители приезжали в Норильск в отпуск. Мама врывалась в Мишину жизнь прекрасной яркой феей с кучей подарков и гостинцев в нескольких сумках. В первый день она обычно донимала сына вопросами о том, как он себя вел и каких успехов добился. В следующие несколько дней она брала сына в парк или все вместе ехали на рыбалку, а потом мать теряла интерес к ребенку и переключалась на встречи с друзьями и одноклассниками. Каждый день Тоня наряжалась в яркие летние платья и пропадала куда-то до позднего вечера. Порой Миша ненавидел все эти сарафаны с цветочками, вишенками или восточными огурцами – они делали маму ужасно красивой и совершенно чужой. Мальчику верилось, что если успехов будет достаточно много, то ему удастся провести с мамой побольше времени, но всякий раз перечисления успехов хватало только на один день.

Антонина и Виктор любили сына, но когда он родился, они были попросту не готовы к появлению ребенка и не собирались менять свою жизнь ради него. Да и не требовал этого никто. В те годы, в 1960–1970-х, вера в коммунистические идеалы, хоть уже и не такая пламенная, как раньше, по-прежнему грела сердце советского человека. Считалось, что воспитывать должно государство. Ясли, детский сад, школа, пионерия – все эти организации брали на себя функцию образования и воспитания. Считалось, что профессионально обученные люди с педагогическим образованием уж точно лучше справятся с ребенком, чем необразованные родители. Каждый должен заниматься своим делом. Учителя пусть учат, доктора – лечат. Зачем возлагать на людей без педагогического образования родительские обязанности? Задача родителей – обеспечить ребенка всем необходимым и проследить, чтобы он вовремя в школу приходил. Как раз в то время популярность получила пятидневка, то есть школа с проживанием. Учась на пятидневке, школьник приезжал домой только на выходных, чтобы провести пару дней с родителями, а затем вновь отправлялся в школу интернатного типа. Встречались даже те, кто считал, что детей лучше забирать из семьи и отдавать на воспитание государству. Впрочем, таким радикалам обычно возражали примерами из 1920-х, когда подобные эксперименты ни к чему хорошему не привели.

Тоня и Виктор не были радикалами и уж тем более ничего плохого в жизни сына с бабушкой не видели. Поначалу мама, конечно, названивала домой и расспрашивала о том, как поживает сын, но со временем эти звонки становились все реже. А вскоре Тоня перестала приезжать даже в отпуск. Как сильно Миша ни старался, его успехов было недостаточно для того, чтобы приблизить маму.

Любви, как и любой другой способности, требуются практика и тренировка. Тоня прекрасно относилась к сыну, но никогда не была с ним близка. Девушка забеременела от любимого человека и решила оставить ребенка, наслушавшись ужасных рассказов об абортах. Появление ребенка в жизни она восприняла как очередную трудность, которую нужно преодолеть. Отъезд в Ангарск дался ей тяжело. Она корила себя за то, что сын растет вдали от родителей, но забрать ребенка никак не получалось. Жили они в жуткой комнате в общежитии, где для ребенка не было никаких условий. Соседи умудрялись как-то фигурно расставить шкафы и развесить занавески таким образом, чтобы дети находились в более-менее отделенном от родителей пространстве. Но Тоня не вполне понимала, как им это удается, если даже они с Виктором, живя за стенкой, прекрасно знали, когда у соседей случается ночь любовных утех. Уж лучше пусть мальчик поживет в нормальных условиях с бабушкой и дедушкой, а они пока попробуют как-то наладить быт и построить светлое будущее.

Работа, необходимость обосноваться в новом месте и завести друзей, сплетни и конфликты на почве жилья и другие бытовые проблемы так сильно затянули молодую супружескую пару, что Тоня и Виктор совсем перестали интересоваться сыном. Иногда по вечерам они вспоминали о том, что давно не звонили Мишеньке, но потом смотрели на часы и решали, что позвонят уже завтра. Через несколько лет Тоня снова забеременела, и тут уж стало совсем не до сына, который вроде бы стал уже совсем взрослым.

Вторая беременность помогла Попковым решить проблему с жильем. Вскоре после рождения дочери им удалось наконец переехать в хрущевку, которая казалась им тогда настоящими хоромами. Родители Тони сильно сдали и с трудом справлялись с воспитанием мальчика, так что Мишу пора было забирать в Ангарск.

Известие о том, что он станет жить с родителями, застало Мишу летом. До самого переезда он думал лишь о том, как они будут с отцом ходить на рыбалку, с мамой – вместе они будут гулять в парке или ходить в походы. Теперь-то у нее будет много времени, чтобы узнать обо всех его достижениях!

Переступив порог ангарской квартиры, Миша увидел сестру. Мама вышла встречать его с младенцем на руках, и когда Миша неуклюже шагнул вперед, чтобы обняться, как это делают в фильмах, Тоня отшатнулась в сторону, испугавшись, что мальчик разбудит дочку.

Он всегда был хорошим и послушным сыном. Если требовалось помочь, обязательно все делал. И по дому все сделает, и готовить очень любит. Миша всегда старался ко мне прислушиваться. Он для меня сын…

Антонина Попкова[3]

2

Ангарск

В год, когда Михаил Попков переехал в Ангарск, Павел Курдюков притащил в городской музей свой стул. Вместе с этим строгим пожилым мужчиной в сером невзрачном костюме и с извечной увеличительной линзой для починки мелких деталей началась светлая полоса в истории этого города.

Павел Васильевич родился в 1908 году в семье крестьянина, который так и не смог приспособиться к жизни после революции. Отец Павла быстро спился и умер, оставив семью на грани голодной смерти. Мальчик, наверное, пополнил бы многочисленную армию беспризорников Вятской губернии, если бы не один случай. Невесть откуда у него появились карманные часы на цепочке, и он тут же побежал сдавать в магазин нежданную находку, а пожилой часовщик, забавы ради, решил показать парнишке механизм, скрытый внутри его сокровища.

– Так ведь они не работают, они ничего не стоят, – лукаво воскликнул старик, разглядывая циферблат.

В следующий момент часовщик неожиданно выхватил цепочку, положил железный корпус на ладонь и одним движением снял крышку, скрывающую сложный мир шестеренок за белым блюдцем циферблата. Одна деталь касалась другой, и все были связаны вместе, вот только не работали. Старик взял в руки нечто вроде иголки, поддел что-то, и все эти шестеренки вдруг задвигались, затрепетала секундная стрелка, и мертвый механизм из множества маленьких блестящих деталей вдруг обрел жизнь. Это так впечатлило Павла, что он пошел к мастеру в подмастерья. Старик не только обучил его часовому делу, но и заставил выучить азбуку, а затем потребовал, чтобы подросток записался в вечернюю школу.

Про часы Павел забыл на долгие годы. Он выучился на слесаря, пошел работать на предприятие, а вскоре встретил прекрасную девушку Ульяну, которая пришла в восторг, увидев, как легко ее кавалер починил приятелю старинные ходики. В их семье родилось четверо детей. С возрастом Павел все чаще вспоминал старика в пыльной часовой мастерской, казавшейся ему в детстве лавкой чудес. Курдюков начал увлеченно коллекционировать ходики всех видов и мастей. Все началось с трофейных японских часов, которые ему принесли на ремонт, но так и не забрали.

В конце 1950-х Курдюков приехал в поселок Ангарск, из которого пытались сделать промышленный центр. Это место окрестили «городом победы», так как строить его решили после войны, силами пленных немцев и заключенных АнгарЛага. Здесь планировалось возвести несколько крупных заводов, но ограничились лишь нефтедобывающим комбинатом. Зато колоний вокруг набралось немало. Они окружали рабочий поселок, который стремительно превращался в город, в том числе и за счет освободившихся из лагерей людей. Курдюков не раз замечал в магазинах и на улицах мужчин, которых раньше видел на стройке, где работали заключенные.

Один за другим тут вырастали каменные двухэтажные дома – временное жилье с коридорной системой и деревянными перекрытиями, в которые селили в основном сотрудников ГУЛАГа, а со временем и рабочих заводов. Появились здесь и площадь Ленина, и улица Карла Маркса. Центральная площадь городка, построенная в последние годы сталинской поры, вскоре украсилась шпилем почтамта, напоминавшим Адмиралтейскую иглу в Северной Пальмире.

В здешних местах особенно ценились покорность и умение быть незаметным. Этому учила лагерная система. Заключенных, которые хоть чем-то выделялись, всегда старались изолировать от остальных, так как они несли собой угрозу бунта, а этого боялись сильнее всего. На многие километры вокруг тут ни души. По большому счету ничто, кроме страха, не держало заключенных за колючей проволокой. Если кто-то подавал голос, то, значит, ему было не так уж страшно. Когда город только начинали строить, то сами заключенные сначала возводили по периметру забор, а потом принимались за строительство дома или завода на огороженной территории. Закончив с одним объектом, забор переносили на новый квадрат, и все повторялось. От свободы арестантов отделял только хлипкий забор и парализующий страх, ну и караульные с винтовками. Со временем желание раствориться, стереть все собственные черты начало доходить до абсурда: к примеру, однажды бунт в лагере удалось подавить с помощью одного фотоаппарата.

Замполит с фотоаппаратом выдвинулся вперед всех военных и, обороняясь от камней, через объектив всматривался в первые ряды бунтовщиков, стараясь сфотографировать лица зачинщиков и особо агрессивных заключенных. Толпа зашевелилась. Заключенные, стоящие в первых рядах, стали закрываться полами бушлатов, прятаться друг за друга. Смотрящий тоже пригнулся, загораживая лицо рукой…

Ф. Устюжанин

Павел Курдюков вместе с семьей поселился в доме на Сибирской улице и устроился на работу в трест «Сибмонтажавтоматика». В рабочие часы он проверял точность измерительных приборов, а в свободное время чинил и конструировал часы. Дети повзрослели и разъехались, а квартира стала потихоньку напоминать музей. Люди частенько специально ломали свои часы, чтобы заглянуть к Курдюкову и поглазеть на изобретения местного Кулибина.

В 1960-х Ангарск стал расширяться. Позади каменных двухэтажек с лепниной на фасадах и прогнившими перекрытиями внутри стали появляться одинаковые кубики хрущевок. В стране объявили о борьбе с архитектурными излишествами, поэтому о планах по строительству сибирского Ленинграда решили подзабыть.

Вечерами на Сибирской улице можно было услышать то бой курантов, то звон будильника. Люди случайные обычно грешили на призраков и даже вспоминали о декабристах, которые вроде бы как раз по этой самой дороге шли полтора века назад. Местные жители прекрасно знали: Курдюков работает над пополнением своей коллекции.

Так продолжалось до тех пор, пока кто-то не написал кляузу на старого часовщика, превратившего свою квартиру в музей. Времена на дворе были дружелюбные, поэтому в лагерь старика ссылать не стали, а, напротив, предложили обустроить все наилучшим образом: передать все экспонаты в музей и стать его смотрителем.

На том и порешили. Ульяна Курдюкова стала смотрительницей музея, а Павел – его заложником. Именно тогда, в 1969-м, когда часовщик окончательно перебрался в музей, чтобы иметь возможность работать с коллекцией, сюда зашел с мамой пятилетний мальчик, который с явным любопытством стал разглядывать выставленные здесь причудливые механизмы.

Павел Курдюков, уволившись из своего треста, все время теперь проводил в краеведческом музее, где располагалась его коллекция. Азарт коллекционера заставлял его выискивать ценные экземпляры, чинить трофейные редкости и изобретать самые странные конструкции. С тех пор как коллекция перешла в ведение города, его больше никто не сдерживал. Напротив. В городской управе вдруг вспомнили о том, что их гордость, здание почтамта, нуждается в часах, которые уже лет пятнадцать никак не могли установить. Естественно, изготовить макет и проконтролировать работу поручили Курдюкову. Спустя несколько лет на по-военному строгой и сдержанной башне появился черный металлический циферблат, за который здание вскоре стали называть Биг-Беном. Павел Васильевич из странного старика с увеличительной линзой в глазу превратился в местную знаменитость, а спустя еще пару лет сосед Курдюкова написал о нем книгу. Хочется верить, что автором выступил не тот самый сосед, строчивший на старика жалобы в городскую администрацию.

Поселок, который начали строить в 1940-х годах, спустя двадцать лет превратился в полноценный городок близ Иркутска и озера Байкал, со своей историей, памятниками, музеями и невероятной окружающей природой. Стоило выехать на окружную дорогу и съехать на любую из лесных троп, и ты оказывался возле прекрасной бурной реки, извивающейся и шипящей на вековечные деревья, растущие по ее склонам. К концу 1960-х годов в Ангарске жило около двухсот тысяч человек. Это был тихий промышленный городок. Тут, как нигде, остро ощущался дух каторги и ссылки, а главными кумирами, конечно, были декабристы.

– Говорят, декабристы вроде бы даже где-то рядом проходили, – упомянул однажды отец Миши, когда они всей семьей шли мимо памятника политкаторжанам в центре города. Мальчика заинтересовала массивная мрачная бетонная конструкция, и отец дал ему это короткое пояснение. Тоня негодующе посмотрела на мужа, и тот моментально замолк. Обычно, когда сын задавал какой-то вопрос, мать просто отмахивалась, и вскоре сын перестал их задавать. Так было проще. Не нужно рассказывать о памятнике политкаторжанам, чтобы потом не переживать, не сказала ли лишнего и подходит ли такая информация детям этого возраста. Возможно, именно из-за того, что мама предпочитала с сыном не откровенничать, а с отцом из-за его работы Миша даже виделся редко, этот ничего не значащий эпизод навсегда остался в его памяти. Это был тот самый день, когда в последний раз все было хорошо.

Дух каторжан присутствовал здесь повсюду. Город нефтехимиков, каким хотели видеть Ангарск, строили в том числе и силами Главного управления лагерей, и, освободившись, бывшие заключенные оседали в городе надолго. Сюда приезжали ученые, кто в романтическом порыве, а кто и в добровольно-принудительном порядке. Так или иначе, как и в любом другом маленьком сибирском городе, по вечерам здесь было очень тихо, а за спиной у каждого была такая история, о которой не принято обычно говорить. Если случалось что-то криминальное, то об этом говорили только вскользь и уже на следующий день забывали. А ну как окажется виновен кто-то из знакомых? Или, может, в этом замешаны кто-то из «законников»? О том, что есть некий темный и мрачный мир организованной преступности, Миша знал, кажется, с первого же дня жизни в Ангарске. По крайней мере впоследствии ему казалось, что он знал об этом всегда, но считал, что этот мир находится в какой-то параллельной вселенной.

Зимой в Сибири холодно, а в колонии нет других развлечений, кроме чтения книг. Образование и общая начитанность в Ангарске всегда ценились. В 1960–1980-х годах достать книгу было непросто, поэтому читали все подряд, книги ходили по рукам, люди обменивались мнениями. Миша рано научился читать и взахлеб поглощал все зарубежные романы, которые подворачивались под руку. Советские производственные саги издавались в огромном количестве, но их никто никогда не читал; Гюго, Дюма, Драйзер и Купер издавались тиражами поменьше, но всегда были нарасхват. Истории про одиноких мстителей, которых так и не поняло общество, занимали мальчика больше всех других.

Женщин в Ангарске по понятным причинам всегда было меньше, чем мужчин, но при этом требования к ним предъявлялись особые. Вот здесь тюремные понятия пришлись по душе буквально всем и просочились даже в самые интеллигентные дома, далекие от криминала. В колонии нет женщин, но есть возможность мечтать и фантазировать. Заключенные на длительный срок оставались запертыми в исключительно мужском обществе с очень жесткими правилами, невыносимыми условиями жизни и все нарастающей жестокостью в коллективе. У них развивался так называемый пенитенциарный синдром. Жизнь в тяжелых условиях снижала способность к сопереживанию. Жестокость и насилие становились чем-то обыденным и естественным, а способность испытывать эмоции постепенно утрачивалась. Нельзя себе позволить припадки гнева, если живешь в запертом пространстве с людьми, о которых ничего не знаешь. Мозг человека имеет склонность стирать ненужные навыки, поэтому спустя несколько лет нет больше эмоций, есть лишь память о них. Сентиментальность. Память о былых чувствах. Это свойственно любому заключенному, солдату или воспитаннику школы для мальчиков. Женщина в их глазах – нечто возвышенное и одновременно низменное, но никогда не равное. Под влиянием книг и растущей сентиментальности женский образ в глазах заключенного претерпевает серьезные трансформации, а когда он выходит на свободу, оказывается, что ни одна девушка не соответствует его высоким стандартам и не воспламеняет тех чувств, память о которых подогревала в нем желание жить все эти годы. И тут рождаются чудовищная злость, ненависть и обида, причем на свободе уже никто не сдерживает тебя от них. Лишь один только женский образ под воздействием этой сентиментальности остается незыблемо прекрасным – образ матери. Добрая, красивая, не совершающая дурных поступков и совершенно точно не знающая ничего о грязной, плотской стороне жизни. Святая.

Конечно, Ангарск не состоял сплошь из бывших заключенных. Напротив, их здесь было меньшинство. Однако такие воззрения коррелировали с общественной моралью, поэтому пришлись по душе многим. Бывший заключенный приходил работать на завод – и вскоре все вокруг него начинали придерживаться правил жизни и норм морали, которые были приняты в колонии.

Тоня и Виктор Попковы привезли Мишу в Ангарск, когда тому было почти шесть лет. Мальчика тут же огорошили известием о том, что у него теперь есть младшая сестра, за которой нужно ухаживать. Через год с небольшим Мише предстояло пойти в первый класс, поэтому вдобавок ко всему ему нужно было готовиться к школе. Мальчик, который в один момент лишился своей привычной обстановки, бабушки с дедушкой, друзей, совершенно растерялся.

– Как у тебя дела? – спрашивала иногда Тоня.

– Все хорошо, – послушно отвечал ребенок.

– Ну ничего, – вздыхала мама и тут же переключалась на другие проблемы.

Из таких диалогов и состояло теперь все общение мальчика. Из-за переезда он начал немного заикаться, но это выяснилось, только когда он пошел в школу. Родители нечасто разговаривали с ним, поэтому и к логопеду его не водили. Уже в старших классах Миша сам нашел специалиста и пришел к нему на консультацию.

Никаких особенно нежных чувств к сестре мальчик никогда не испытывал, но всегда усердно выполнял обязанности старшего брата: нянчился с ней, помогал с уроками и даже много лет спустя писал ей курсовые.

В семье Попковых не принято было говорить по душам. Брат и сестра никогда не видели, чтобы родители о чем-то болтали друг с другом, как-то проявляли нежность или подшучивали друг над другом. По вечерам Тоня спрашивала мужа о том, будет ли он ужинать, и обычно на этом все их общение заканчивалось. В какой-то момент между родителями что-то случилось, и они стали часто ссориться, но эти «скандалы» проходили в тишине. Тоня просто переставала разговаривать с мужем на неделю или две, а по вечерам долго старательно наряжалась и уходила куда-то в красивом платье с яркими восточными огурцами. Возвращалась она уже за полночь, но то же самое платье отчего-то уже не казалось красивым. Жесты матери становились неуклюжими, а когда она растворялась в темноте спальни, в коридоре еще долго чувствовался едкий запах дешевого алкоголя.

Для Тони сын так навсегда и остался чужим. Она исправно исполняла материнские обязанности, но никогда не делала ничего сверх того, что требовало от нее общество. До тех пор пока учительница не просила постирать форму мальчика или починить его портфель, она ничего не замечала. Антонина не жила с сыном в его первые годы и не чувствовала потребности в общении с ним. Что он понимает? Он и не запомнит даже ничего. Ей хотелось думать, что дети – неразумные существа, которые моментально забывают обо всем, что случилось. Такая логика сохранялась у нее вплоть до совершеннолетия Михаила.

В школе Миша учился хорошо, ходил в спортивные секции, всерьез увлекся биатлоном и даже участвовал в различных соревнованиях. Впрочем, его спортивная карьера быстро закончилась: на городском турнире он получил серьезную травму ноги.

– Теперь ты понимаешь, как было глупо лезть в этот биатлон твой? О себе не думаешь, но у тебя ведь сестра есть. Ты о ней заботиться должен, а не по лесу бегать, – возмущалась Тоня, когда сын вернулся домой из больницы.

