Читать бесплатно онлайн книгу  Ривер

автор Николай Емельянов

Оглавление

2. 1
3. 2
4. 3
5. 4
6. 5
7. 6
8. 7
9. 8
10. 9
11. 10
12. 11
13. 12
14. 13
15. 14
16. 15
17. 16
18. 17
19. 18
20. 19
21. 20
22. 21
23. 22
24. 23
25. 24
26. 25
27. 26

Бортовой журнал «Алмаз-3»

19 августа 1991 года. 04:30 по Гринвичу.

Командир орбитальной станции «Алмаз-3» Валерий Ковалёв проснулся сразу, без перехода — так просыпаются на 137-е сутки, когда станция давно стала собственным телом и любой сбой чувствуешь раньше, чем его слышишь.

«Электрон-ВМ» всегда гудел — низко, ровно, как сердцебиение. Но сейчас в нём появилась нота выше, тоньше.

В полумраке жилого модуля тускло мигали зелёные светодиоды. Рядом, в спальном мешке у стены, мерно сопел Павел Воронов — бортинженер, человек, с которым Валерий делил восемь квадратных метров уже четыре с половиной месяца.

Валерий медленно выплыл из мешка, стараясь не задеть напарника. Завис в полуметре от пола и прислушался снова.

Так гудит старый холодильник за день до того, как умереть.

Вчерашний звонок не отпускал. Десять минут треска и помех — а потом на секунду прорвался её голос. Ленкин. Она всегда так говорила, когда не хотела, чтобы Катька слышала.

— Валера, у нас тут что-то странное, военные, танки…

А дальше — детский плач. Катька, пять лет, веснушчатый нос.

ЦУП сказал — технические неполадки на линии.

Валерий посмотрел на гудящий «Электрон».

Неполадки. Ну конечно!

— Подъём, Паш, — хрипло сказал он, отстёгивая ремень. — Наша консервная банка опять капризничает.

Павел выплыл из мешка. Для него эта станция была не консервной банкой, а храмом. Он был из последнего поколения мальчишек, которые грезили Гагариным, а не джинсами.

— Который блок? Опять ориентация? — зевая спросил Павел.

— Похоже, жизнеобеспечение. Воздух пахнет неправильно.

Они переплыли в рабочий отсек. Пока система прогревалась, зависли у главного иллюминатора. Внизу мерцали огни городов — родина, до которой не дотянешься. Красиво и далеко.

— Знаешь, чего хочется больше всего? — спросил Валерий, не отрывая взгляда от Земли.

— Пельменей, — не задумываясь, ответил Павел, потирая глаза. — Бабушкиных. Со сметаной. Настоящей, густой.

— А я бы сейчас всё отдал за запах шашлыка на даче. Помнишь этот момент? Когда угли уже подошли, и ты кладёшь мясо на решётку — этот шипящий звук, дымок. Стоишь, смотришь на огонь, а в руке запотевшая кружка холодного пива.

— Ещё дождь, — перебил Павел. — Грибной, летний. Выйти на крыльцо, подставить лицо каплям. Землёй пахнет, жизнью пахнет.

— Перестань, а то я сейчас скафандр надену и прыгну вниз за пельменями, — усмехнулся Валерий.

— Ладно, хватит душу травить.

Он подтянулся к пульту и щёлкнул тумблером приёмника. Обычно в эфире гудело — ЦУП шутил, передавали сводки, болтали о погоде. Но сегодня динамик выдавал только ровный электрический треск.

— Попробуй «Маяк», — сказал Павел. — Хоть музыку послушаем.

Валерий покрутил ручку настройки. Сквозь шипение прорвалась мелодия.

— «Лебединое озеро», — констатировал Валерий.

— Может, генсек помер? — предположил Павел без особого интереса. — Или профилактика.

— На всех частотах?

Валерий посмотрел на напарника.

— У меня плохое предчувствие. Вчера Ленка плакала.

Музыка оборвалась, сменившись сухим электрическим щелчком. Сквозь помехи прорезался голос диктора; он звучал не так, как привыкли советские люди — без левитановской стали, но с пугающей казённой отчётливостью:

«Заявление Советского руководства. В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачёвым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР и переходом в соответствии со статьёй 127.7 Конституции СССР полномочий Президента Союза ССР к вице-президенту Янаеву Геннадию Ивановичу…»

Голос на секунду дрогнул — споткнулся о фамилию Янаева.

«Вводится чрезвычайное положение в отдельных местностях СССР сроком на 6 месяцев. Для управления страной образован Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР — ГКЧП».

Валерий не стал дослушивать список фамилий. Щёлкнул тумблером, отрубая звук.

— Вот и всё, — глухо сказал он, не оборачиваясь. — Здоровье, значит. Конституция.