Близких друзей у мальчика не было, но его всегда уважали за спокойствие, начитанность и способность с невозмутимым видом и едва заметной улыбкой на лице выслушать человека. Он ни с кем не конфликтовал, не связывался с плохими компаниями и не влипал в истории. Все свободное время он посвящал спорту и книгам. В какой-то момент Миша даже поверил в то, что спортивные успехи помогут ему поступить в институт, но, заметив однажды на лице матери неодобрение, постарался выкинуть это из головы. В конце концов, не мужское это дело, – штаны за партой в двадцать лет просиживать.

На лето родители обычно отправляли детей к бабушке с дедушкой, но когда Мише было двенадцать, Попковым удалось получить пару путевок в пионерский лагерь неподалеку, и они не преминули этим воспользоваться. Лучше, если дети будут под присмотром квалифицированных специалистов, так им полезнее будет, чем объедаться у родственников на дачах.

В лагере у Миши все складывалось не слишком хорошо. Многие его сверстники уже начали интересоваться противоположным полом. Подростки целыми днями разглядывали игральные карты с изображенными на них обнаженными женщинами, обсуждали девочек и рассказывали неправдоподобные истории о своих сексуальных подвигах. Михаилу были неприятны все эти разговоры. Он представлял свою сестренку на месте героинь этих рассказов, и от этого ему становилось противно. А когда кто-то начинал утверждать, что девочкам «только одного и надо», и вовсе хотелось отбежать и опорожнить желудок.

Компании своей у Миши не сложилось, а вскоре он стал объектом для насмешек из-за того, что в родительские дни к нему никто не приезжал. Ребята из его смены видели, с какой надеждой он ждал приезда родных и как сильно расстроился, когда никто к нему так и не приехал. В следующий раз все повторилось.

– Так ты сирота? Думал, что кто-нибудь придет и назовется твоим родителем, а ты к нему на шею с криком «мама» кинешься? – ерничал парень из его группы. – Тут, понимаешь, связи все решают. Нужно знать родителей заранее.

Михаил верил, что родители не могли просто так не приехать. Верил, пока не перестал. Ко всем, без исключения, приезжали родные, а о Попкове все совершенно позабыли. Михаил стал строчить родителям письма с просьбами забрать его, но и они оставались без ответа. Решив, что больше так продолжаться не может, мальчик в один из дней просто сбежал из лагеря, благо он находился всего в сотне километров от Ангарска. Не так уж сложно оказалось поймать попутку до ближайшей железнодорожной станции, с которой отходили поезда до Ангарска.

Администрация пионерлагеря узнала о пропаже ребенка только к вечеру. Решили, что паники поднимать не будут, если до завтрашнего дня не объявится, то тогда уже будут звонить родителям. А Михаил к вечеру уже был возле своего дома. В окнах свет не горел, поэтому мальчик с облегчением вспомнил о том, что он взял с собой ключи, которые, правда, пришлось долго искать.

От поворота ключа дверь тихонько всхлипнула и отворилась. В этот момент Миша услышал какие-то сдавленные звуки, доносящиеся из спальни родителей. Подросток ужасно перепугался, решив, что он пришел ровно в тот момент, когда в квартире орудовали воры. Миша обернулся, увидел на кухонном столе нож, в три шага подскочил к столу, схватил какое-никакое оружие, а затем стал подкрадываться к двери комнаты. Только в этот момент мальчик распознал в доносящихся стонах голос Антонины.

Когда дверь отворилась, он увидел искаженное гримасой лицо матери и какого-то незнакомого мужчину у нее за спиной.

– Миша? – раздался откуда-то сбоку возглас отца.

Подросток обернулся на голос, и отец успел подскочить к двери и одним движением выпихнуть ребенка из спальни.

– Ты же в лагере должен быть, что ты здесь делаешь? – одновременно недовольно и сконфуженно спросил отец мальчика, слишком сосредоточенно наливая себе стакан воды из графина.

– Вы не приехали в родительский день, и потом тоже не приехали, и на письма не отвечали. Я подумал, что с вами что-то могло случиться, – тоном, лишенным даже тени каких-то эмоций, сообщил Миша, наблюдая за тем, как суетился отец на кухне.

Вскоре ушел, не прощаясь, незнакомый мужчина, а затем и Тоня вышла из спальни, раскрасневшаяся, в помятом, но все еще красивом платье с глубоким вырезом. От нее так одуряюще неприятно пахло алкоголем, что ужасно захотелось убежать, а мать как ни в чем не бывало заваривала себе чай. Родители перебросились ничего не значащими бытовыми фразами, а затем переключились на Михаила и начали отчитывать его за побег из лагеря.

Упоминание этого эпизода содержится в психиатрической экспертизе Попкова, однако в последующих своих интервью он отрицал, что видел мать в постели с чужим мужчиной.

О том случае никто и никогда в семье Попковых не вспоминал, но Михаил отныне больше не пользовался ключами, чтобы попасть домой. Если он приходил из школы и дома никого не было, он делал вид, что забыл ключи. Впрочем, случалось такое крайне редко, а потом ключи просто стали оставлять под ковриком, и тогда уже Михаил открывал дверь без всяких душевных терзаний, так как понимал, что если ключи на месте, значит, дома точно никого нет.

С наступлением зимы Тоня как будто потускнела. Химическая завивка на волосах перестала держать форму. Если раньше ее прическа казалась париком, то теперь безжизненные локоны напоминали засушенные осенние листья, которые уже начали чернеть. Молодая женщина больше не делала яркий макияж, а летние платья отправились на самую высокую полку в шкафу. Впрочем, никто этих изменений не замечал. Лишь через несколько месяцев, когда Михаил вновь увидел мать в том самом платье в восточных огурцах, ему вдруг стало до тошноты неприятно. Случилось это накануне важных спортивных соревнований, благодаря которым он надеялся впоследствии поступить в институт. Несмотря на весь скепсис матери, он всерьез занимался спортом, объясняя это желанием получить высшее образование. Сейчас, за пять минут до выхода, Михаил как будто уже слышал, как наряд матери обсуждают старушки на лавочках, как рассыпаются в скабрезностях продавцы на рынке, и видел, как тот незнакомый мужчина выходит из ее спальни.

– Ты в этом платье на улицу пойдешь? – поинтересовался подросток.

– А зачем, по-твоему, я его надела? – фыркнула мать.

А дальше разгорелся скандал с переходом на личности и подробным объяснением Мише причин, по которым он ничего не добьется в жизни. Как ни странно, родительница оказалась права. На соревнованиях Михаил не только проиграл, но и получил травму ноги, из-за которой о серьезном спорте можно было забыть.

– Оно и к лучшему, полезную профессию получишь, вместо того чтобы ерундой какой-то заниматься, – сказал отец, когда подросток вернулся из больницы. За три недели, что Миша провалялся на казенной кровати, его ни разу никто не навестил, а когда он приехал домой, его никто и не ждал.

Закончив восьмой класс, Михаил ушел из школы и поступил в училище на слесаря. Через какое-то время он окончательно восстановился после травмы и продолжил заниматься спортом, впоследствии даже получив разряд кандидата в мастера спорта по биатлону.

В училище Попков имел хорошие оценки, отлично ладил с однокурсниками и прекрасно справлялся со всеми заданиями на практике. Правда, ему всегда было глубоко безразлично слесарное ремесло. В первый же день на заводе Михаил чуть не сбежал к чертовой матери от этого бесконечного шума и абсолютной невозможности остаться наедине с собой. Мастер смены зорко следил за тем, чтобы все были при деле и не разбегались на перекуры без особой необходимости. А по мнению начальника, необходимость проводить на перекурах большую часть рабочего времени возникала только после сорока лет.

В последний год обучения, за несколько месяцев до выпуска, Михаил познакомился с девушкой. С Мариной можно было обсудить книги и фильмы, она умела слушать и обладала самым заразительным смехом в мире, а когда потеплело, стала носить предельно откровенные платья с глубоким вырезом, практически не оставляющим простора для фантазии. Между молодыми людьми завязалась дружба, основанная на готовности Михаила помочь в любой непонятной ситуации. Такие отношения не предполагали ревности и исключали возможность критиковать наряды. Постепенно Марина все больше увлекалась сдержанным и немногословным спортивным парнем, который всегда готов был прийти на помощь, но повестка в армию пришла быстрее, чем успели разгореться взаимные чувства.

– Буду тебя ждать, – сказала девушка, – и письма отправлять. А может, и в гости приеду, если недалеко отправят, – чуть помедлив, добавила она.

Впрочем, Михаил услышал лишь первую часть фразы, этого ему было достаточно. Теперь о нем не забудут. Он не исчезнет на два года, в Ангарске останется та, что будет его ждать.

3

Юность

История о том, как уродливый юноша спасает слепую красавицу. Что может быть трогательнее и банальнее?

В. Гюго

1984–1987 годы

29 января 1690 года от острова Портленд, что в Шотландии, отчалил корабль, на котором скрывалась от правосудия банда компрачикосов. Еще недавно их способ заработка считался вполне легальным, а теперь они были объявлены вне закона и вынуждены были скрываться от властей. На берегу эти не слишком благородные люди оставили мальчика лет десяти, лицо которого было до того уродливым, что казалось даже смешным. Рот его был рассечен таким образом, что создавалось впечатление, будто он всегда улыбается, а когда ребенок говорил, чудилось, будто часть лица живет отдельно от черепа.

На улице было так холодно и ветрено, что Гуинплен уже не видел смысла продолжать борьбу, но затем желание жить победило и он все же сделал шаг вперед. Пройдя десять метров, он увидел вдалеке распластанную в неестественной и непристойной позе мертвую женщину. Подойдя поближе, он увидел, что на ее обнаженной груди лежит и все еще скулит ребенок. Младенец пытался прильнуть к груди своей погибшей матери, но та уже не в силах была о нем позаботиться. Гуинплен заметил застывшую каплю молока на груди женщины, которая в последние минуты жизни пыталась спасти своего ребенка. Мальчик поднял на руки младенца и пошел дальше. Все встреченные ему на пути люди сторонились уродца с младенцем на руках, и приют он смог найти только у Урсуса, актера-философа, который путешествовал в своей повозке вместе с ручным волком Хомо.

Пятнадцать лет они колесили по стране, веселя народ. Стоило Гуинплену лишь выйти из повозки, как все тут же начинали непроизвольно хохотать. Не смеялись лишь Урсус, лицо которого не знало улыбки, Дея, которая ослепла в ту ночь, когда Гуинплен спас ее от смерти, и Хомо, так как волку были не ведомы гримасы. Гуинплен и Дея выросли и полюбили друг друга нежной и чистой любовью юности. Так продолжалось до тех пор, пока эксцентричная герцогиня Джозиана не увидела на уличном представлении Гуинплена и не решила сделать его своим любовником. Вскоре после этого человек с изуродованным компрачикосами лицом узнал, что на самом деле ему была уготована совсем другая судьба – ведь его отец был богатым и влиятельным человеком. Роскошная жизнь вскружила голову Гуинплену, но он быстро опомнился и решил устроить уличное представление из церемонии посвящения в пэры. В своем монологе он поведал о том, как страдают бедные люди, но ничего, кроме насмешек и непонимания, не добился и решил сбежать назад, домой, к Дее, Урсусу и Хомо. Вот только не успел. Когда Гуинплен прибежал на место, где стояла повозка, он не нашел там никого. Море волновалось и грохотало, пока рыдал человек, который смеется. И вот тогда к нему осторожно, на мягких лапах подошел старый волк Хомо и проводил к Урсусу. Оказалось, что тот продал повозку, а Дея умирает от тоски. Гуинплен успел проститься с возлюбленной, а после ее смерти бросился в море, растворившись в вечном хохоте пучины над людьми. Люди хохотали над глупой смертью шута. Как и раньше, лишь только Хомо и Урсус не улыбались, так как им неведомы были улыбки.

– Что ты лыбишься тут мне? – не выдержал старшина, видя, как спокойно, безразлично и с блуждающей улыбкой на лице Михаил слушает очередную отповедь.

– А я просто человек, который смеется, как в книге, рот у меня такой, – тихо проговорил срочник. Михаил не стушевался, не стал что-то мямлить, а спокойно и даже с некоторой издевкой ответил на вопрос, явно полагая, что старшина не знает книгу, на которую он сослался. От этого старшине захотелось оправдаться, доказать, что он тоже больше одной книжки в своей жизни прочитал.

– Два наряда вне очереди, Гуинплен тут нашелся, – рявкнул старшина, однако в глазах солдата мелькнуло уважение. Два наряда того стоили.

Нельзя сказать, что «Человек, который смеется» был любимым романом Гюго у Михаила, но это произведение так часто вспоминали при знакомстве с ним, что постепенно он стал ассоциировать себя с Гуинпленом. За способность слушать самые ужасные истории и самые громкие крики с безразличной полуулыбкой на лице его часто сравнивали с «тем парнем с порезанным лицом из книги».

Вокруг все грезили о чистой, бескорыстной и всепоглощающей любви. Одни находили подходящий сюжет в книгах, другие – в фильмах. Так или иначе, женский образ в мужском сознании приобретал черты недосягаемого идеала, прекрасной Лауры Петрарки, которая не имеет слабостей, не кричит и не плачет, ничего не хочет и не требует, и в туалет тоже, естественно, не ходит. Этот прекрасный и недостижимый идеал разбивался при любом столкновении с реальностью, поэтому очень скоро в сознании молодых людей появлялся другой образ: доступной бабы, к которой можно заглянуть на часок от нечего делать. За такой не нужно ухаживать, такую нужно использовать по максимуму, при малейшей поломке – выкидывать, а если уж совсем экологично, то утилизировать.

В целом служба в армии для Михаила проходила вполне спокойно и комфортно. Он прекрасно умел соблюдать субординацию, много не болтал и был со всеми нейтрален. Ни друзей, ни врагов у него за эти два года не появилось, зато удалось получить водительские права. При первой же возможности он вызвался пройти обучение и весь остаток службы ездил на машине, чему был очень рад. К тому же Попков попал в часть, которая считалась элитной, и даже получил доступ к «секретным данным», хотя единственным секретом, который ему открылся за время службы, был адрес бабки, которая варила лучший самогон. Год службы Михаил провел в дружественной Монголии. Вернувшись на «гражданку», он иногда упоминал о том, что был на родине Чингисхана, чем неизменно вызывал уважение собеседника.

Служба раздражала в основном тем, что срочников старались занять каким-то глупым и бессмысленным делом. Михаилу было не трудно, но после выполнения одного «важного поручения» тут же прилетало следующее и так до самого вечера. В казарме продолжали раздавать приказы налево и направо «деды». Позже уже и сам Михаил мог отправить кого-то из «салаг» за водкой в магазин, но от этого легче не становилось. Надзирать и наказывать ему не слишком нравилось, так как задания всегда выполнялись не так, как он требовал, отчего становилось неприятно. На дорожке оставался неубранный снег или корку льда забывали отколоть, алкоголь в магазине покупали не тот, что просили, а когда Михаил перепоручил первогодкам покрасить машину, те умудрились залить краской лобовое стекло, весь салон и даже двигатель, причем двери нормально покрасить у них не получилось, ржавчина осталась на месте, только теперь не на ровной заводской покраске, а среди косоруких разводов и потеков. Михаил знал, как нужно сделать правильно, поэтому старался лишнего никому не перепоручать.

Но больше всего Попкова выводила из себя необходимость двадцать четыре часа в сутки находиться вместе с парой десятков человек, которые неусыпно следили друг за другом, а в случае чего всегда готовы были донести. Ни в казарме, ни на службе скрыться от этого контроля было невозможно, лишь в кабине автомобиля можно было оказаться в одиночестве. Начальство отправляло его с какими-то поручениями, парень садился в машину, и его уже больше никто не контролировал. Он оставался наедине с сибирскими пейзажами, плохими дорогами и вечно ломающейся «буханкой». Мишу такое положение дел вполне устраивало, тем более что письма из дома приходили регулярно. Марина исправно рассказывала о том, что происходит в Ангарске, что случилось с их общими знакомыми и как поживает его семья. Эти письма рассказывали о совершенно идеальном мире, который дорисовывала фантазия Михаила. Его ждали в родном городе, пока он нес службу. Сознание этого заставляло его скучать по дому, хотя от родных письма ему приходили нечасто. Марина писала о том, что сестра Михаила связалась с плохой компанией, но тот предпочитал не верить этим слухам. От матери изредка приходили весточки, но в них обычно не содержалось ничего, кроме сдержанных вежливых фраз, которые должны были продемонстрировать беспокойство матери за здоровье сына. Впрочем, к концу срока службы эти весточки из дома перестали приходить. Михаил не переживал на этот счет, понимая, что родным сейчас не до него.

После двух лет службы Михаил возвращался в Ангарск с мыслями о том, как все рады будут его видеть. На деле же оказалось, что никто особо не заметил его отсутствия и не был так уж рад его возвращению. Его комнату дома плотно оккупировала сестра, которая совершенно не собиралась переставлять свои вещи, чтобы освободить немного места для брата. Она и правда ужасно изменилась за время его отсутствия. Когда Михаил уходил в армию, Лена была еще ребенком со скверным характером, а теперь она превратилась в девушку с целым шкафом разных тряпок, шпилек и бигуди в придачу. Родители вели себя точно так же, как в письмах: сдержанно поприветствовали сына, отец даже хлопнул его по плечу, но на этом и все.

– Как дела? Что у вас тут изменилось? – неуклюже постарался завязать разговор сын.

– Да все вроде нормально, потихоньку, ничего не изменилось. Даже рассказать нечего, – ответил отец и предложил включить телевизор, раз уж они все сегодня собрались дома.

Самой большой драмой для Михаила стала встреча с Мариной. Он пришел к ней на следующий день после возвращения. Открывшая дверь Марина отчего-то заняла буквально все пространство дверного проема, хотя толстой ее нельзя было бы назвать даже при большом желании. Михаил опустил глаза и увидел огромный живот – Марина была на сносях.

– Ты не говорила, – пробормотал он.

– Так ты и не спрашивал, – рассмеялась девушка.

Их неловкий разговор проходил на кухне и занял от силы несколько минут. За время службы Миши Марина встретила молодого человека и влюбилась. Вскоре она узнала о том, что беременна, и пара постаралась поскорее сыграть свадьбу, «чтобы все как у людей было». Все это время Марина писала пространные красивые письма о том, что происходит в городе, какие книги она прочитала и какие фильмы посмотрела. В их переписке не было ничего романтического, а обещание ждать было дано в шутку, но все равно в некотором смысле исполнено: Марина была по факту единственным человеком, который регулярно отправлял письма в часть и интересовался Михаилом. Не это ли называется «ждать»? В части постоянно велись разговоры о том, что оставлять девушку на «гражданке» глупо, два года никто ждать не будет, какие бы сильные чувства ни были. Ну а здесь и отношений-то никаких не было, только история, которая очень красиво выглядела в фантазиях и мечтах. Такие истории не должны и вовсе заканчиваться встречей, от этого они разрушаются.

– Олег скоро придет, наверное, он не будет рад тебя видеть, – неуклюже переминаясь с ноги на ногу, сообщила девушка.

Михаил тут же поднялся со стула, кивнул на прощание и пошел к двери. Вернувшись домой, он сел на стул возле приставленного к стене стола и начал бессмысленно разглядывать его поверхность. Парень прекрасно осознавал, что семья не слишком рада тому, что он вернулся и будет продолжать занимать квадратные метры, но и ему деваться было некуда. Никакого плана не было. Дальше встречи с Мариной его фантазия никогда не заходила. Логично было бы устроиться на завод, но этого ему сейчас хотелось меньше всего в жизни. Это значило бы вернуться в первые дни в армии или даже хуже.

– Что ты сидишь тут сиднем, пойдем сегодня на подработку сходим в березовую рощу, – сказал как-то мимоходом отец. К тому моменту Михаил уже месяца полтора бессмысленно сидел на стуле на кухне, разглядывая разводы на глянцевой поверхности стола, изображающего из себя мрамор.

– На кладбище? – переспросил Михаил.

– А ты сок березовый решил в октябре нацедить? – язвительно поинтересовался отец.

Березовой рощей называли главное городское кладбище. Как и полагается, находилось оно в отдалении от города, за окружной дорогой, на темной стороне, как любили шутить местные жители. Место это было действительно удивительным. Рядом берег реки Китой и глухой лес, а само кладбище и все вокруг него заросло березами. Осенью здесь бывало очень красиво, а ближе к зиме не было места мрачнее, так как нет печальнее зрелища, чем хрупкая, лишенная листвы и почерневшая от холода береза.

Оказалось, что для подработки отчего-то нужно приехать на кладбище вечером и подготовить могилу затемно. Заплатили отцу и сыну сразу же, причем значительно больше, чем рассчитывал Михаил. После того раза Михаил стал ждать, когда отец вновь позовет его на подмогу. Подзаработать удавалось регулярно. Иногда нужно было готовить могилу ночью, а иногда требовалось приехать рано утром. За пару часов на холоде платили примерно половину месячной зарплаты на заводе. Такая подработка вполне позволяла неплохо жить и не слишком сильно задумываться о будущем. Люди, работающие на кладбище, обычно не строят планов на будущее.

Здесь, на узких, устланных золотой листвой дорожках, которые никто и никогда не чистил, Михаил впервые столкнулся с людьми, о которых в городе предпочитали не слишком громко говорить. Это были хорошо одетые пожилые мужчины, рядом с которыми вечно семенили молодые парни лет по двадцать. Со временем Михаил узнал о том, что один из этих стариков в меховых зимних шапках и добротных пальто был известной в регионе криминальной личностью, так называемым вором в законе. Среди посетителей кладбища было много людей с криминальным прошлым. То про одного что-то зловещим шепотом начинал рассказывать на ухо отец, то про другого что-то обронит охранник, работавший на погосте.

Михаил так бы и копал могилы, если бы не познакомился с Еленой, очаровательной девушкой с лицом ребенка, блестящими русыми волосами с густой челкой и заразительным смехом. Михаил поначалу принял ее за подростка, но в какой-то момент девушка обмолвилась, что ждет своего парня из армии. Выяснилось, что они, оказывается, почти ровесники. Как и с Мариной, общение с Еленой поначалу было просто дружеским. Михаил помогал девушке с учебой, делал ей чертежи, если требовалось, приносил рыбу, пойманную на рыбалке, и помогал с деньгами пару раз. Девушка жила с едва живой бабушкой в двухэтажке, построенной при Сталине, так что в помощи нуждалась постоянно. Ее дом был одним из первых общежитий для рабочих, построенных еще в те времена, когда Ангарск хотели сделать городом нефтехимиков. Снаружи это был красивый особняк из прошлого века, а внутри – барак из первых дней ГУЛАГа. Впрочем, Михаилу нравилось бывать в просторной и светлой квартире, из которой весь город был виден как на ладони. Здесь ему отчего-то казалось, что никто не хочет, чтобы он уходил. Дома он чувствовал, что ему не рады. Об этом не говорили, но Михаил вечно занимал место на кухне, когда кто-то хотел поесть, клал свои вещи так, что сестра не могла отыскать свои, ходил по только что вымытому матерью полу. С Еленой Михаил чувствовал себя нужным, да и бабушка ее хорошо к нему относилась.

– Когда Сережа вернется… – начала было девушка свой привычный разговор. Ее молодой человек должен был вернуться через полгода, и поначалу Елена только и говорила о том, как его встретит и что приготовит. Чем больше она общалась с Михаилом, тем реже поднимала эту тему, но все же и спустя пару месяцев со дня знакомства у нее проскальзывали эти приятные и бессмысленные мечты о том, как «Сережа вернется, и все будет хорошо».

– А может быть, не стоит тратить годы на это? – спросил Михаил.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась девушка.

– Никто не уходит в армию, надеясь, что девушка его дождется, никто и никого не ждет. У каждого своя жизнь. Я просто думаю, что нам друг с другом хорошо, а вот с твоим Сережей все было не всегда гладко, судя по твоим рассказам.

– Но мы… – начала было Елена.

– Можно пожениться, – сказал Михаил, глядя на чайник. – Официально.

Михаил как будто не ждал ответ от девушки, а просто рассуждал вслух, разглядывая белый эмалированный чайник на плите.

Ни одна нормальная девушка в двадцать лет от предложения сходить в ЗАГС не отказывается. Как бы сильно Лене ни хотелось дождаться Сергея, с которым у них была долгая и далеко не самая гладкая история отношений, обещание будущего счастья победило уже потускневшие воспоминания. Через пару месяцев пара справила скромную свадьбу, и Михаил переехал к Елене.

На друзей и знакомых они производили очень благоприятное впечатление. Спустя всего пару месяцев знакомства казалось, что они вместе уже лет двадцать, так мало они разговаривали и так быстро и с полуслова понимали друг друга. Пара старалась не тревожить шумом бабушку в другой комнате квартиры. Михаил всегда первым предлагал свою помощь, если пожилой женщине требовалось что-то сделать, вывозил жену с бабушкой на шашлыки на берегу реки Китой.

Спустя месяц после свадьбы в дверь их квартиры позвонил молодой человек в форме. Лена открыла ему и испуганно отступила в сторону. Сергей прошел на кухню. Между ними произошел неловкий скомканный диалог, а минут через двадцать девушка пробормотала:

– Миша скоро придет, наверное, он не будет рад тебя видеть.

Молодой человек молча кивнул, попрощался и ушел.

С молодой женой уже нельзя было так же беспечно продолжать копать могилы, нужно было подыскать приличное место с нормальной ставкой и графиком. Вариантов у Михаила было немного – примерно один. Во всяком случае, работа слесарем на заводе казалась самым правильным и очевидным. И как бы сильно Михаил ни ненавидел завод, ради семьи нужно было идти на жертвы. По крайней мере, об этом часто писали в книгах и рассказывали в кино. Тем не менее молодому человеку становилось не по себе от одной мысли о заводе. Обязательно будет какой-нибудь начальник смены, который зорко следит за тем, чтобы все сотрудники были при деле. Причем если старшина в армии не мог с ним особо ничего сделать, разве что наорать, то на заводе так не выйдет – могут и премии лишить, и уволить.

Так и случилось. На завод Попкова взяли с распростертыми объятиями, но работу свою он ненавидел всем сердцем. Он двенадцать часов подряд притворялся, что занят делом, хотя всю необходимую работу можно было выполнить за пару часов, а в остальное время читать книги, например. Начальнику смены это было непонятно. Если он видел сотрудника не при деле, он тут же придумывал задание поглупее и потяжелее. Чтобы не попадать на такие задания и не получать выговоры, нужно было изображать кипучую деятельность. Бессмысленность убивала сильнее всего. После работы Михаил был уже не в состоянии делать хоть что-то, но он не мог себе позволить показать свою слабость, поэтому всегда соглашался на предложение сходить куда-то или помочь с чем-то.

Зарплата слесаря на заводе была не слишком большой, но на жизнь хватало. Лена тоже работала, да и у бабушки пенсия была приличная. Жили они скромно, но лучше многих в Ангарске, даже лучше родителей Михаила. Возможно, именно поэтому мать стала избегать всякого общения с сыном.

Примерно через год после свадьбы Михаил и Елена даже смогли купить «Ниву», хотя это и было не просто, так как нужно было не только заплатить за машину, но и сделать подарки тем, кто смог продвинуть их в очереди на ее приобретение. Как и когда-то в армии, сев за руль, Михаил почувствовал себя счастливым. Дома его ждала жена, на работе приходилось общаться с коллегами, но за рулем он имел возможность побыть наедине с собой, и это было как раз то, чего ему так сильно не хватало.

В середине 1980-х начались серьезные перебои с поставками продуктов, а уж мебель или технику стало просто невозможно купить. О голоде речи, конечно, не шло, но за многим теперь приходилось ездить в соседние города или искать возможность купить что-то у перекупщиков. Михаил на выходных стал частенько ездить в такие продуктовые вояжи, так случилось и накануне 1987 года. Тем вечером он как раз спешил домой с кучей покупок к Новому году. В сумрачном снежном тумане выросла фигура гаишника. Он остановил машину, и Михаил чертыхнулся, тормозя: отдавать последнее, что осталось от зарплаты, ему категорически не хотелось.

– Документы, – безразлично попросил сотрудник ГАИ.

Михаил протянул водительские права, и гаишник начал их изучать.

– Миша? Который смеется?

– Гуинплен, – машинально отозвался Михаил.

– Мы учились вместе с тобой, помнишь меня? – уже совсем другим тоном продолжил инспектор, остановивший машину.

Михаил пригляделся и узнал в нем одноклассника, с которым они сидели за одной партой до восьмого класса. Они прошли на пост, где гаишник накрыл на скорую руку нехитрый стол и поставил бутылку, разговорились о том, как сложилась жизнь после школы. К алкоголю Михаил так и не притронулся, рассудив, что пить с гаишником на его рабочем месте не самая лучшая затея.

– На заводе тяжело, ни секунды свободной не дают, ни выдохнуть, ни продохнуть. Делаешь одно и то же и только успеваешь следить за тем, как тупеешь, – пожаловался Михаил.

– А сколько там зарплата? – поинтересовался одноклассник.

Михаил честно назвал ставку, и тут старый знакомый расплылся в улыбке.

– Иди к нам дежурным, ставка такая же, но большую часть времени никто не следит за тем, чем ты занят. Лишь бы бумаги правильно оформлял, да и все, – предложил бывший одноклассник Михаилу.

Оказалось, что зарплата на 10 рублей всего меньше, а график работы много удобнее. Поэтому я и устроился в милицию. В 1987 году. Пока в транспортной милиции работал – это еще был Советский Союз, – мне моя работа нравилась. Всегда можно было инициативу проявить и добиться результата.

Михаил Попков

4

Дежурный

1987–1994 годы

– Валентина Николаевна, что вы от меня хотите? Я не могу сотруднику выговор вынести за то, что он улыбается, – взвыл начальник отделения милиции Ангарска, когда разговор с грузной женщиной лет пятидесяти пошел на пятый круг. Ее квартиру обнесли накануне, и она примчалась подавать заявление. Дежурный Попков с привычной непроницаемой улыбкой на лице внимательно ее слушал и делал какие-то пометки у себя в бумагах. Потерпевшая была уверена, что ее начнут футболить от кабинета к кабинету, а тут Попков с издевательской вежливостью ее выслушивает – она и решила, что тот смеется над ней.

После этого случая над Михаилом еще неделю подтрунивали, а потом то ли сам Михаил сказал, то ли кто-то вспомнил о его старом прозвище Гуинплен. Конечно, Михаилу это льстило, хотя многие в отделении поначалу относились к нему настороженно.

Милиция переживала не лучшие времена. Приходили известия то об одном известном воре в законе, которого видели в городе, то о другом. Каждый месяц появлялась информация об очередной банде гастролеров-беспредельщиков. Количество преступлений росло с такой скоростью, что их просто не успевали отслеживать. План раскрытия преступлений не выполнялся, соответственно премии не платили. Со временем стали забывать и о зарплатах. В какой-то момент, уже в начале 1990-х, жалованье и вовсе растворилось в воздухе – на него просто невозможно было ничего купить. По вполне понятным причинам вероятность встретить вежливую улыбку в отделении равнялась вероятности услышать слова благодарности от посетителей этого маленького здания, стены которого плесень поразила еще на этапе строительства. С каждым днем сотрудники становились все мрачнее, все меньше времени проводили на рабочих местах, предпочитая тратить часы дежурства на попытки найти хоть какую-то подработку. Впрочем, даже не столько размер зарплаты так повлиял на перманентное состояние эмоционального ступора, в которое погрузилась вся милиция города, сколько полная беспомощность, невозможность сделать хоть что-то хорошее и хоть кому-то помочь. Как ни смешно это услышать циникам, но именно эта беспомощность побуждала сотрудников писать заявления об увольнении, и с каждым днем количество этих бумаг за подписью начальства росло. Для того чтобы организовать план-перехват, не хватало людей. Для того чтобы арестовать какого-то бандита, нужно было получить «одобрение» от какого-то чиновника, а без этой резолюции бандит вскоре оказывался на свободе. Для того чтобы посадить насильника, требовалось заявление от потерпевшей, а она его забирала, потому что ее об этом «мама попросила». Конечно, чиновничья работа с людьми, будь то медицина или органы правопорядка, предполагает наличие подобных ловушек. Люди этих профессий вечно вынуждены биться меж двух огней, пытаясь угодить начальству и помочь людям. И они проигрывают в этих сражениях – но ведь не всегда! Оставался некоторый азарт, адреналин, который поступал в кровь, когда все же удавалось сделать что-то правильное. В конце 1980-х возможностей для этого не осталось практически совсем. В милиции по большей части оставались фанатики, законченные циники и те, кто просто еще не нашел себе другую работу. Последних, естественно, было больше всего.

Михаил Попков с его извечным спокойствием и вежливой улыбкой, с которой он встречал всех, кто приходил писать заявление в милицию, выглядел странно. Впрочем, через несколько месяцев работы он потихоньку начал терять свою фирменную вежливость и быстро стал своим. Близких друзей у него не появилось, но в приятелях было все отделение.

Каждый день к нему в дежурку приходили заплаканные женщины, чтобы рассказать о том, как их избили мужья. Он принимал заявление, а на следующий день потерпевшая его забирала со стыдливой улыбкой на вечно перепуганном лице. Девушки прибегали подать заявление на насильника, коим обычно оказывался парень, с которым ее накануне видели в кафе. За решеткой изолятора частенько оказывались девушки с пугающе-ярким макияжем – их Михаил обычно видел у покосившегося кафе на окружной дороге. Постепенно из жизни дежурного Попкова испарялись все чувства. Оставалось только одно – брезгливость. Всякий раз, выезжая на очередной вызов в свою смену, он наблюдал за заплаканной потерпевшей, которая что-то кричала, захлебываясь слезами, или за той, что лежала в канаве у окружной дороги с остекленевшими глазами и бесстыдно раскинутыми ногами. Ничего, кроме брезгливости, они не вызывали.

– Что с нее взять? На трассе стояла в последние три года, – пожал плечами напарник Попкова, разглядывая то, во что превратили тело девушки.

Таких случаев за последний год было уже несколько. Девушки с пониженной социальной ответственностью пользовались спросом у недавно освободившихся из близлежащих колоний мужчин и разного рода криминальных элементов. Такие барышни редко обладали покладистым характером, а их клиенты легко выходили из себя.

– А нам что? Прожила как захотела, а почему теперь с ней мы должны возиться? Убийцу искать, протоколы составлять? А если найдем кого-то, то поедет парень почем зря, из-за того, что какая-то девка прожила жизнь, какую захотела? – вспылил Попков.

– Не факт, что так уж сильно и хотела, – хмыкнул напарник Михаила и закурил очередную сигарету.

– Не стой она на дороге, не стали б ее и насиловать, – поддакнул приехавший на место преступления следователь.

Такие выезды уже давно перестали быть в Ангарске редкостью. Город оставался все таким же тихим, немного чопорным и провинциальным. Черный циферблат на здании почтамта все так же отмерял время, хотя создатель его уже ушел в мир иной, оставив свой музей тихо умирать в пыли веков. По вечерам здесь все так же было очень тихо. Редкий турист, оказавшись в девять вечера в центре города, был буквально оглушен тишиной. Шумно бывало лишь в немногочисленных полулегальных кафе, где постоянно с размахом отмечали то возвращение из армии, то выход из колонии. Михаилу казалось, что таких мест в Ангарске становится все больше. Поэтому он предпочитал при любой возможности выехать из города на рыбалку или просто на шашлыки. Дома его ждала беременная Лена, все такая же очаровательная, идеал красоты и чистоты, как хотелось думать Михаилу. Он никогда не испытывал к ней страсти – их отношения всегда были ровными, спокойными и даже прохладными. Лишь однажды, когда Михаил предложил ей выйти замуж, в нем загорелось что-то вроде азарта. Так хотелось отомстить Марине, уесть ее мужа, обогнать всех и получить в награду Лену, что в этом определенно был какой-то элемент страсти. В первый же день после свадьбы все это растворилось в бесконечном списке домашних дел, который принято называть супружеской жизнью. Все чаще Михаил вспоминал Марину, которая, кажется, и не поняла, что растоптала его чувства. В голову лезли воспоминания о ее бесконечных просьбах помочь, радостных повизгиваниях при получении подарков и пунцовом румянце на лице, которым она заливалась, желая показаться особенно милой.

С рождением дочери все стало совсем печально. Зарплату задерживали, вещи для ребенка в Ангарске 1989 года купить было совершенно негде. Нужно было искать возможности подзаработать, и Михаил понятия не имел, как это сделать. Он привык приходить на работу, изображать трудовую активность, изыскивать способ уйти пораньше, чтобы поскорее оказаться в прокуренном салоне своей машины. Но теперь никто особенно не интересовался, как он изображает активность. На работе все были заняты в основном обсуждением того, где можно подработать и как можно заработать. Эти разговоры велись очень тихо и только при своих, но мысли о возможности найти подработку ни на секунду не покидали сотрудников отделения. Лена буквально умирала дома наедине с вечно плачущим ребенком. Казалось, младенец буквально высасывает из нее жизнь. Когда девочке исполнилось десять месяцев, молодая жена Михаила напоминала бесплотную серую тень. При любой возможности она искала повод выйти на улицу, пока Михаил был дома, но часто у нее даже на это не оставалось сил. Как только удалось пристроить дочку в ясли, Лена устроилась на работу.

– Да ты не дойдешь до своей работы, свалишься по дороге, – недовольно подтрунивал над ней Михаил, но жена буквально бредила мыслями о работе, о том, что можно будет на несколько часов забыть, как из тебя высасывают жизнь рутинные домашние заботы.

Михаил ошибался. Как бы сильно Лена ни уставала, всю ночь поднимаясь к ребенку, утром она буквально вылетала из дома. Михаил настаивал на том, чтобы подвозить ее на работу, но жена упорно убегала раньше, чем он просыпался.

– Я хочу иметь хоть немного свободы! – кричала Лена, когда Михаил звонил ей на работу, если она задерживалась.

– Отдыхай сколько угодно, просто скажи, во сколько за тобой заехать. Нельзя же одной ночью по улице ходить, – спокойно парировал он.

У их общих знакомых тоже случались подобные скандалы. Мужья обычно ненавидели подруг своих жен. Если бы их не было, то и жена, по их мнению, всегда бы дома с борщом ждала. В семье Попковых голос повышала только Лена, да и то очень редко. Михаил же спокойно и рассудительно ей отвечал. Ему действительно не нравилось, что жена вышла на работу, стала ярко краситься в угоду диковатой моде и сделала себе прическу, из-за которой ее волосы теперь напоминали гриву льва. Тем не менее он никогда не позволял себе прямо об этом сказать. Ограничивался только едкими замечаниями и неуклюжими шутками, от которых Лена чувствовала себя униженной и облитой грязью. С другой стороны, нельзя же на такое всерьез обижаться, мало ли кто и как шутит.

Их дочь потихоньку подрастала. Семейная жизнь шла своим чередом. А количество преступлений в Ангарске росло с каждым днем и с каждым часом. Недавно на улице бандиты устроили стрельбу, погиб ребенок, который случайно оказался не в то время и не в том месте. Впрочем, самым потрясающим было то, что уже на следующий день, никто, кроме родителей малыша, уже и не помнил о случившемся. По крайней мере, никто об этом не говорил ни в очередях, ни на кухнях. Было и было – что о грустном вспоминать? Ангарск должен был оставаться очень тихим и уютным местом. Во все времена, чтобы видеть город с этой позиции, требовалось закрывать глаза на многое: и на колючую проволоку, которой ограждали стройку, когда на ней трудились заключенные, и на многочисленные колонии поблизости, и на криминальные разборки, которые то и дело происходили на почве дележа близлежащих предприятий, и на глухой завод, где обогащали уран, и на пустоши рядом с ним. Сейчас же, чтобы поддерживать иллюзию привычного хода вещей, людям приходилось жить, постоянно зажмурившись. Как уточка Серая Шейка, они старались не замечать того, как мир вокруг меняется и как остается все меньше возможности продолжать плавать в своем пруду. Предприятия закрывались, переходили в частные и не вполне чистые руки, люди теряли работу и средства к существованию. Во многих копились гнев, обиды и злость, но в большинстве – апатия и равнодушие. Количество бытовых преступлений с недавнего времени стало расти с той же чудовищной скоростью, с какой множились банды по всей стране. Михаил надолго запомнил ту зимнюю ночь, когда он несколько часов подряд бегал по проклятой горке в поисках ребенка незадачливой женщины, которая выла белугой и рассказывала, что все в жизни только ради ребенка и делает, даже отчима дочке нашла хорошего. Девочку тогда удалось найти, впервые за долгое время вроде удалось сделать что-то хорошее. А что в итоге? Мир остался прежним, а от девочки только и осталось теперь, что игрушка, аккуратно закрепленная на приборной панели машины Михаила.

Летом 1992 года Попков поздно вечером возвращался с работы. В этот час Ангарск превращался в не самое красивое и безопасное место. Зимой на улице редко можно было встретить прохожих, а все изъяны зданий как будто были основательно припудрены снегом. Летом же становились видны разбитые стекла заброшенных домов, облупившаяся краска на стенах и вульгарно одетые женщины. В тот день было особенно тепло. Михаил закончил смену, сел в машину, привычно бросил взгляд на кланяющегося ему клоуна на приборной панели и медленно поехал по городу. С неудовольствием он отметил, что смирное вечернее спокойствие города повсюду нарушают. Он увидел пару пьяных компаний, подростков и даже коллег, шумно отмечавших чей-то день рождения в «стекляшке» неподалеку от отделения.

Михаил уже успел припарковаться возле одиноко стоящего двухэтажного дома, в котором они жили, когда вдруг увидел фиолетовую ветровку дочери. Девочка сидела на лавочке возле качелей, которые стояли метрах в двадцати от их дома, и что-то сосредоточенно чертила прутиком на земле. Было видно, что ей холодно, она несколько раз подносила руки к губам, чтобы согреть их дыханием. Михаил был в футболке и не ощущал холода. Чтобы так замерзнуть, нужно просидеть на улице по крайней мере пару часов.

– Тебя как мама одну отпустила гулять? – спросил он у дочери, усаживаясь на свободное место на лавочке. Катя вздрогнула, подняла глаза и только после этого расплылась в довольной улыбке, продолжив что-то сосредоточенно дорисовывать на земле.

– К маме в гости кто-то должен был прийти, она меня на улицу послала. Сказала, что сама меня заберет, когда освободится.

– И как давно она тебя гулять отправила? – с трудом подбирая слова, выдавил Михаил.

Девочка замерла и непонимающе уставилась на отца. Михаил немного смутился. Откуда ребенку знать? Часов у нее не было, не по солнцу же время отмерять.

– Ну что, пойдем домой? – задал он дочери риторический вопрос. Михаил прекрасно видел, как замерзла его дочь. Даже гном в желтой шапочке на фиолетовой ветровке с тонким синтепоном, казалось, скукожился от холода.

– Мама сказала, чтобы я ждала ее здесь, – замялась вдруг девочка.

«Она не хотела уходить с горки, все говорила, что мать за ней придет», – звучали в голове слова мужика, который полгода назад не дал замерзнуть ребенку, выгнанному на улицу нерадивой мамашей. Михаил скривился от брезгливости, но вовремя вспомнил о том, что за ним наблюдает дочь, и улыбнулся:

– Значит, будем ждать. Пошли в машину.

Полчаса они катались по окрестностям. Михаил чуть было не свернул на окружную дорогу, но вовремя вспомнил, что на этом пути им может встретиться нечто, не предназначенное для детских глаз, и развернулся обратно. Увидев, что в окне второго этажа горит свет, он разбудил дочь:

– Иди вперед, мама, наверное, уже тебя ищет, а я скоро подойду.

Попкову потребовалось еще полчаса, чтобы справиться с брезгливостью, которая, словно болото, затягивала его в свои цепкие объятия. Он знал, что такие волны ни к чему хорошему не приводят. Под влиянием этого липкого отвращения к миру он часто совершал ошибки, за которые потом себя корил. Сейчас нельзя было совершить ошибку, нельзя, чтобы все закончилось поиском отчима для его дочери, но как правильно разыграть эту партию, он не представлял.

В тот вечер Михаил старался вести себя точно так, как и всегда. Когда домашние улеглись спать, он прошел на кухню, взял со стола «Экспресс-газету», которую Лена обычно читала по дороге с работы, расстелил два больших листа на полу и вытряхнул на них содержимое мусорного ведра. На пол вывалились мокрые картофельные очистки, газета мигом потемнела. В нос ударил неприятный запах подгнивших овощей. Михаил взял с раковины тряпку и стал ею ворошить содержимое ведра. Через пару мгновений он уже нашел то, что искал. Использованный презерватив и маленькая мятая коробочка с изображением бесстыдно приоткрывшей рот девицы. Михаил упаковал находку так же, как иногда помогал упаковывать улики криминалисту. Остальной мусор он сложил обратно в ведро, листы газеты, правда, тоже пришлось отправить в отходы. Походив ночью по квартире, он заметил еще несколько «улик», но что с этим делать дальше, он не знал.

Он не застал нас. В деле все указано… Но он об этом узнал. Никого не заставал. Я лично был с ним знаком. У нас были дружеские отношения до того, как узнал. Мы работали в одном коллективе с Леной. А когда он узнал, у нас на работе произошла небольшая потасовка. В этот же день он заставил ее уволиться. В дальнейшем я ее видел случайно. Она работала в паспортном столе. Спрашивал: «Как дела? Живете?» Она говорила: «Живем». Ну и отличненько, замечательно. Случается. Не понимаю, почему этому придали такое значение.

Алексей Мулявин, любовник Елены Попковой

Утром Михаил, ни слова не говоря, ушел на работу. Спустя пару часов проснулась Лена, у которой был сегодня выходной, и пошла на кухню готовить завтрак для дочери. Девочка в тот день пребывала в отличном настроении. Лена начала расспрашивать ее о том, как идут дела в детском саду и какие мультфильмы она уже успела посмотреть.

– Вчера катались на машине с папой, когда у тебя гости были, – как ни в чем не бывало упомянула девочка. Лена на секунду замерла, а затем стала в панике осматривать квартиру – так, как ее мог бы вчера осматривать муж. Ей на каждом углу встречались следы вчерашнего пребывания гостя. Весь день она места себе не находила. Сначала от страха, а затем – от злости. Когда с работы вернулся Михаил, Лена готова была его убить за то, что он с нею сотворил. Впрочем, муж и сейчас вел себя так же, как всегда.

– Ты напишешь заявление и уйдешь с работы, – сказал вдруг Михаил за ужином. – У нас в паспортном столе есть вакансия для тебя.

Лена испуганно посмотрела на Михаила, наткнулась на ничего не выражающий взгляд и, повинуясь какому-то древнему инстинкту, медленно кивнула. С тех пор в их доме стало очень тихо. Лена предпочитала больше не перечить мужу. Каждый день Михаил привозил ее на работу, а затем отвозил домой. Даже в те дни, когда у Михаила был выходной, он все равно к пяти вечера подъезжал к зданию, где размещался паспортный стол, и терпеливо ждал жену. По выходным они всей семьей частенько выбирались на природу, чтобы пожарить шашлыки и порыбачить. По вечерам смотрели боевики на видеокассетах. Все было точно так, как и во всех других счастливых семьях. Разве что в тишине. Михаил разговаривать не слишком любил, а Лена, любившая поболтать с подругами или коллегами, как будто теряла дар речи, наткнувшись на выжидательный взгляд мужа и его вежливую улыбку.

Со временем страх прошел, но появились отвращение и брезгливость. Ранее неведомое Лене чувство заливало ее всякий раз, когда в семье не хватало денег даже на самое необходимое, а такое случалось теперь регулярно. Зарплату задерживали, деньги обесценивались, а товары, которые теперь потихоньку стали появляться в магазинах, стоили каких-то космических денег. Чтобы хоть как-то свести концы с концами, Михаил теперь после работы стал заниматься частным извозом. В начале 1990-х в Ангарске это был далеко не самый приятный и безопасный вид заработка, но зачастую – единственно возможный. Не так уж много вариантов дополнительного дохода было у среднестатистического жителя маленького сибирского города. С основной работы уходить было страшно, а заработать до получки можно было, либо разгружая вагоны с товаром, либо работая таксистом. Частенько те, кого он ловил днем, становились его клиентами ночью.

Обычно он ехал ко входу в кафе «Сказка» или к парочке других ресторанов, в которых собиралась сомнительная публика. Вечером сюда приезжали молодые парни в кожаных куртках и спортивных костюмах, а ближе к ночи фиолетовый «ВАЗ-2108» привозил девушек, которые, громко смеясь, вываливались из машины и проходили внутрь. Минут через сорок после этого кому-то срочно требовалось такси, так как парни к тому моменту уже едва держались на ногах.

Если вечер выдавался плохим, то девушки так и не приезжали, и, соответственно, работы не было. Приходилось бесцельно колесить по улицам в надежде встретить голосующего человека. В поисках клиентов Михаил частенько сворачивал на Московский тракт – дорогу, которая шла в обход Ангарска. Если здесь кому-то требовалось такси, то можно было называть любую цену. В ночное время отсюда до города можно было доехать только на попутке. Впрочем, обычно это был уже жест отчаяния, так как здесь можно было встретить лишь тех, кого уже не привозили к дверям кафе с сомнительной публикой.

Михаил надолго запомнил, как в один из первых вечером в «должности» таксиста он выехал на эту трассу. Была осень, черные тени голых берез мерно шевелились, словно гигантские змеи, а на шоссе стояла девушка с гигантской головой, покачивающейся в такт деревьям. Подъехав ближе, Михаил понял, что это дурацкая прическа с начесом на затылке, из-за которой на тени девушки голова казалась больше туловища. Он мельком бросил взгляд на ночную фею и вздрогнул, увидев половину некогда красивого лица, по которому пятнами расползлась косметика. Ядовито-зеленые тени с огромными ресницами, под глазами потеки туши, криво накрашенный красный рот и ядовито-розовая щека. Второй половины лица он не успел разглядеть, поэтому та фея так навсегда и осталась в памяти с огромной головой и половиной лица.

Со временем он привык к виду этих фей, девушек, которых привозили в кафе, к заплаканным и перемазанным косметикой лицам женщин, которые прибегали в отделение, чтобы заявить об очередном изнасиловании и избиении. Отчего-то казалось, что все это одни и те же девушки. Вот они приезжают в кафе и знакомятся с парнями, с которыми через полчаса уедут куда-то вдаль, – а вот они уже пишут заявление на насильника.

В один из дней к нему в машину села та, лицо которой он так и не забывал. На Марине была неприлично короткая юбка, сапоги на высоких каблуках и дорогая кожаная куртка. Весь ее вид словно кричал о том, что она приехала из большого города навестить родных в провинциальный Ангарск. Девушка даже не взглянула на него. Она попросила отвезти ее к дому родителей и только когда расплачивалась, узнала старого друга. Марина неестественно радостно завизжала, полезла с объятиями и предложила как-нибудь посидеть в кафе.

– А как же муж? – спросил Михаил.

– Объелся груш, – фыркнула девушка. – Я не должна спрашивать его о том, с кем собираюсь посидеть в кафе.

Михаил согласился. Они с Мариной зашли в одно из тех кафе, рядом с которыми он обычно караулил клиентов. Михаил поздоровался с официантом, сделал заказ, а через полчаса довольно натянутой беседы вдруг предложил поехать с ним. Девушка на секунду замолчала, а потом стала заливисто хохотать на весь пока еще пустой зал.

Этот эпизод не выходил у Михаила из памяти месяцами. В каждой девушке он теперь видел только Марину и каждую ненавидел. Целыми днями он обдумывал, как подкараулит ее возле дома и воткнет в нее нож. Сама мысль о том, что он живет с ней на одной планете, выводила из себя.

Поздней осенью того года он ехал в поисках клиентов по пустынной дороге где-то в шестом микрорайоне, когда вдруг увидел вдалеке фигуру с поднятой рукой. Михаил затормозил, и в салон тут же залезла молодая женщина лет тридцати. В нос ударил запах дешевого портвейна, который сейчас пили буквально на каждом углу.

– Так куда ехать? – спросил Михаил.

– Вперед, – выдохнула пассажирка, с трудом махнув рукой в сторону пятиэтажек где-то на горизонте.

– К мужу? – с издевкой поинтересовался водитель.

– Нет. Лучше к любовнику. Только его сначала нужно найти, – ответила женщина, пытаясь усесться в неудобном кресле.

Машина с утробным рыком тронулась с места, и в салоне воцарилась тревожная тишина. Пассажирка бросила беспокойный взгляд на зеркало, висящее над водителем, но увидела только безжизненные серые глаза и издевательскую улыбку, от которой хотелось выпрыгнуть из машины на полном ходу.

5

На Московском тракте

1992–1998 годы

Все произошло мгновенно, без подготовки и вне логики. Увидев голосующую женщину, Попков автоматически нажал на тормоз. Сначала он принял ее за проститутку, но слишком опрятный вид и дешевая одежда не соответствовали этому образу. Женщина отпускала пошлые шутки, но неожиданно призналась, ухмыляясь, что дома ее ждут муж и ребенок.

– Как так сложилось? Все бы отдала за другую жизнь. Чтобы только их никогда не было! – со злостью в голосе сообщила она.

Пассажирка напомнила Попкову тех женщин, что часами сидели в милиции, чтобы написать заявление, которое завтра же заберут обратно. Он искренне ненавидел ее и всех подобных ей, но, как и всегда, умело маскировал это вежливой до отвращения улыбкой.

Наконец женщина предложила ему «познакомиться поближе». Отказаться показалось глупым. Вскоре Михаил уже сворачивал на проселочную дорогу, ведущую к берегу реки Китой – месту, где вода текла медленно, словно сытая змея в поисках тени в пустыне. По мере приближения к реке разговор становился все напряженнее. В какой-то момент женщина начала смеяться, и ему очень сильно захотелось, чтобы она замолчала. Он сказал что-то резкое, она ответила, замахнулась. Завязалась драка. Женщина кричала, вырывалась пыталась его ударить, а потом вдруг упала замертво. Только в этот момент Михаил понял, что случилось. Он подошел к берегу реки и стал задумчиво вглядываться в мерно гудящую воду. Течение легко могло вынести тело к городской набережной, где его бы нашли утром. Плохой вариант. Очень плохой. В конце концов он просто оттащил ее в сторону от дороги и забросал ветками.

Что я реально чувствовал, сейчас я сказать уже не могу. В первый раз все спонтанно получилось, машинально, на уровне рефлекса. Какая-то ругань, человек замахивается, и я машинально наношу удар, и все, человек валится. Дальнейшие мои действия лихорадочные: в голове паника, что сделать? Добить? Один из вариантов. Второй вариант – оказать помощь, везти куда-то в лечебное учреждение с соответствующими последствиями. Видимо, я по простому пути решил пойти, с моей точки зрения.

Михаил Попков

Только выехав на Московский тракт, Попков выдохнул и всю дорогу до дома не думал больше ни о чем. Дома все было по-прежнему. Хотя ему казалось, что мир перевернулся, внешне ничего не изменилось.

Несколько месяцев Попков ждал, когда обнаружат тело и его отпечатки. Порой ему казалось, что все это было сном, что в действительности ничего не было. Никто не садился в его машину, не рассказывал про мужа и не хохотал. От этой мысли становилось легче, но теперь Попкова тянуло провернуть все еще раз, чтобы убедиться в том, что он действительно способен на такое. Только теперь все должно быть продумано, подготовлено, выполнено чисто – без следов. Ведь ничего и не было. Когда Михаил убедил себя в том, что все ему приснилось, в отделение позвонили и сообщили, что в лесу обнаружен труп женщины. Смена заканчивалась. Вызов принял сменщик, а Михаил уже собирался уходить.

– Я съезжу, – кивнул Михаил, заметив вопросительный взгляд сменщика. Оставалась еще надежда на то, что это вовсе не та самая девушка, которая осталась где-то рядом с берегом реки Китой. Но эта надежда быстро испарилась.

Процедура затянулась на несколько часов. Сначала ждали оперативников, потом следователя и судмедэксперта, доставали труп и описывали место преступления. Все уже изнывали, мечтая о том, как окажутся дома, а Михаил стоял в стороне с непроницаемым лицом и курил одну сигарету за другой. Когда наконец из ямы вытащили останки, Михаил присмотрелся и заметил что-то странное во всем этом. В отдалении люди возились с грязной одеждой. Подойдя поближе, он увидел, что это когда-то было платьем в горошек, а суетились все вокруг того, что когда-то было девушкой. Только сейчас он понял – это другая девушка. Та женщина была одета в черное бархатное платье с глубоким декольте, а оставил он тело просто в кустах. Ее не нужно было бы откапывать. Где-то здесь, в сотне метров отсюда, в кустах лежало еще одно тело!

– Что смешного? – поинтересовался у Михаила дознаватель.

Попков сделал вид, что не услышал вопроса, и отошел в сторону. Уже к обеду все сошлись во мнении, что женщина в таком наряде сама нарывалась на приключения, а к вечеру о ней и вовсе забыли. Дело благополучно пролежало положенное количество дней на столе у следователя, а затем отправилось в архив. В первые пару дней, собираясь домой, следователь бросал тоскливый взгляд на лежащую в стороне папку с делом о найденном теле неизвестной. Найти убийцу, конечно, было практически невозможно, но хотелось хотя бы установить личность жертвы. Попкову становилось печально всякий раз, когда он думал о том, что исчезновения этой молодой женщины так никто и не заметил, никому просто не пришло в голову ее искать. И сколько еще таких женщин покоится в лесах вокруг Ангарска?

Через пару дней в отделение поступил вызов о поджоге продуктового ларька. Явление обычное. Большинство ларьков и тонаров, которые в последнее время стали появляться на каждом углу, рисковали. Запирая на ночь свой ларек, владелец легко мог на следующий день прийти на пепелище. Такие почерневшие и обугленные коробки то и дело появлялись в городе. Зачастую пожарные приезжали только для того, чтобы вызвать коммунальщиков для демонтажа очередной разрушенной мечты о бизнесе. Вот только этот тонар стоял по соседству с Центральным рынком и работал уже больше года, а это значило, что владелец нашел общий язык с бригадой, которая смотрела за этим участком.

В то утро все отделение только и говорило о случившемся. Поначалу никто не мог понять, почему все так взбудоражены. Сгоревшие ларьки редко становились темой для обсуждения, но на этот раз ребята в спортивных костюмах перешли все границы.

Владельцем маленького ночного ларька, в котором продавали алкоголь, сигареты и шоколадки, был парень по имени Марат. Он открыл эту палатку полтора года назад и сам же сидел целыми днями в маленьком и тесном помещении, доверху набитом водкой и сладостями. Через пару дней после открытия к нему подошли трое «серьезных» молодых людей в спортивных костюмах с вопросом, кто ему разрешил здесь работать.

– Так вроде бы не запрещено, – развел руками парень, уже примерно понимая, к чему все идет.

Владельца ларька очень вежливо привели на беседу с хмурого вида авторитетом, немногим старше самого коммерсанта. «Главный по рынку» сообщил, что это именно он решает, кому здесь разрешено работать. Марат посмел нарушить все правила и не спросить мнения важного человека, а времена сейчас неспокойные.

– …Вот случится что-то нехорошее, и не защитит никто, – многозначительно закончил свою речь мужчина.

Закончилась эта аудиенция вполне ожидаемым вердиктом: отныне нужно будет платить этим ребятам за «защиту». Какой-то черт дернул Марата сказать что-то резкое «главному по рынку», но закончили беседу все же заключением худого мира с повышенной ставкой налогообложения. Как ни странно, дела пошли хорошо, и при первой же возможности начинающий коммерсант открыл пару новых ларьков, наняв в каждый по продавщице. В точке рядом с рынком стала работать симпатичная женщина лет тридцати по имени Наташа, с ядовито-желтыми волосами и кривовато накрашенными губами. Она быстро освоилась, нашла общий язык со сборщиком дани и радовала Марата хорошей выручкой. Так и продолжалось вплоть до прошлой недели, когда вдруг к продавщице пожаловали какие-то неизвестные доселе сборщики дани. Наташа сообщила, что у нее уже есть свои «защитники».

– Они ж от нас не защищают, верно? – с издевкой поинтересовался мужчина лет тридцати в спортивном костюме. За его спиной маячили ребята чуть ли не вдвое моложе его, из-за чего мужчина казался тренером или руководителем кружка. Вероятно, это заставило продавщицу сделать неправильные выводы, и она их послала, пригрозив рассказать начальству рынка.

Вечером, отдавая выручку, женщина рассказала о случившемся Марату. Тот не принял дело всерьез, полагая, что одной «страховки от нехороших людей» вполне достаточно. На следующий день Наташа пошла в универмаг с ребенком за новой курткой. На выходе из магазина ее вдруг остановил охранник и устроил унизительный досмотр на глазах у семилетнего сына. Приглядевшись, она узнала в охраннике того самого отморозка, который приходил в ларек накануне. Поняв, что женщина его узнала, парень начал издеваться еще больше. Так продолжалось до тех пор, пока какая-то пенсионерка не начала возмущаться произволом и грозить вызвать милицию.

Через пару дней Наташа вышла в ларек на ночную смену. Она очень любила работать именно ночью: клиентов после одиннадцати вечера было немного, и можно было спокойно почитать роман в мягкой обложке или подремать, пока кто-нибудь не постучит по железной решетке, желая купить священный набор – бутылку, сигареты и шоколадку. Такие клиенты вели себя весьма настойчиво и не слишком обращали внимание на ценники. Можно было объявить любую сумму, и человек, хоть и чертыхаясь, но все равно просовывал деньги в узкую щель для расчетов.

В этот раз ее никто не пытался разбудить. Женщина заперла дверь изнутри и благополучно заснула, положив голову на коробки с товаром. Для того чтобы ее увидеть, покупатель должен был заглянуть прямо в окошко для расчетов и осмотреть ларек изнутри. Тот, кто подбежал к магазинчику в районе трех часов ночи, ничего не собирался покупать. Человек достал из рюкзака бутылку с зажигательной смесью, облил лавку снаружи, запалил, а затем кинул пустую тару в окошко. Этот шум разбудил продавщицу. Она открыла глаза, в ужасе подняла голову, пытаясь понять, что вокруг происходит, и увидела перед собой молодого мужчину в спортивном костюме. Тот самый охранник, который устроил ей сеанс публичных унижений в универмаге. Мужчина сначала испугался, увидев в ларьке человека, но потом узнал продавщицу, и лицо его расплылось в улыбке. Наташа поняла, что горит, но отпереть дверь пылающего ларька не получалось. Через минуту она буквально вывалилась на улицу, а ларек пылал, как будто внутри него были лишь спички. Кто-то из жильцов близлежащих домов увидел горящий ларек и ревущего от боли человека, позвонил в милицию и в «Скорую».

Первыми приехали милиционеры. Они остановились у сгоревшего ларька и увидели корчащуюся от страдания женщину на земле. Вид ее так пугал, что никто из дежурных не решался подойти к ней. В эту секунду она завыла от сжигающей боли, и стало видно, как бурлит сукровица на том, что было кожей.

– Кто-нибудь вызвал «Скорую»? – закричал один из сотрудников милиции, выйдя от ступора. Полный мужчина, торговавший цветами в ларьке по соседству, молчаливо кивнул. Оперативник, преодолевая инстинктивный страх, сделал шаг в сторону обгоревшей женщины и наклонился:

– Видела, ты видела, кто это сделал?!

– Охранник, – задыхаясь, еле проговорила она.

Это мало что дало следствию, но стало понятно, что Наташа видела поджигателя. Весь следующий день в отделении обсуждали случившееся и надеялись, что медики все же сотворят чудо.

– Вот поэтому-то вредно спать на работе, – заключил дежурный, пересказывая Михаилу всю эту историю.

Последним, кто говорил с продавщицей, был оперативник Андрей. Он только в прошлом месяце устроился на работу, и одно из первых его дежурств выпало на этот пожар. Несколько дней он не мог отделаться от образа обгоревшей женщины на снегу, на которую он орет срывающимся голосом: «Ты видела, кто это сделал?!» Когда его отрядили в больницу взять показания у потерпевшей, он чуть не написал заявление об увольнении. Ему было физически больно представлять, как он будет допрашивать человека с шипящей коркой вместо кожи на лице. Все же он поехал в больницу и даже смог взять у нее показания. По дороге в часть оперативник успокаивал себя тем, что если она пережила первые, критические, сутки, то, может быть, и выживет. А благодаря его работе сейчас арестуют этого подонка-охранника из универмага.

– Вот прямо-таки запомнила она охранника в универмаге? Ты помнишь, кто сегодня дежурит в части? – недоверчиво поинтересовался начальник, когда Андрей доложил ему о результатах допроса.

– Арестуем этого охранника и допросим, – пожал плечами оперативник.

– Вот просто так ни в чем не повинных людей будем арестовывать? – презрительно хмыкнул начальник. – Возьми фотографии в универмаге, пусть опознает его хотя бы.

Уже через полчаса Андрей был в администрации универмага. Как оказалось, там работали только двое охранников, причем второму было больше пятидесяти лет и под описание он совершенно не подходил.

– А Громов сегодня как раз на смене, можете поговорить с ним, – сказала уставшая женщина-бухгалтер.

В этот момент оперативник почувствовал, что происходит нечто неправильное. Вроде бы все идет по привычной схеме, но возникает то неприятное ощущение, которое обычно появляется за секунду до проигрыша. Тот момент, когда ты уже понял, что собеседник – мошенник, но все еще не готов признать поражение.

В торговом зале повсюду сновали сосредоточенные люди в высоких шапках. Андрею показалось, что он заметил в толпе лицо, похожее на фотографию из личного дела, но в следующий момент оно растворилось в толпе. Оперативник приехал в больницу, с облегчением узнал, что Наташе вроде бы стало легче, вернее, что, как любят выражаться врачи, ее состояние стабилизировалось. Женщина надтреснутым голосом поприветствовала парня. Она без раздумий выбрала из выложенных на кровати снимков фотографию Юрия Громова, и вдруг на бинтах ее стали проступать мокрые пятна.

– Наверное, мне нужно отдохнуть, – пробормотала Наташа и сомкнула веки без ресниц.

В коридоре Андрей встретил ее маму и сына. Оперативнику отчего-то стало ужасно стыдно перед ними, и он постарался поскорее свернуть разговор. В отделении никто не захотел и слушать о том, что потерпевшая опознала преступника. Да и все равно некому было выписать постановление об аресте. А еще через два дня выяснилось, что Юрий Громов написал заявление на отпуск за свой счет и уехал из города. Приятель Громова Алексей Бердуто, рекомендовавший его на эту должность, понятия не имел, где его искать, а жена разыскиваемого и вовсе отказалась разговаривать с милицией.

Спустя неделю в отделение поступило заявление о том, что кто-то из собачников обнаружил в лесу труп молодой женщины, которой буквально уничтожили молотком лицо. На девушке было короткое бордовое платье, бесстыдно задранное до подбородка. Оно было настолько коротким, что не могло прикрыть изуродованное лицо, из-за чего на месте преступления только ленивый не отпустил едкого комментария.

– Была бы юбка длиннее, обошлось бы изнасилованием, – высказывался один оперативник за другим. Каждый при этом надеялся на то, что его оригинальное чувство юмора оценят по достоинству.

Эту девушку тоже так никто и не стал искать. Ее история уместилась в паре стыдливых строчек в колонке криминальной хроники местной газеты. Читателей больше волновала перестрелка пьяных бандитов у Центрального рынка.

* * *

Иркутск, Ангарск и Братск раздирали бандитские войны. С тех пор как в 1988 году был принят закон о кооперации, все хотели взять власть над этим регионом. Алюминиевые и нефтехимические заводы, золотодобыча, лесозаготовки с бесплатной рабочей силой в разбросанных по округе колониях – все это привлекало влиятельных в криминальных кругах людей. Немаловажным фактором было и то, что многие из них отбывали срок в колониях по соседству, а значит, прекрасно понимали, какой здесь скрыт потенциал.

Повсюду открывались ларьки, палатки и магазины, а торговые площади в советских универмагах, как горячие пирожки, разбирали под магазины одежды, книг и цветов. В крайнем случае можно было заняться продажей видеокассет: нужно было только купить два видеомагнитофона и сотню пустых кассет. Пенсионерки тратили свои пенсии на закупку сигарет, чтобы потом стоять у входа на Центральный рынок с картонками, на которых были прилеплены пустые сигаретные пачки, и с объемными сумками на колесиках, с которыми еще год назад самозабвенно простаивали в очередях. Вчерашним инженерам для открытия бизнеса требовались стартовый капитал и защита, а мрачные люди в кожаных куртках готовы были им все это предоставить. Начиная бизнес, никто не думал, что нужно будет платить по счетам.

На первых этажах домов, в подвалах стали как грибы после дождя появляться студии бокса и тренажерные залы. Обычно их организовывали бывшие спортсмены и преподаватели физкультуры. Все начиналось с тренировок в гаражах, которые проводили энтузиасты, чтобы «пацаны по улицам не шлялись». Спортивный зал быстро становился точкой сбора для подростков, а потом кому-то из них приходило в голову, что самый легкий способ заработать деньги – это их отнять. Так, на базе спортивной секции по боксу образовались ОПГ[4]«Квартал» и «Казино». А еще через какое-то время, когда коммерсанты отказывались платить за «защиту», образовалась необходимость в «коллекторах». И вот на Центральном рынке между торговых рядов со спортивными костюмами, радужными пружинками и детскими рюкзачками появилось несколько подростков-беспредельщиков, которые стали называть себя бригадой «Дроби». Они специализировались на выбивании долгов, рэкете и сожжении палаток. В основном «Дроби» состояли из шестнадцатилетних подростков, но Алексей был вдвое старше своих «коллег», хоть и выглядел из-за изъеденной рытвинами кожи их ровесником.

Если требовались деньги на открытие бизнеса, люди шли к бандитам. Если требовалась защита, поступали так же. И даже за справедливостью отправлялись к тем, кто вершит беспредел. В самые критические моменты мафия всегда берет на себя функции государства. Так было и в Америке 1930-х, а чуть раньше – в Италии; так случилось и в России. Со стороны все происходящее казалось всепоглощающим и расширяющимся хаосом, но на самом деле здесь криминальные структуры долгое время оставались последними хранителями традиций.

Институт воров в законе, который начал складываться в СССР в 1930-х годах, продолжал существовать и в начале 1990-х, несмотря на то что уже в 1945-м претерпел серьезные изменения из-за так называемой эпохи сучьих войн. Так обозначили период, когда власти начали стравливать заключенных «старого порядка», считавших неприемлемым любое сотрудничество с властями, и тех, кто во время Великой Отечественной пошел на фронт, а следовательно, «работал на власть». «Коронованные» воры были в криминальном мире непреложными авторитетами, судьями, способными разрешить любой спор. Именно они назначали в города своих «положенцев», которые должны были контролировать мир криминала, урегулировать споры, получали право взимать дань с «цеховиков» (так называли коммерсантов в СССР), а самое главное – «греть зоны», то есть собирать «общак», из которого большая часть отправлялась на зоны в виде посылок, денег на продукты, сигареты, вещи, а также взятки, и на помощь семьям тех, кто оказался за решеткой. В начале 1990-х «главным» по Иркутску и Ангарску был Владимир Соломинский. Солома. Интеллигентного вида мужчина в очках, высокой меховой шапке и дорогих кожаных импортных перчатках. Из-за очков и шапки он казался старше своего возраста, а на самом деле в то время ему едва перевалило за тридцать.

Владимира воспитывала мать-одиночка, работавшая директором магазина в Иркутске. В СССР такая должность делала ее влиятельной персоной: с ней налаживали хорошие отношения, дабы купить дефицитные товары, заполучить к Новому году подарки родным получше. Благодаря обширным связям матери Владимиру не раз удавалось выходить сухим из воды. Он всегда демонстрировал отличные способности к математике, да и в целом в школе учился весьма неплохо, но имел уникальный талант не только попадать в плохие компании, но и возглавлять их. Поначалу выходки Соломы ограничивались отъемом денег у сверстников и легким вандализмом, но потом он с друзьями стал промышлять кражами, начал вести бизнес, постепенно превращаясь в «цеховика», и все больше привлекал внимание правоохранительных органов. Некоторое время матери Владимира удавалось все улаживать, но потом Соломинский ввязался в драку и проломил голову своему противнику обломком трубы. Парень выжил, но Солома на этот раз все же отправился в колонию.

Тулунская тюрьма стала для него университетом: здесь он узнал обо всех тонкостях и правилах воровской жизни, с искренним восхищением воспринимая все, что ему говорили. Честность (по отношению к своим), преданность делу, запрет на любые контакты с властями, запрет на заведение семьи для вора в законе – все это казалось совершенно иным миром. Намного более прямым и понятным.

– А семью-то почему нельзя заводить? – спросил однажды Соломинский.

– Это рычаг давления. Семья делает тебя уязвимым, – с извечной ироничной ухмылкой на лице сообщил ему Вячеслав Иваньков, которого весь криминальный мир знал под именем Япончика[5].

Соломинский, отбывавший срок в той же тюрьме, что и Иваньков, заслужил доверие у «главного» по Москве. В столице уже давно хотели захватить власть над Прибайкальем, а Солома показал себя человеком умным, сдержанным и, самое главное, верным. Когда срок Соломинского подошел к концу, его отправили в Иркутск «положенцем». Но Солома даже предположить не мог, как изменился мир за то время, что он провел в тюрьме.

Поначалу Соломинский сумел отлично вписаться в криминальный мир. Парень, который имел «поддержку из Москвы», казался человеком, возможности которого ничем не ограничены. Он быстро подмял под себя «цеховиков», как по старинке еще называли коммерсантов, сумел расправиться с преступными группами с Кавказа, которые конкурировали с Москвой за влияние над регионом, и стал помогать людям. Прочитанный в журнале «Знамя» роман «Крестный отец» навсегда восхитил Солому. Он искренне считал, что криминальный мир более честный и порядочный, правила его понятны и логичны, а существует он для того, чтобы делать мир более справедливым. Если кому-то из обычных, никак не связанных с криминалом людей требовалась помощь, они шли к Соломе на поклон. Именно он помог разобраться с бандой черных риелторов из Иркутска, которые, не заморачиваясь юридическими тонкостями, просто силой заставляли пожилых людей подписывать дарственные на квартиры, а затем убивали. Если кого-то насиловали или убивали, то за местью приходили к Соломе, и иногда он помогал. Вдобавок к этому Соломинский помогал открывать «качалки», легко давал в долг на образование безо всяких процентов, и вскоре за ним закрепилась слава крестного отца всего Прибайкалья.

Вскоре после выхода из колонии Владимир встретил девушку, с которой стал жить. Через пару лет у пары родился сын, и они зажили тихой и более-менее благополучной жизнью. Гражданская жена, как и полагается, делала вид, что не знает, чем занимается ее муж, предпочитая вести светский, по меркам Иркутска тех лет, образ жизни. Еще в самом начале 1990-х, когда мало кто мог помыслить поехать куда-то за границу, кроме как на закупку товара в Турцию, они отдыхали в Греции и Испании.

За несколько лет Солома стал полноправным «смотрящим» по Иркутску, а Ангарск в его поле видимости попал автоматически, как своего рода город-спутник. Вся коммерческая деятельность на этой территории велась теперь с его ведома и одобрения. Но оставались заводы, которые в начале 1990-х доживали свой век в тишине и запустении, а немногочисленные их сотрудники потихоньку выносили оттуда все, что имело хоть какую-то ценность. Бывало, что зарплату не выплачивали по три-четыре месяца, случалось, что вместо денег людям выдавали выпускаемую ими же продукцию. Естественно, приходя на работу, народ по большей части обсуждал, где бы найти способ заработать. В каждом дворе многоквартирных домов появились парни в спортивных костюмах, которые вели себя так, будто город принадлежит им. Сначала они носили с собой кастеты и ножи, ездили на «Жигулях», а потом в их арсенале появилось оружие, и ездить они стали на старых иномарках. Чем лучше шли дела, тем новее была их черная иномарка.

Главной проблемой Соломы был Братск. Когда Вячеслав Иваньков сделал Солому «смотрящим» по Иркутску, предполагалось, что он сумеет взять под контроль всю область, но вышло иначе. В Братске, еще одном городе, построенном после войны силами заключенных, сложилась своя ОПГ, которая за несколько лет подмяла под себя все окрестные города и поселки вместе с их заводами, ресурсами и, главное, людьми. Постепенно братские получили влияние над Тулуном, Зимой и вплотную подобрались к Ангарску. Далеко не всем нравилось, что Соломинский прогнулся под Москву. В Иркутске его уважали, но за пределы города этот пиетет уже не распространялся. В Ангарске прекрасно понимали, что люди из Москвы знать не знают про Ангарск и проблемы их никого не волнуют, поэтому мнения разделились. Одни собирались хранить верность традициям и не предавать Солому, другие стремились стать частью братской империи, а третьи жаждали независимости. Жители же Ангарска просто хотели, чтобы взрывы машин и расстрелы в подъездах наконец прекратились. Вместо этого в городе разгоралась бандитская война, из-за которой каждый день где-то убивали очередного бизнесмена, заплатившего за «защиту» кому-то не тому, взрывали машины тех, кто оказался недостаточно сговорчив, находили тела убитых и изнасилованных девушек, которые, вероятно, перешли кому-то дорогу или узнали нечто такое, что им знать не полагалось.

В 1995 году Солома узнал о том, что представители братской ОПГ приехали в Иркутск. Тот факт, что его об этом никто из братских не предупредил, означал, что они всерьез решили заполучить власть над регионом. Со дня на день кто-нибудь подложит взрывчатку в его автомобиль. Пострадать сейчас мог не только он, но и его семья.

– Теперь ты понимаешь, почему у «законника» не может быть семьи? – спокойным и вкрадчивым голосом поинтересовался Иваньков, узнав о случившемся.

На следующий день Солома вылетел в Москву. В связи со сложившейся ситуацией Вячеслав Иваньков предложил на сходке «короновать» Солому, чтобы ни у кого не возникало вопросов. Предложение поддержали все, но было уже слишком поздно. Еще год назад «законник» считался абсолютным лидером и ориентиром, но всего за несколько дней все радикально изменилось.

Иркутск встретил Соломинского тревожной тишиной, а из Ангарска день за днем приходили дурные вести. То ларек очередной подожгут, то девушку изнасилуют, то местные наткнутся на чье-то тело в лесу. Недавно было найдено тело Ирины Шодоровой. Девушку отвезли в лес, замучили, а затем забросали останки ветками. Естественно, дело пришлось возбудить, но выяснилось, что девушка вела сомнительный образ жизни, видели ее пару раз в мужских компаниях в одном из баров города, причем вела она себя с ними недостаточно уважительно и хохотала в голос, так что дело благополучно залегло на самое дно сейфа следователя, откуда отправилось в архив. Ничего вроде бы необычного, кроме того, что Солома и понятия не имел, кто за всем этим стоит. Было понятно, что братские попытаются забрать власть над Ангарском. Последний рубеж перед тем, чтобы прийти в Иркутск. В любом кафе, где собирались сомнительные и криминальные личности, можно было услышать разговор, наподобие этого:

– Почему Москва всем хочет управлять? Где мы, а где Москва? Что они там знают? Всегда лучше со своими договариваться…

Соломинский понимал, что самым логичным со стороны братских будет устроить рейдерский захват какого-то предприятия, поэтому распорядился усилить охрану на всех заводах, которые на тот момент с ним работали. Себе он тоже нанял целый штат охранников. Жена, сын и сам Соломинский ходили теперь только в компании пары внушительного вида парней в кожаных куртках.

Уже в тот момент, когда Солома решил нанять охранников, ему все было понятно. Шанс на то, что охранники уберегут от пули, стремился к нулю. Оставалось надеяться на то, что никто не посмеет тронуть семью. Япончик в Москве уверял в том, что семья всегда под защитой. Хотелось верить, что о них позаботятся в случае несчастья, но поверить в то, что их «никто не посмеет тронуть», Солома уже не мог.

В сентябре того года черная машина ночью остановилась перед воротами завода металлоконструкций в Ангарске. За рулем сидел человек с плохой кожей и безжизненным взглядом. Водитель смотрел на закрытые ворота перед заводом так, будто видел их впервые. Несколько секунд он разглядывал ворота и будку охранника сбоку от входа, а потом повернулся к пассажирам на заднем сиденье и молча кивнул. Все пассажиры вышли из машины и отправились на разговор с охранником. В тот день была смена Георгия Ткачева.

– Так меня никто не предупреждал ни о чем. Если нужно, то я открою, позвоните начальству, – развел руками мужчина, которого явно испугал вид ночных гостей.

– Разрешение есть, обо всем же договорились, – после долгой паузы заявил один.

– Так вот телефон, вы позвоните, пусть мне утвердят. Я человек подневольный, мне вот как раз утром сказали, чтобы ни в коем случае никому постороннему не открывал.

Гости еще некоторое время поуговаривали и позапугивали несчастного сторожа, но так и не пошли к телефону. Вернулись к машине, рассказали о случившемся. Один из парней предложил человеку с безжизненным взглядом позвонить кому-нибудь, но тот решил плюнуть на все это и вернуться сюда уже завтра, когда на смену заступит знакомый охранник.

Когда Соломинский с семьей сидел в кафе, официант подозвал его к телефону. На другом конце провода знакомый голос предложил встретиться и прекратить эту истерику, которая со дня на день перерастет в войну. Солома согласился и вечером того же дня отправился на переговоры в какое-то сомнительное место на окраине города, на пустыре за забором завода. Как говорят, никто не ставил цель убить Солому, тот просто повел себя недостаточно вежливо, и один из переговорщиков, не выдержав, разрядил в него обойму.

Известие о смерти Соломы и в Иркутске, и в Ангарске восприняли с печалью. За эти несколько лет он помог огромному количеству людей. Кому-то обучение в институте и переезд в Москву оплатил, кому-то помог выдернуть квартиру из липких лап черных риелторов. Похороны «смотрящего» по Иркутску превратились в событие регионального масштаба. На кладбище пришли сотни людей, чтобы отдать дань уважения человеку, который старался чтить воровской закон. Казалось, он так и не принял тот факт, что с тех пор, когда он читал в колонии в журнале «Знамя» роман Пьюзо и внимал Иванькову, многое поменялось.

Новым «смотрящим» по Иркутску и Ангарску стал Павел Киселев, шустрый коммерсант из нового поколения, настолько далекий от мира криминала, насколько это было возможно для успешного бизнесмена тех лет. Первым делом он зашел к семье Владимира Соломинского и пообещал позаботиться о них.

Примерно через неделю после похорон Соломы охранник завода металлоконструкций Георгий Ткачев возвращался домой. Было уже около десяти вечера, и улицы Ангарска давно погрузились во мрак. За пределами главной площади фонарей было немного, да и те в целях экономии предпочитали не включать. Мимо Ткачева с грохотом проехала черная машина. Вдруг водитель замедлил ход и пошел на разворот. Ткачев с тревогой обернулся и понял, что за ним тоже остановилась машина, а значит, бежать больше некуда. Оставалась надежда на то, что кому-то из пятиэтажки напротив эта сцена покажется подозрительной. Впрочем, что они тогда сделают? Позвонят в милицию? Смешно даже… Ткачев увидел человека с плохой кожей и безжизненными глазами, сидящего на водительском месте. Он кивнул охраннику, и в этот момент из машины вышло двое парней – Максим Фролов и Иван Трошкин.

– Я же говорил, вернемся завтра и заберем свое, – заявил один, держа в руках обломок арматуры. 20 миллиметров. Самый ходовой формат.

Фролов и Трошкин избили охранника завода до полусмерти, а когда кто-то из пятиэтажки стал светить на них фонариком, побросали железки и сели в машину. Водитель долго возился с зажиганием, но все же смог выехать на дорогу и раствориться в сером тумане.

Ткачеву повезло – он выжил, но остался на всю жизнь инвалидом. Уголовное дело возбудили. Все прекрасно знали, кто это сделал, но никто так и не решился сказать. Спустя пару месяцев на главной площади Ангарска установили надпись, которая должна была объединить и настроить на позитивный лад жителей города. Рядом с башней почтамта появились огромные красные буквы, которые складывались в слоган: «Ангарск – это мы».

6

В кафе «Хазар»

В самом начале 1994 года посреди россыпи пятиэтажек в шестом квартале Ангарска открылось кафе «Хазар». Обшарпанное одноэтажное советское здание с облупившимися стенами и обвалившейся лепниной, с тяжелыми бархатными шторами внутри, давно превратившимися в непотребные тряпки, моментально преобразилось. Стены покрасили, старую лепнину сбили и сделали новую, более помпезную, истлевшие шторы выкинули и повесили новые, не менее тяжелые и бархатные. Единственным кардинальным нововведением стала большая вывеска «Хазар» на входе.

Кафе тут же стало центром притяжения азербайджанской диаспоры в городе. Его открыла семья, у которой было уже два автосервиса, работающих прямо в гаражных комплексах из зеленого листового железа. Такие гаражи стали строить с 1970-х годов. Со временем они превратились в своего рода мужские закрытые клубы и важную часть городской среды. Поскольку отечественные автомобили постоянно требовали ремонта, а чинить машины умели далеко не все, в таких гаражах всегда появлялся местный умелец, который готов был помочь с ремонтом, пока другие искали решение более важных вопросов: как изготовить самогон и преодолеть мировой кризис.

В 1990-х в таких гаражных комплексах стали открываться первые сервисы ремонта автомобилей. Владельцы кафе «Хазар» как раз с этого и начали свой бизнес. Постепенно бизнес расширялся. Нанимать старались родственников и друзей семьи, поэтому бизнес сразу приобрел национальный колорит. Здесь проводили шумные и многолюдные свадьбы, отмечали дни рождения и юбилеи. Днем кафе напоминало чайхану посреди Сибири, а ближе к вечеру здесь собирались компании молодых мужчин. Собственно, где, как не в кафе, проводить вечером время свободным от обязательств молодым людям? Поначалу жителям окрестных пятиэтажек кафе казалось семейным, но все чаще здесь случались драки и дебоши, а все эти темноволосые молодые мужчины как будто боялись ходить поодиночке.

Поначалу кафе руководила владелица, а потом оно перешло в ведение молодого парня Алика Азимова. Он был то ли родственником, то ли другом семьи. Алик явно получал удовольствие от того, что в двадцать лет ему доверили заправлять целым кафе с парой официанток и уборщицей в придачу. Гостей приходило все больше, поэтому количество персонала тоже увеличивалось. Алик предпочитал нанимать исключительно юных девушек и настаивал, чтобы на работу они приходили обязательно с макияжем и на каблуках. По большому счету именно контроль внешности официанток занимал его более всего. Да и его друзьям тоже нравилось принимать участие в обсуждении и тестировании персонала. Особенно это увлекало приятеля Алика, Этигада Рзаева, который целыми днями ошивался в кафе или в автосервисе за углом.

Какая свадьба без громкой стрельбы? Буквально через месяц после открытия в кафе впервые приехал наряд милиции. Жители соседней пятиэтажки испугались, услышав во дворе своего дома выстрелы. На вызов приехал Михаил Попков с напарником. Хозяевам заведения удалось достаточно быстро найти общий язык с дежурными. Их накормили, напоили и уговорили не обращать внимания на глупости и не портить первый день семейной жизни молодым.

С тех пор Попков достаточно регулярно бывал возле этого кафе. Иногда он приезжал туда на вызов, а бывало, что подвозил за скромное вознаграждение кого-то из перебравших гостей. Никто никогда не запоминает лица таксистов и милиционеров, поэтому если Алик иногда и встречал Михаила, то никогда его не узнавал. Для него это был очередной мздоимец, который ошивается возле его кафе в надежде на легкий заработок.

Отношения Михаила с женой приобрели свой пустой законченный вид. После того случая, когда он увидел дочь на детской площадке, казалось, ничего не изменилось. Елена исправно ходила на работу, готовила еду и даже, когда муж возвращался домой, интересовалась о том, как у него дела. Впрочем, в последнее время это стало случаться реже. Дочь отдали в детский садик, из которого можно было забирать детей в восемь вечера, и теперь часто случалось так, что Михаил и Елена возвращались домой вдвоем, а потом уже Михаил ехал за ребенком. Казалось, Лене обязательно требуется зритель, чтобы сыграть уставшую, но благодарную жену. Михаилу надлежало сказать, что дела идут хорошо, но не сразу, а так, будто он действительно вспоминает и анализирует прошедший день, чтобы прийти к выводу о своем благополучии. Раньше этот ритуал ему нравился, но потом он заметил, что Елена при любой возможности старается его не исполнять, и теперь его раздражал каждый ее вопрос.

Тогда, в 1992-м, он только начинал работать в милиции и однажды вернулся домой на несколько часов позже, чем должен был. Весь в снегу, с порванной курткой и пятнами от земли на штанах. Лена спросила его, что случилось, а он рассказал, как всю ночь искал пропавшую пятилетнюю девочку. И ведь нашел!

– Без тебя бы не нашли? – саркастически поинтересовалась Лена. – Почему с тобой никто не пошел искать? Ты самый главный у нас герой?

– Нет, просто так получилось, – осекся Михаил.

Когда спустя какое-то время та девочка погибла по вине отчима, Михаилу отчего-то показалось, что жена обрадовалась этой новости. Она ведь по большому счету оказалась права. Кажется, это был последний раз, когда он рассказывал ей о чем-то. Смутно ощущалось, что Лена ждет плохих известий, а ему не хотелось доставлять ей такого удовольствия. С тех пор он много раз возвращался домой с пятнами от земли и крови на форме, но отделывался простым и всех устраивающим объяснением:

– Работа.

Та история с пропавшей девочкой случилась как раз здесь, в шестом квартале, рядом с кафе «Хазар». Михаилу отчего-то нравилось проезжать по улице Карла Маркса, сворачивать на Чайковского, пролетать мимо парка, в котором полюбили собираться хулиганы, а затем нырять в лабиринт безликих пятиэтажек, посреди которого и находилось кафе.

По вечерам он наблюдал за тем, как ярко накрашенные девицы выбегают покурить на улицу. Казалось, они стараются расхохотаться над каждым словом и только и ищут повода, чтобы повиснуть на чьей-нибудь шее и провести где-то веселую ночь. Он слышал, и не раз, как малолетний управляющий сокрушается из-за недостатка симпатичных сотрудниц для развлечения гостей. Девушек, правда, день ото дня становилось больше. Менялся и состав гостей. Свадьбы тут стали играть реже, а вот шумные компании молодых людей в спортивных костюмах собирались теперь слишком часто, чтобы это могло продолжаться долго. Пару раз случались здесь и конфликты посерьезнее жалоб соседей. Бывали драки, заявления об изнасиловании, которые потом, как это часто бывает, забирали. Даже приличные, как казалось Попкову, девушки, устраиваясь на работу в это кафе, вскоре начинали выглядеть непристойно. Так произошло, к примеру, с официанткой, которая пришла на работу спустя месяц после открытия. За восемь месяцев она совершенно преобразилась, разве что свои каштановые волосы она пока еще не перекрасила в отчего-то модный ядовито-желтый цвет.

При любом удобном случае Михаил садился в машину и ехал по знакомым улицам. Он чувствовал себя в такие моменты хищником на охоте, и это было как раз то, ради чего он теперь жил. Процесс поимки, проверки и расправы ему уже нравился не так сильно. Это было сопряжено с большим количеством рисков. Все могло пойти не по плану. А вот процесс поиска он контролировал полностью, и фантазия дарила ему куда больше, чем предоставляла жизнь.

Поздней ноябрьской ночью 1994 года он увидел неподалеку от входа в парк двух девушек. Одну из них он узнал по тяжелым каштановым волосам – это была официантка из кафе «Хазар». Попков сбавил скорость и приоткрыл окно пассажирского сиденья.

– Куда бежим? На работу или с работы? – спросил Михаил.

– Что? – не поняла восемнадцатилетняя Люба Челюскина. Она чувствовала себя ответственной за подругу, у которой было меньше жизненного опыта.

– Подвезти вас предлагаю, – громко и слишком весело ответил Михаил, будто пытаясь перекричать шум промозглого и зловещего осеннего ветра.

Девушки не стали отказываться от предложения сотрудника милиции. Белый служебный «УАЗ» был незаменим на «охоте». Люба и Наташа тут же залезли на заднее сиденье машины и охотно начали болтать с водителем. Им казалось, что это обязанность любого пассажира: либо развлекай беседой, либо плати за поездку.

Люба рассказала о том, что год назад окончила школу и сразу пошла работать, чтобы помочь матери, так как в семье совсем денег не было. Она нанялась было работать в палатку с фруктами на соседней улице, но потом соседи порекомендовали ей устроиться в кафе.

– А фрукты почему не нравилось продавать? – почти равнодушно спросил у нее Михаил.

– В палатке даже решетки нет. Вы знаете, как часто убивают продавщиц? А за каждую недостачу нужно платить из своей зарплаты. Каждый день кто-то убегает, не заплатив, – пожаловалась девушка. – В кафе – совсем другое дело. Если сочтут симпатичной, то и чаевые дают.

Девушка не рассказала о том, что в кафе важнее всего было понравиться управляющему Алику, а с ним у нее были сложные отношения. Через пару месяцев после начала работы парень стал делать ей щедрые подарки и выписывать премии, а потом попытался изнасиловать в подсобке. Любе удалось отбиться, но Алик пообещал, что однажды обязательно ее убьет. Домой она приехала в тот день в слезах и обо всем рассказала матери. Уставшая женщина с какой-то серой, в крапинку, кожей выслушала рассказ дочери с удивительным равнодушием.

– Так и чего ты плачешь-то? Подарки дарил, комплименты отсыпал, чего еще ты хотела-то, принцесса на горошине? – фыркнула она, когда дочь закончила рассказ. – С начальством надо находить общий язык, ты не имеешь права такую работу упустить…

Девушка проплакала всю ночь, но на следующий день все же заставила себя выйти на работу. Алик, на удивление, вел себя с ней нейтрально и отстраненно, что ее вполне устраивало. Мать периодически увещевала дочку быть ласковее и покладистее с начальством и в следующий раз так резко не отказывать в общении. В итоге Люба решила последовать совету матери. Алик пригласил ее отметить день рождения лучшего друга Этигада. За месяцы работы девушка уже привыкла к Алику, да и увещевания матери сработали.

– Ничего, если с подругой приду? – спросила она.

– Там много людей будет, приходи, конечно, – заметно повеселел Алик.

Они неплохо повеселились. После кафе поехали к кому-то домой и продолжили вечеринку уже там. В какой-то момент стало казаться, что они действительно в кругу друзей и ничего плохого произойти не может, а потом кто-то из гостей попытался задрать Любе юбку. К тому моменту все были уже навеселе, и происходящее на секунду превратилось в пленку, сплошь состоящую из пугающих стоп-кадров. Девушкам стало вдруг страшно, и они решили сбежать с вечеринки до того, как произойдет что-то плохое.

– Предлагаю продолжить вечер в приятной атмосфере, так сказать, – донесся до них голос водителя.

Девушки не слишком сильно протестовали, поэтому даже не заметили, как водитель, приветственно кивнув сотруднику ГАИ, выехал на окружную дорогу.

– Вот мне кажется, что продавать фрукты почетнее, чем в кафе. Как ты там сказала? Официанткой теперь это называется? – раздался голос водителя. Что-то холодное коснулось в этот момент ее щеки. Она вздрогнула. Водитель протягивал ей бутылку с темной, остро пахнущей жидкостью.

– В кафе лучше, – запротестовала Наташа, которая как раз сегодня договорилась с Аликом о том, что будет работать в кафе с подругой вместе.

Между ними завязался спор. Водитель говорил о том, что если девушка хочет выглядеть красивой ради чаевых, то ею и воспользоваться может кто угодно и как угодно. Наташа и Люба так протестовали против этого, что было видно: они хотят доказать, что ими нельзя пользоваться, вовсе не водителю, лица которого они даже не видели, а себе.

Они не заметили того, как спор перерос в конфликт, а машина съехала с дороги и остановилась. Когда дверь милицейского «УАЗа» открылась и они в тусклом свете фар увидели силуэт мужчины с топором в руках, девушки попытались бежать. Естественно, у них уже ничего не вышло. Белый «УАЗ» идеально подходил для целей Попкова: задние двери намертво блокировались, а решетка отделяла пленников от свободы.

Попков выволок из салона и швырнул на землю одну из девушек, оставив вторую в машине. Мерзлая земля вперемешку с водой из-за недавнего дождя, казалось, заползает в нее через одежду. Нависая над ней, мужчина бормотал что-то о «неправильном поведении» и о том, что должен все исправить. В следующую минуту на девушку со всей силы обрушился удар тяжелого армейского ботинка, и она на секунду потеряла сознание, а когда пришла в себя, все тело ее содрогалось от боли, а одежда с треском рвалась от резких, брезгливых движений насильника. В какой-то момент она перестала сопротивляться в надежде на то, что милиционер может ее пощадить, если будет думать, что ей нравится происходящее, но тут он взял в руки топор и тусклый свет от фар перестал для нее существовать. Минут через двадцать мужчина вернулся за второй жертвой. Все прошло ровно так, как он и планировал. Ее он насиловал на разрубленном топором трупе первой девушки.

Закончив, Михаил брезгливо отбросил в сторону использованный презерватив, убедился в том, что девушки мертвы, а затем принялся копать для них яму. Ближе к утру с ними было покончено. Домой он вернулся весь в грязи, но дочь уже спала, и Лена предпочла ни о чем не спрашивать.

Спустя день в отделение пришла какая-то бесцветная женщина с четырьмя подростками. Она хотела подать заявление об исчезновении дочери, но его наотрез отказались принимать.

– Дочка у вас совершеннолетняя, погуляет и вернется. – Дежурный милиционер преградил ей путь в коридор со служебными кабинетами. Казалось, что у женщины нет сил протестовать, поэтому она была готова согласиться с тем, что дочка просто загуляла, но в этот момент мимо проходил какой-то мужчина, который, не разбираясь, приказал дежурному проводить женщину в кабинет.

Дежурный ошибался. Девушки не вернулись домой ни на следующий день, ни через неделю. Началось расследование, и, конечно, первым делом выясняли, с кем общались девушки в последний день, когда их видели. Когда выяснилось, что Алик Азимов приставал однажды к Любе, у следователя не осталось вопросов. Домой к нему ворвалась группа захвата и арестовала ничего не понимающего парня.

Михаил Попков брал пару отгулов, поэтому, появившись на работе, узнал уже о том, что по делу о пропавших девушках арестован человек. Улик у следствия не было, но и алиби у Азимова тоже не нашлось. Он не отрицал того, что виделся в тот день с пропавшими девушками. Оставалось только выбить из него показания и найти тела.

Мать Любы приходила в отделение чуть ли не каждый день, обычно в обществе сына-подростка. Казалось, она все еще верит, что дочь можно найти живой, хотя все вокруг говорили, что это нереально.

– Да не найдут ее дочку, следить за ней нужно было лучше, – с раздражением заявил Попков своему напарнику Сергею, который обычно с насмешкой наблюдал за поведением не вполне адекватной, на его взгляд, женщины.

– Сама ж девчонку в официантки отдала, – фыркнул он, даже не бросив взгляда на Попкова.

В очередной раз женщина пришла с совсем уж странной просьбой – поставить прослушку на ее домашний телефон, так как ей позвонили и потребовали выкуп за дочь. Естественно, просьбу эту никто и не думал воспринимать всерьез. Все прослушивающие устройства были в отделении наперечет, а рассказы женщины казались всем вспышкой больной фантазии.

Алика, впрочем, начали допрашивать с утроенным энтузиазмом. В конце концов едва живой после допросов парень согласился подписать признательные показания, но для передачи дела в суд нужно было еще показать, где он спрятал тела девушек, а этого Азимов сделать не мог. Каждый день его вывозили в лес, чтобы он «вспомнил» нужное место. Михаил Попков не раз и не два выезжал вместе с еще несколькими сотрудниками искать тела. Алик бессмысленно тыкал куда-то в сторону, и милиционеры начинали копать в указанном месте. Михаил всегда спокойно и с улыбкой вспарывал мерзлую землю, хотя все остальные обычно пытались придумать причину, по которой там копать не нужно.

Естественно, бывший начальник Любы так и не смог показать место, где все произошло. Как говорят, Алика (по чьему-то приказу) привязали к автомобилю и волоком протащили по зимнему лесу, чтобы он лучше «изучил местность». Так или иначе, улик для передачи дела в суд у следствия не было, поэтому Азимова пришлось отпустить под подписку о невыезде.

– Ты живым из города все равно не уедешь, я обещаю, – доверительно сказал парню кто-то из оперативников на прощание.

Впрочем, угрозы никто в жизнь не воплотил. Через несколько часов после выхода из следственного изолятора Алик уже мчал на машине в сторону аэропорта. Первым же рейсом он улетел домой, в Азербайджан. Уже по факту нарушения режима дело передали в суд, а Азимова заочно осудили.

Тела Наташи и Любы нашли только весной, когда по полянам рассыпались подснежники и в лесу начали гулять собачники и романтики. Владелец собаки однажды и набрел на страшную находку. Два полуразложившихся трупа девушек лежали в небольшой яме.

Удивительно, но в тот самый день, когда нашли тела, шантажист, обещавший вернуть Любу домой в обмен на баснословную сумму, исчез бесследно. Никакой информации в прессе о девушках не было, но звонивший откуда-то узнал о том, что их тела нашли.

7

Бандитские войны

С тех пор как умер Соломинский, в регионе началась эпоха бандитских войн. Все были так заняты переделом зон влияния, что не заметили, как все они оказались в состоянии беспредела. Иркутск переходил из-под влияния «положенцев» от Москвы к организованным преступным группировкам с Кавказа, а потом обратно к Иванькову. И так несколько раз подряд. Ангарск при этом шел «в нагрузку» к Иркутску. Большой районный центр Иркутск вместе со всем своим бизнесом и каким-никаким туризмом сильно отличался от Братска, Ангарска и других небольших городков. По Иркутской области были разбросаны десятки заводов, опасных и очень ценных производств. При этом во всех разборках речь всегда шла об Иркутске, а в придачу к нему шли все остальные «полцарства». В какой-то момент Братск окончательно обособился от этих распрей. Там набирала силу своя армия, потихоньку подминающая под себя весь бизнес в округе, пока Иркутск делили между собой чужаки. В Ангарске никогда не любили Иркутск, подобно тому, как в Подмосковье не любят москвичей. Все чаще небольшие ОПГ Ангарска с завистью смотрели на Братск, который сумел не только отвоевать себе независимость, но и стал захватывать другие территории.

Так продолжалось до тех пор, пока на свободу не вышел Павел Киселев, назначенный «положенцем» по Иркутску, а вместе с ним и по Ангарску. Огромный, похожий на медведя, Киселев родился и вырос в Приангарье, поэтому ему быстро удалось завоевать уважение местного криминала. Ему было далеко до того уровня почитания, какое имел Владимир Соломинский, которого со слезами на глазах провожал весь город, но и времена изменились. Старые порядки постепенно уходили в прошлое. Человек, который строго придерживался старых воровских законов, казался безнадежно отставшим от жизни. Многие женились, заводили детей и организовывали бизнес, хотя раньше все это считалось недостойным вора в законе. Киселев вышел на свободу в середине 1990-х, вскоре женился и открыл свою фирму. Кое-кто поначалу плохо воспринял такое наглое отрицание старых порядков, но потом все смирились.

Павел Киселев родился в 1966-м. Мальчик имел неплохие способности к математике, но учеба никогда не была у него в приоритете. Уже в седьмом классе Павел был редким гостем в школе, а после восьмого ушел в техникум и стал потихоньку заниматься то ли бизнесом, то ли рэкетом. Огромный улыбчивый парень производил впечатление добряка, но когда он появлялся, все тут же затихали, предпочитая лишний раз не встречаться с ним глазами. Все знали, что Кисель не только внешне похож на медведя, но и характер имеет схожий. Как известно, медведи практически не поддаются дрессировке; обладая в целом мирным нравом, они, тем не менее, в любой момент могут впасть в состояние дикой боевой ярости, и остановить их никто не сможет. Таким был и Кисель. Спокойный и добродушный громила с обаятельной улыбкой. Те, кто с ним был мало знаком, не боялись его совершенно. Но стоило новым знакомым хоть раз увидеть Киселя в гневе, как они предпочитали держаться от него подальше. Так случилось однажды с его другом Кирсом.

– Да я просто не успею сказать, что ты не прав, в случае чего, – отмахивался от Павла Кирс, когда они сталкивались в одной компании.

– Лучше не говорить мне, что я не прав, – добродушно ухмылялся Киселев.

Они были когда-то лучшими друзьями, но потом Кирс, увидев Киселя в ярости, благоразумно стал избегать его. Павел несколько раз пытался возобновить дружбу, но Кирс был непреклонен. Он испугался навсегда.

Иногда кто-нибудь пытался обратить гнев Киселя себе во благо, но ярость обычно оборачивалась на самих манипуляторов. Необузданный характер помог Павлу завоевать уважение не только во дворе, но и в тюрьме. В местах не столь отдаленных он оказался из-за недостатка, прямо вытекающего из его достоинств: он совершенно не понимал, когда нужно остановиться. Поругавшись с кем-то, он уже не отступал, пока не удавалось отомстить.

В колонии за честность, прямоту и лютый нрав он снискал уважение старших. Годы заключения отточили характер Киселева. Он поднаторел в манипулировании и дипломатии. Как ни странно, стал отлично ладить с людьми, досконально изучил иерархию и свято чтил субординацию, но стоило ему впасть в ярость, и все летело к черту. Кисель ничего не забывал и ни перед чем не останавливался, чтобы отомстить обидчику. В то же время он никогда не забывал старых связей. Когда в колонии он встретил пару своих приятелей со двора, он тут же взялся за их обучение правилам тюремной жизни, а они, как известно, необходимы для выживания. В местах заключения нужно сразу определиться с «наставником» и стилем поведения, изменить который будет уже нельзя.

Когда срок заключения Киселя подошел к концу, его назначили «положенцем» по Иркутску и Ангарску. Главной его обязанностью было содержание общака. Он должен был держать и распределять деньги, «греть зону» и расширять свое влияние. Область на тот момент уже практически перешла под контроль криминальных групп с Кавказа, и помочь здесь мог лишь человек, прекрасно знающий специфику региона.

Оказавшись на свободе, Кисель первым делом пришел в гости к семье Соломинского. Он долго и внимательно расспрашивал вдову о ее проблемах, взялся пристроить сына Соломы в спортивную секцию и оставил на прощание приличную сумму. Вскоре Киселев открыл свой бизнес, наладил контакты с братской ОПГ, а с Вячеславом Гамерником из Братска они даже подружились на почве сходства характеров. Их стали часто видеть в одном из иркутских баров по вечерам. Периодически к ним присоединялся бесцветный человек, имени которого никто никогда не мог припомнить. Вроде бы он был из Ангарска, а может, и нет. Светловолосый высокий мужчина очень сильно сутулился, прятал голову в плечи, а его глубоко посаженные глаза всегда будто насмехались над собеседником. Из-за этих особенностей внешности он напоминал Голема, а не человека.

Несколько месяцев все шло нормально. Авторитетные люди с Кавказа, казалось, утратили интерес к Иркутску, а с ребятами из Братска вроде бы удалось договориться. Так продолжалось до тех пор, пока бизнес Киселева не дал сбой и ему не потребовались деньги. Где он их взял, уже не имеет значения, потому что слухи в тесном криминальном мире Приангарья имели то же значение, что и в колониях. Если где-то стали роиться слухи, то никакая правда уже не поможет. Слухи всегда побеждают, но можно заставить людей замолчать и выиграть для себя немного времени.

Стали говорить о том, что дела у Киселева шли не так уж гладко и он взял деньги из общака, чтобы поправить положение. Это был сокрушительный удар по репутации. Один за другим старые друзья стали выходить из-под начала Киселева, бизнесмены отказывались от услуг его «охранного предприятия», а жена жаловалась, что от нее отвернулись все подруги. Кто-то шепнул Киселеву, что слухи распускает Кирс, старый школьный приятель. Павел к тому моменту был уже целиком во власти боевого азарта.

– Такое нельзя прощать. Прав или не прав. Люди должны знать, что бывает за такие слова, – сказал Павлу как-то человек с неприятным лицом, имени которого никто из персонала бара так и не мог вспомнить. Единственное, что про него знали, – это то, что он работал когда-то пожарным, так как однажды долго рассказывал про устройство пожарной машины.

Киселев отправил на дело пару своих близких друзей, снабдив их в дорогу оружием, канистрами с бензином и гранатометом «Муха», чтоб уж наверняка. Сам Павел предпочел задержаться в баре, но долго не выдержал и тоже помчал на Коммунистическую, чтобы посмотреть, как вершится правосудие.

Двухэтажный особняк Кирса облили бензином, подожгли, а затем, для верности, вход разбомбили из гранатомета. Никто в доме не имел ни единого шанса на спасение. Треск огня, грохот рушащихся балок и женские крики в адском пламени запомнились жителям Коммунистической улицы надолго. Сначала пожарные вынесли из дома тело семнадцатилетней дочери бизнесмена. Затем на улице появился мешок с телом жены. Живой удалось найти только тещу Кирсанова: ее спасло то, что она жила в угловой комнате и на момент взрыва была достаточно далеко от эпицентра.

Кирс приехал к своему дому, когда уже начало светать, а Киселев, наблюдавший в машине за тем, как догорает дом бывшего друга, впал в тяжелую дрему. Павел проснулся, когда Кирс с обезумевшими глазами стал бегать по участку. Киселев в ужасе открыл дверь машины, вышел и хотел было ринуться к другу, но потом обмяк, оперся на открытую дверь и просто молча наблюдал за происходящим.

– В случае чего я даже не успею тебе ничего сказать, – звучали в голове слова Кирса, сказанные когда-то…

Когда Кисель пришел в себя, он понял, что нужно собирать накопленное и уезжать из страны. Теперь им руководил не только гнев, но и страх. А медведь в отчаянии страшен еще больше. Загнанное в угол животное уже не боится умереть, но хочет сокрушить все вокруг себя. В течение нескольких дней Кисель собирал старые долги, отбирал машины, поджигал тех, кто уже не собирался ничего возвращать. Один человек с парочкой подручных за несколько дней заставил город полыхать в огне. Перед отлетом Киселев более-менее пришел в себя и осознал, что собирается уехать навсегда. Он зашел к нескольким друзьям на прощание, заглянул к Соломинским, порасспрашивал подросшего Мишу Соломинского о том, как идут дела в спортивной секции, а потом отправился в аэропорт.

Когда самолет приземлился в Праге, Киселев понял, что ему уже ничто не угрожает. Чехия казалась ему не просто другой страной, но иным миром. В России он был уже объявлен в розыск, но Интерпол еще не был задействован. Несколько месяцев Киселеву удавалось скрываться от преследования, но потом он купил машину, попал в аварию, и полиция выяснила, что виновник происшествия – разыскиваемый преступник. Тогда, в конце 1990-х, Европа уже основательно устала от легенд о неуловимом киллере спецслужб Солонике. Власти европейских стран опасались растекающихся по всем уголкам Старого Света личностей с темным прошлым и бесконечным количеством наличных денег. Они не способны были жить по закону, поэтому при любой возможности власти старались сплавить их за пределы своей юрисдикции. Интерпол благополучно экстрадировал Киселева назад, в Иркутск. Как только самолет приземлился в родном городе у берегов Байкала, с Киселева сняли легкие, чуть ли не пластиковые чешские наручники и надели «родные» – тяжелые, проржавевшие, произведенные еще в СССР.

Следствие длилось несколько лет. Киселева с подельниками обвиняли в нескольких убийствах и поджогах, но в 2002-м суд оправдал его за недостаточностью улик. Павел Киселев буквально опьянел от успеха. Если даже суд признал его невиновность, о чем вообще может быть речь? Теперь-то дело за малым – нужно было вернуть себе свою жизнь!

За эти несколько лет Киселев потерял все. Накопленный капитал ушел на судебные издержки, посылки и свидания. Восстановить справедливость и доказать, что он не трогал общак, удалось, но из «смотрящих» Киселев выбыл. Охранную фирму пришлось закрыть. Мир безнадежно изменился. Передел сфер влияния был завершен, а Киселев не желал этого признавать. Оставаться в городе было опасно. У Павла здесь было много врагов и конкурентов, а когда он объявил о своем намерении вернуть власть над Иркутском и Ангарском, многие призадумались. Киселев понимал, что со дня на день с ним что-то может случиться, но не хотел признавать поражения. Уехать из города и начать все с чистого листа значило бы перечеркнуть все прошлое. Это казалось куда более сложной задачей, чем просто объявить новый этап войны. Чтобы вернуть себе власть, нужно было обезглавить Иркутск и заручиться поддержкой влиятельных людей. Он уже это проходил.

Несколько месяцев казалось, что все действительно возвращается на круги своя. Любящая жена каждый вечер ждала его с горячим ужином. Миша Соломинский искренне радовался, когда Павел решал навестить мальчика. Однажды он провел весь вечер с подростком, обучая его разным боевым приемам. Через неделю Миша выиграл районные соревнования по борьбе и после этого всегда чуть ли не подпрыгивал при виде Павла. В городе многие люди по старой памяти относились к Павлу с настороженностью и уважением, а вскоре Киселев, как в былые времена, стал уходить куда-то днем и вести долгие деловые переговоры. В семье снова появились деньги, но вместе с ними в квартире поселился и страх. Жена Павла впервые ощутила это, когда кто-то поджег их входную дверь и кинул в ящик письмо с угрозами. Киселев кинулся обзванивать охранные фирмы, но, услышав фамилию потенциального клиента, все отчего-то отказывали, ссылаясь на особую занятость сотрудников. Наконец удалось найти четырех охранников, которые повсюду сопровождали Павла и его жену. Охранники настояли на том, чтобы все придерживались четких правил безопасности: никогда не ездить в одной машине, не есть в незнакомых местах, не принимать подарков…

– Это всего на пару месяцев, – раз за разом повторял Павел, чем лишь усиливал панику жены.

Постепенно Киселев все больше напоминал медведя, загнанного в угол. Казалось, еще секунда – и он сокрушит все вокруг, а вместе с тем уничтожит и себя. Павел обратился к старому знакомому из Ангарска, но тот лишь посоветовал ему заручиться чьей-нибудь поддержкой. В Иркутске у Киселева больше не было власти – здесь теперь всем заправляли люди из Братска. Они не церемонились с местными бизнесменами, взимали тройную дань и жестоко поступали с теми, кто осмеливался воспротивиться их беспределу. Старый друг Вячеслав Гамерник сначала пытался объяснить Киселеву, чтобы тот больше не лез в серьезные дела, а потом попросту поджег машину бывших соратников Киселева. В порыве отчаяния Павел поехал в Москву, чтобы просить о помощи столичных «законников», но никто не решился встать на его сторону. У Москвы больше не было власти над Иркутском, и устраивать новую войну никто не собирался.

В ноябре 2002 года за Киселевым установили слежку. Десять дней два человека повсюду сопровождали Павла, его жену и охранников фирмы «Гром». Павел постепенно свыкся с мыслью о том, что нужно будет начинать все с чистого листа, и готовился к отъезду. Казалось, он уже смирился и успокоился.

В тот день жена уговорила его поехать в торговый центр за покупками. Тогда в Иркутске только начали открываться торговые комплексы, и их посещение являлось приметой благополучного среднего класса. Боулинг из развлечения для избранных людей с криминальным прошлым превратился в семейный вид досуга. Потихоньку люди начинали ходить в кино, играть в боулинг и мимоходом делать покупки. Киселевы устали быть изгоями, им необходимо было почувствовать, что жизнь вокруг идет своим чередом. Они отправились в торговый центр «Вояж» и на несколько часов забыли об угрозах, слежке и подожженных дверях. Разве что охранники, которые засели в кафе на первом этаже, напоминали о том, что в их жизни все идет не совсем гладко. Жена Павла с невероятным азартом выбирала себе сумочку и даже не заметила того, как магазины на этаже стали потихоньку закрываться.

– А ты чего не уходишь? – удивился Павел, изрядно уставший за этот день.

– Ваша жена закончит выбирать, и я поеду, – скромно пояснила продавщица.

– Поздно уже, не боишься? – нахмурился Павел.

– Уже такси вызвала, – ответила девушка.

– Отменяй свое такси, подбросим тебя, куда скажешь, – добродушно усмехнулся Павел, заметив, что жена наконец определилась с выбором.

Продавщица заперла двери магазина, и они все вместе пошли по пустому, освещенному безжизненным холодным светом коридору. Уже на выходе Павел вдруг заметил знакомую долговязую фигуру подростка.

– Миша! Ты-то что тут делаешь? – воскликнул Киселев при виде Миши Соломинского.

– Спортом занимаюсь, тут секция на четвертом этаже, – ответил мальчик.

Павел велел подростку сесть в машину, так как не дело в такое время одному бродить. Изобьют и ограбят, это как минимум. Слушавшая это продавщица озадаченно посмотрела на Павла, а затем спохватилась и стала быстро набирать телефон службы такси, чтобы отменить заказ.

Перед тем как сесть в машину, Павел кивнул охранникам, которые к тому моменту подошли к своей машине, чтобы ехать строго за машиной Киселева. Они успели проехать так пару перекрестков и свернуть с главной дороги, когда вдруг им навстречу выехала машина. Водитель лихо развернулся и перегородил путь неповоротливому внедорожнику Киселева. Из машины вывалились трое человек с «АК-74» наперевес. Киллеры тут же открыли стрельбу по пассажирам. Киселев успел закрыть собой жену, но это не помогло. В этот день были убиты Павел Киселев с женой, продавщица из магазина сумок, пятнадцатилетний Миша Соломинский и двое охранников.

Через пару дней после громкого убийства невзрачный человек с незапоминающимся лицом встретился с новым «положенцем» по Иркутску Вячеславом Гамерником.

– С Ангарском проблем не будет, если вы с нами, то и мы с вами, – сказал он.

Гамерник замер на секунду, услышав эту фразу, а потом захохотал. Раскаты его смеха заставили вздрогнуть посетителей бара, в котором они сидели. Отсмеявшись, Гамера весьма доходчиво объяснил просителю, что отныне «Пожарники», конечно, часть братских, но самая, так сказать, задняя. Но чтобы приободрить собеседника, Вячеслав добавил, что заказы на устранение ненужных людей он будет подкидывать регулярно.

Через несколько дней в окрестностях Ангарска обнаружили очередной труп никому не известной и не нужной девушки. Это событие могло бы остаться незамеченным, если бы одному журналисту не нужно было сдать хоть какую-то статью до конца недели.

8

Выжившая

За четыре года работы дежурным Михаил основательно поправил финансовое положение семьи. Попковы сделали небольшой ремонт в квартире, купили новую мебель на кухню, да и вторая машина в семье появилась, что сразу сделало их в глазах соседей богачами. К любимой «Ниве» прибавилась сначала старенькая «Хонда Интегра» модного цвета «мокрый асфальт», а после нее – новенькая черная «Хонда Сивик».

– Преступников на наш век хватит, – шутил Михаил, когда встречал кого-то из соседей.

Дочь Михаила и Елены подрастала. Из детского садика девочка перешла в школу, и теперь Михаил каждый день приводил ее в класс, чем неизменно восхищал молодых учительниц, курящих украдкой за крыльцом здания перед началом уроков. Михаил и сам курил, но эти девушки его ужасно раздражали. Они должны были подавать пример детям, а вели себя так, словно проштрафившиеся старшеклассницы. Особенно раздражала учительница, которая преподавала музыку в классе его дочери. Она носила длинную темно-зеленую юбку и белые кофточки с глубоким вырезом, а в холода и вовсе одевалась в джинсы, чем возмущала уже не только Михаила, но и директора школы. Дети смотрели на нее с нескрываемым восхищением и старались во всем ей подражать. Дочка Михаила даже сказала как-то, что тоже хочет себе темно-зеленую длинную юбку, чем ужасно насмешила маму.

– Вот будет тебя пятьдесят лет, будешь длинные юбки носить, время еще есть, – расхохоталась Елена.

Кафе «Хазар» в шестом квартале продолжало работать. Этигад Рзаев потихоньку превращался из обычного парня со взрывным характером, который любил проводить время в компании друга Алика и его официанток, в крупного бизнесмена. Теперь в его окружении было очень много собственных «официанток» и «секретарш».

Возле многих кафе с бильярдом и боулингом теперь часто можно было видеть сразу несколько стаек красивых девушек в болезненно коротких для ангарской зимы юбках. Это были шумные и веселые компании ярких мотыльков. Их вид неизменно восхищал школьников, которые собирались где-нибудь в подъезде близлежащего к бару дома или, если погода позволяла, на детской площадке по соседству. Короткие юбки, куртки из клеенки, имитирующей змеиную кожу, ядовито-желтые волосы и жирные, блестящие от избытка краски, стрелки на глазах, – все это стало ассоциироваться со словом «красотка». Многим хотелось быть похожими на них, и никому не приходило в голову, что через год все эти девушки с нездоровым блеском в глазах уже будут стоять возле мест, где наливают водку в грязный стакан с белесым осадком на дне.

– Да я ж не против, если они будут сидеть тихонько по своим борделям, пусть их там как угодно… Но ведь это ж все дети видят, понимаешь? Девицы наши одеваются как проститутки, ведут себя по-хамски, гуляют до ночи, а потом думают, что все им что-то там должны. Помнишь, в песне еще было: «Если ты пьешь с ворами, опасайся за свой кошелек»? Если ты ночью пьяная на улице, то и флаг тебе, как говорится, в руки, но и претензий ты тогда не имеешь права предъявлять. Приехала какая малолетка на квартиру к незнакомым парням, напилась, а потом пищит, что ее изнасиловали. Учить таких надо, – возмущался пассажир Михаила Попкова.

Водитель молчал и с преувеличенным вниманием следил за дорогой.

– Я согласен с вами, – сказал он вдруг после минутного молчания.

– Я одну такую малолетку проучил. Смотрю, идет такая вся разодетая вечером, краска по лицу слезает. Ей лет восемнадцать от силы, а накрашена, как тетка тридцатилетняя, смотреть тошно. Я подвезти ее предложил, так она, не спрашивая, в машину прыгнула. Ну так я ей наглядно рассказал, почему нельзя так себя вести, – мужчина на пассажирском кресле довольно захохотал. – Больше так шнырять по городу не будет, – чуть успокоившись, добавил он.

Такие разговоры с пассажирами перестали для Михаила быть редкостью. По городу зловонной струйкой распространялись слухи про маньяка, который орудует в городе. Когда по весне река Китой начинала выплевывать из себя полуразложившиеся трупы, люди списывали все на маньяка, который ездит по городу и отыскивает тех, кто ведет себя не так, как нужно. Если из реки вылавливали труп мужчины, то обычно списывали все на пьяную драку, не забывали добавить нечто глубокомысленное о вреде алкоголя.

Когда несколько лет назад Попков только начинал свою «карьеру» призрачного карателя, ему даже в голову не могло прийти, что это даст такой эффект. Никакого мессианства. Он просто слышал нечто раздражающее от девушки, и его затапливала волна ярости. Необходимо было уничтожить это возмутительное отравляющее Ангарск существо. Предположить, что у него появятся последователи, тогда было бы слишком амбициозно.

Со временем существование маньяка стало чем-то очевидным и как бы естественным для города. Все прекрасно знали о том, что если ты отправляешься куда-то ночью, то лучше бы иметь компанию. Не следует ловить попутку. Если уж и садишься в машину, то будь добра проследи, чтобы кто-то знакомый записал номер машины. А еще лучше, если попросишь подвезти кого-то из милиции, благо патрульных машин по городу в то время разъезжало достаточно много.

Лучше всего у Попкова получалось закрывать глаза на то, что предпочли бы скрыть, а это весьма ценное качество приносило достаточно денег, чтобы больше не заниматься частным извозом, да и других подработок он не искал. Негласный кодекс в холодном климате гласит: если видишь на дороге голосующего, то ты обязан остановиться. Михаил повсюду ездил на своей машине, поэтому подвозил людей практически каждый день. Если кто-то предлагал за помощь вознаграждение, он не отказывался, но если человек был не готов платить, не настаивал на плате. Ему хватало «премиальных» от владельцев кафе, в котором кто-то подрался, и от девушек, которых нужно было проучить. Проститутки и девочки с трассы его перестали привлекать. Потихоньку они переезжали в бары и на частные квартиры. Теперь они уже не искали себе клиентов на дороге, а предпочитали ждать звонка. Листочки с непристойными предложениями висели на тех же досках, что и реклама работы с особенно свободным графиком.

Другое дело – обычные женщины. Жены, дочери и матери. Если Попков видел, как подвыпившая женщина плетется в сумраке домой, он тут же чувствовал, как по кровеносной системе поднимаются волны гнева. Он едва мог сдержать ярость, когда притормаживал и предлагал девице подбросить ее до дома, но они никогда не замечали пульсирующую жилку на его виске, и голос у Попкова всегда был тихим и размеренным. Этот особый навык он приобрел, когда лечился от заикания. Если стараться говорить тихо и немного нараспев, то никто не заметит изъян в твоей речи.

Попкову нравилось чувствовать себя судьей. Когда женщина садилась в его машину, он понимал, что теперь лишь он вершит ее судьбу. Это ощущение так будоражило, что всякий раз он устраивал пассажирке экзамен. Ей предлагалось рассказать о себе. Если она позволяла себе сказать нечто оскорбительное про мужа или легкомысленно махнуть рукой в ответ на вопрос о детях, то приговор ей выносился сразу. Оставалось только решить, чем в этот раз он воспользуется: топором, ломом или другими инструментами из багажника, а может быть, воспользуется отверткой. Впрочем, отвертка однажды сильно его подвела, и он стал носить шило, куда более эффективное, как оказалось, оружие для поборника традиционной морали.

Когда в машину Михаила села учительница музыки из школы его дочери, шансов у нее практически не было. Девушка возвращалась вечером от друзей. В машину она села уже изрядно выпившей и начала флиртовать с Михаилом.

– У тебя голос такой странный. Такое ощущение, что ты от заикания лечился, – вдруг сказала она, жмурясь от слишком ярких фонарей вдоль дороги.

– Предлагаю поехать погулять. Заикаюсь я от нервов. Робею, так сказать, – очень медленно, сосредоточенно проговаривая каждое слово, произнес Михаил.

В понедельник утром она не вышла на работу, чем очень огорчила детей, которые всегда с нетерпением ждали появления загадочной учительницы в длинной юбке, как у феи. Дочь Михаила ужасно расстроилась из-за того, что уроки музыки теперь будет вести другая учительница – нездорово полная пожилая женщина с длинными черными волосками над брезгливо изогнутыми губами.

Если женщина вела себя правильно, если она не соглашалась со мной куда-то ехать, то я ее не только домой отвозил, но и до дверей провожал, следил, чтобы с ней ничего не случилось. Правильным женщинам со мной ничего не грозило.

Михаил Попков

Да не было там никакой особенной логики. Самые разные женщины. В массе своей от 18 до 28 лет, но был случай нападения и на шестнадцатилетнюю девочку, и на женщин, справивших сорокалетие. Он предлагал им поехать с ним, и если они соглашались, то пути назад уже не было. Предлагал выпить. Если дама соглашалась, то вариантов больше не было. Возникал конфликт. Он бил женщину. Та начинала убегать, а он устраивал охоту. Загнав жертву, он поднимал кофту так, чтобы была видна грудь, приспускал брюки девушки, оставляя их в районе коленей. В таком виде оставлял жертву. Акт насилия имел место не всегда.

Евгений Карчевский, следователь

Со временем дочь Михаила привыкла к тому, что люди вокруг нее бесследно исчезают. Через месяц после смерти любимой учительницы в школу перестал ходить ее одноклассник. Оказалось, что его мать пропала без вести. Женщина поехала забирать сына с продленки, села в попутку и исчезла. Лишь пару месяцев спустя ее тело выплюнула из себя речка Китой. Затем пришла новость о том, что маму девочки из выпускного класса убили. Женщина возвращалась с работы поздним вечером. Она ужасно в тот день устала, так как взяла дополнительную смену на заводе, а накануне поссорилась с дочерью. После работы она зашла в магазин за продуктами и села в электричку. Выйдя на своей станции, она уже практически теряла сознание от усталости, а сумки с продуктами казались невыносимо тяжелыми. Какой-то добрый человек предложил подвезти ее до дома, и она согласилась. Тело ее нашли в лесу, неподалеку от кладбища с березовой рощей. Наверное, этот случай привлек больше всего внимания. Это была не обреченная продавщица в киоске, которая каждый раз, выходя на работу, рисковала жизнью за свои десять долларов в день. Не ночная бабочка с окружной дороги и не загулявшая женщина средних лет. Она была виновна только в том, что слишком сильно устала. Так сильно, что казалась пьяной.

Если в первый раз известие о том, что кто-то пропал, поразило девочку, то впоследствии она стала считать, что это нормально. Иногда кто-то исчезает.

– Так происходит только с теми, кто плохо себя ведет, – сказал однажды девочке отец. Эта фраза так сильно впечаталась в ее сознание, что теперь вспыхивала в голове неоновым светом всякий раз, когда Катя узнавала о том, что с кем-то случилось что-то плохое.

Михаил чувствовал, что слишком часто выезжает на «охоту», а это неизменно влечет за собой ошибки. Но остановиться он не мог и не хотел. Всякий раз, выезжая на дороги Ангарска, он пристально и внимательно оценивал всех встреченных людей. Подвыпившую женщину он видел сразу. Она казалась ему уродливым пятном, источающим яд на все вокруг. Стоит позволить ей идти дальше, и она позовет подруг, а на них посмотрит еще кто-то, и Ангарск превратится в ужасный цирк уродов, частью которого закономерно станут его жена и дочь. Он это уже проходил. Жене достаточно было увидеть, что можно разрушить семью, и она уже пыталась это сделать.

Свету Мисявичюс он увидел, когда та, едва держась на ногах, куда-то шла вдоль дороги. Девушка была так сильно пьяна, что с трудом сознавала, где находится. Когда рядом с ней остановился белый милицейский «УАЗ», она ужасно испугалась.

– Садись давай, – приказал ей Михаил. Света хотела было убежать, но потом решила, что арест лучше, чем перспектива замерзнуть в лесу. Да и идти по большому счету ей было некуда – несколько часов назад мать выгнала ее из дома. Девушка ушла, хлопнув дверью.

Света успешно окончила школу и, к удивлению матери, без особенных проблем поступила в университет. Недавно она закрыла свою первую сессию и была полна решимости провести каникулы так весело, как это возможно. Девушка мечтала о том, что диплом позволит ей обосноваться в Иркутске, а то и переехать в Москву. Ей хотелось уехать подальше от ветхих двухэтажек с прогнившими перекрытиями и запахом прокисшего борща в коридорах. И раньше у нее случались ссоры с мамой, а с недавнего времени находиться с ней в одной комнате стало совершенно невыносимо.

В тот день у ее школьной подруги был день рождения, и Света весь день собиралась и наводила красоту. Девушка сделала сложную прическу, зафиксировала ее лаком так, что волосы хрустели и ломались, стоило до них дотронуться. Чтобы перебить ядовитый запах дешевого лака «Прелесть», Света нанесла на мочки ушей духи матери. К запаху бытовой химии прибавился тошнотворно-сладкий запах парфюма.

– Университет она хочет окончить, посмотрите на нее, – загоготала мать при виде дочери. Женщина была уже изрядно пьяна и с трудом могла скрыть раздражение. – На трассу пойдешь работать. Ты себя в зеркало видела? Кто на тебя такую клюнет?

От этих слов Свете стало физически больно. Мать почувствовала, что слова ударили прямо в цель, и продолжила рассуждать о том, как дочь закончит свою жизнь на трассе, обслуживая дальнобойщиков. Девушка нашла в себе силы ответить что-то резкое, и родительница выгнала ее из дома, напомнив напоследок, что «девице восемнадцать лет на носу, пора бы и самостоятельно жить».

С подругами в тот вечер все тоже не задалось. Девчонки вовсю подтрунивали над ее прической, желанием переехать в большой город и найти работу где-нибудь в офисе. Света и сама не верила в эти далекие мечты, и прическа ей ужасно не нравилась, а тут еще в гости завалилась толпа парней, с которыми девушки тут же стали флиртовать. Света окончательно расстроилась, когда узнала, что ее лучшая подруга Даша не придет, так как вчера отравилась.

Из-за ссоры с матерью Свету все еще трясло, поэтому она не протестовала, когда кто-то из парней ей подливал спиртного. На третьей порции алкоголя девушка заметила мужскую ладонь на своих новых, искрящихся от лайкры колготках. Ей стало так от этого противно, что она вскочила и, пошатываясь, побежала в коридор. В одну секунду перед ее глазами промелькнула унылая, убогая и скучная жизнь, которая ее ждет здесь, в Ангарске, стоит ей только принять ухаживания этого уродливого парня, рассуждавшего пару минут назад о тонкостях сборки автомобильного аккумулятора.

– Света, ты уже домой? – раздался из комнаты голос именинницы. – Проводите ее кто-нибудь!

Света судорожно собиралась в коридоре, пока девушки лениво перебрасывали друг на друга обязанность проводить подругу до дома. Они явно надеялись на то, что кто-то из парней предложит вызвать такси, но те упорно хранили молчание.

Девушка оделась и вышла. Спотыкаясь на каблуках, она добрела до остановки, но на часах уже было около десяти вечера, транспорт в это время ходил плохо. Чтобы не закоченеть, она пошла в сторону следующей остановки. В этот момент из подъезда вышли двое парней и именинница. Они помахали Свете рукой как раз в тот момент, когда перед девушкой остановился таксист. Студентке было неловко отказывать водителю, пока на нее смотрят друзья. Она вздохнула, плюхнулась на переднее сиденье и назвала адрес дома, в котором жила ее подруга Даша. Такси за пять минут доставило ее по нужному адресу. Они немного поспорили из-за стоимости поездки, но потом все же сошлись в цене. Света забежала в пятиэтажку, поднялась на третий этаж и стала колотить в дверь.

– Нет сегодня твоей Даши, к подруге пошла на день рождения, там и заночует, иди отсюда, пьянь подзаборная, – прокричала через дверь Дашина бабушка.

Света задохнулась от подступивших рыданий. Идти ей было некуда. Дома ее никто не ждал, а на то, чтобы вернуться назад, к подруге, денег уже не оставалось. Она ужасно устала и, казалось, оцепенела от холода навсегда. Некоторое время она так и сидела на лестнице в подъезде, пока кто-то из жильцов не выгнал ее на улицу. Оставалось только плестись к остановке трамвая в надежде на то, что он когда-нибудь придет.

И в этот самый момент перед девушкой остановилась белая милицейская машина. По большому счету Света была рада возможности переночевать в отделении, хотя и не понимала, за что ее туда забрали. Только минут через пять, когда водитель поинтересовался, где она живет, она поняла, что речь идет не о задержании.

– Теперь уже не знаю, – задыхаясь от подступающих слез, ответила девушка.

– Ну а мать твоя где живет? – спросил водитель.

– Не ваше дело, пусть она к черту идет и с чертом живет, – озлобленно выплюнула девушка.

В салоне воцарилось долгое, гнетущее молчание, которое прервалось уже только криком девушки. Машина проехала за черту города и остановилась на поляне рядом с кладбищем. Света начала судорожно дергать ручку двери, и та неожиданно поддалась. Девушка буквально выпала в кашу из снега и грязи. Водитель спокойно обошел машину и встал перед ней, с явным удовольствием наблюдая за тем, как она барахтается в снегу.

– Отпустите меня, – захныкала девушка.

– А тебе не говорили, что слушать маму надо? – тщательно взвешивая каждое слово, тихо спросил милиционер. – Не говорили, что ночью шляться по улицам не надо и в чужие машины прыгать тоже не нужно? Мне, думаешь, хочется вас всех учить?..

Света нашла в себе силы подняться и побежала, не разбирая дороги. Хрупкая девушка в сапогах на каблучке не имела шансов против спортивного мужчины в берцах, но ей неожиданно повезло. На пути попалась бытовка, в которой явно кто-то был. Она забежала внутрь, пытаясь отдышаться, и тут заметила мужчину в другом углу единственной комнаты.

– За мной там гонятся, – зарыдала она, в надежде на жалость незнакомого человека, но тот принял ее за пьяную в психозе и выкинул на улицу. Если за кем-то гонятся, то, значит, кто-то это заслужил, а мужчина вовсе не собирался влезать в чужие дела и нарываться на неприятности.

Свете оставалось пробежать до дороги всего двести метров, когда ее настиг Попков. Он не собирался ее насиловать. Просто хотел преподнести урок, чтобы та «научилась себя вести», но увлекся процессом «обучения». Остановился Михаил лишь в тот момент, когда почувствовал, что затылок девушки превратился в теплый липкий ком из волос, грязи и крови. Он попытался вынуть руку из этой грязной и хрустящей почему-то массы, но та отделилась от черепа и налипла на ладони, обнажив наполовину скальпированный череп девушки. Попков чертыхнулся, пнул с досадой скорчившееся на снегу тело и пошел к машине. Ему отчего-то было не по себе от случившегося. На этот вечер у него были совсем другие планы. Впервые он утратил контроль над собой и над ситуацией, и это его испугало.

Свету обнаружили быстро. Уже минут через десять лежащее на снегу тело увидел проезжавший мимо водитель иномарки. У начинающего бизнесмена был мобильный телефон, и он смог дозвониться в «Скорую».

Света очнулась от всепроникающего холода. В комнате размером со школьный спортзал были открыты все окна. Повсюду стояли железные столы, наподобие тех, что можно видеть на кухне ресторана быстрого питания. На них повсюду громоздились какие-то горы и мешки, прикрытые простынями. Девушка поняла, что не может поднять голову. Она скосила глаза в сторону, а в следующую секунду зажмурилась от ужаса. Из-под простыни выглядывала безвольно свисающая человеческая рука. От туши на соседнем столе послышалось рычание. Утробный звук лишь отчасти напоминал урчание в животе. Он был сильнее и агрессивнее. Казалось, нечто разрывает тушу изнутри.

Часа через два в прозекторскую зашел патологоанатом. Он с отвращением оглядел окружающий его хаос и пошел к шкафам, стоящим у окна. Света приложила все силы, что у нее оставались, и замычала. Мужчина вздрогнул и стал внимательно разглядывать тела, лежащие на столах. Наконец он нашел Свету.

– Да черт возьми, опять поторопились, – с раздражением пробормотал он и начал что-то делать. Девушка поняла, что сделала все, чтобы вернуться к жизни, и сознание покинуло ее.

В морге сломался холодильник, а на дворе была зима. Сотрудники оставили тела в прозекторской, предусмотрительно открыв все окна, чтобы замедлить процесс разложения. Свету сочли мертвой и отправили прямиком в морг. Принимавший тела сотрудник отправил каталку в холодную комнату, где девушка и пролежала еще какое-то время. Лишь спустя несколько часов ей стали оказывать помощь. Многочисленные переломы, изуродованное лицо, порезы по всему телу, следы от веревок и обширная травма головы. Когда у девушки спросили о том, что произошло, она стала рассказывать такую странную историю, что врачи не знали, звонить ли в милицию или сразу в психиатрическое отделение.

Когда Света немного пришла в себя, к ней действительно заглянул сотрудник милиции и даже старательно записал показания. Девушка подробно описала машину и водителя, вспомнила о том, что маньяк представился Михаилом и показал удостоверение сотрудника правоохранительных органов, а потом рассказала о том, как она забежала в сторожку, откуда ее выгнал охранник, как ее связали и стали пытать, как она пыталась убежать от мучителя и даже смогла запрыгнуть в его автомобиль, но не смогла его завести. Все это время ее сознание продолжало переживать случившееся раз за разом, модифицируя произошедшее, усложняя, добавляя деталей. Ее мозг не мог смириться с тем, что ей довелось пережить, и пытался найти выход из этого лабиринта, придумать точку, в которой еще можно было что-то изменить. Света не помнила себя до случившегося, не могла назвать свое имя, но знала, что человека, который ее разрушил, звали Михаил. У него был тихий, слишком спокойный голос, и он хотел ее чему-то научить.

Дело о нападении на Светлану открыли и даже начали расследовать. Ее исправно приглашали к следователю и дознавателю, вызывали для прохождения экспертиз и тестов, допрашивали, составляли фоторобот и выясняли подробности до тех пор, пока в жизни девушки не осталось ничего, кроме них. После случившегося она уже не могла долго на чем-то концентрироваться, не могла учиться или работать, но самым страшным было то, что она сознавала ужас своего положения. Сильнейшие головные боли, припадки, изуродованное лицо и без конца звучащие в голове презрительные слова матери: «Учиться она захотела…» Всего этого оказалось достаточно для попытки суицида, после которой родители отправили ее в психиатрическую больницу, из которой Света так и не вышла.

Дело в конце концов списали в архив, а показания девушки сочли игрой больного воображения.