— Валер, а что с нами будет? — тихо спросил Павел. — «Прогресс» с припасами должен был стартовать завтра. Кто будет запускать ракету?

— Никто, — жёстко ответил командир. — Им сейчас не до космоса. Им главное — власть поделить. А мы тут как два забытых чемодана на вокзале.

Станция «Алмаз-3» была реликтом уходящей эпохи — военная, разведывательная, переделанная под гражданские, научные нужды, она представляла собой лабиринт из кабелей, приборов и блоков с трафаретными надписями «Сделано в СССР».

— Ладно, смотрим телеметрию, — Павел щёлкнул тумблерами на пульте, пальцы слегка дрожали. На экране осциллографа заплясала зелёная синусоида. — Всё в норме, Валер. Кислород — двадцать один процент, CO2 — в допуске. Давление стабильное.

— А гул? И запах? Я же не придумал.

— Может, просто усталость? — предположил Павел. — Нервы.

Валерий промолчал. Может, и нервы. Но что-то происходило там, внизу — огромная страна под ними просто замолчала, затаив дыхание перед чем-то неотвратимым.

— Ладно, — махнул рукой Валерий. — Раз приборы говорят, что мы ещё дышим, значит, так и есть. Давай завтракать. У нас сегодня по плану сектор 7-Г. Тайга. Снова будем твои камушки разглядывать.

Завтрак был рутиной, отработанной до автоматизма. Валерий зацепился носками ботинок за фиксаторы под столом — иначе любой резкий жест отправил бы его в полёт. Тюбики давно стали экзотикой, в ходу были консервы и пластик.

Он достал из электроподогревателя жестяную банку с мясным паштетом — и вскрыл её ключом, следя, чтобы крышка не улетела. Тяжёлый, жирный запах ударил в нос. На Земле он его терпеть не мог, здесь казался деликатесом. Рядом плавал в невесомости пакет с сублимированным творогом: пять минут назад Павел напитал его водой через клапан и теперь разминал пальцами, превращая сухой брикет в еду.

Хлеб — крошечные, размером со спичечный коробок, буханки «Бородинского», запаянные в двойной полиэтилен. Правило одно: открыл — сразу в рот, никаких откусываний. Крошка в невесомости страшнее пули — попадёт в дыхательные пути или замкнёт контакты за панелью, и привет.

Кофе пили через загубники из мягких пакетов, состыкованных с системой водоснабжения «Родник». Жидкость была чуть тёплой — кипятка на станции не бывает по технике безопасности — и отдавала резиной и йодом, который добавляли в воду для консервации. Но это был кофе. Почти.

— Как думаешь, что там у них стряслось? — спросил Павел, выдавливая творог прямо в рот. — ГКЧП. Звучит как название рок-группы.

— Звучит как конец, — отрезал Валерий, глядя в иллюминатор. — А мы тут, как два последних динозавра, смотрим на летящий метеорит. Нас, похоже, просто спишут.

— Не говори так, — нахмурился Павел. — У нас миссия. Важная. Картографирование полезных ископаемых. Новые методы.

— В стране, которой завтра, может, и не будет на карте, — усмехнулся Валерий. Он вытер пальцы о влажную салфетку, она тут же прилипла к ладони — надо было сразу запихивать в утилизатор. Валерий оторвал её с раздражением, смял и засунул в мусорный контейнер. — Ладно, хватит философии. Поработать надо. Может, хоть зарплату заплатят. Если будет, чем платить.

Они переместились в отсек с главным научным прибором — огромным телескопом-спектрометром «Агат-1». Павел провёл рукой по корпусу прибора. Он мог часами рассказывать про его линзы, матрицы и систему охлаждения.

— Так, сектор семь-гэ, квадрат восемьдесят восемь-четырнадцать, — пробормотал Павел, вводя координаты в пульт. — Восточная Сибирь. Глухомань. Медведи как по проспекту ходят.

— Подходим к квадрату, — Павел напряжённо смотрел на таймер обратного отсчёта, щёлкал тумблерами, проверяя настройки. — До входа в зону радиовидимости три минуты. У нас будет всего шесть минут, пока станция не уйдёт за горизонт. Не прозевай.

На главном экране стремительно ползла карта. С высоты трёхсот километров тайга выглядела тёмно-зелёным бархатным ковром, но станция неслась над ним со скоростью почти восемь километров в секунду.

— Есть захват, — скомандовал Павел. — Включаю спектрометры. Работаем.

Компьютер начал стандартный прогон. Павел навис над экраном, не отрывая взгляда от цифр, губы шевелились — считал про себя.

— Железо, медь, никель, всё как обычно, — комментировал он, следя за графиками. — Три минуты до выхода из зоны.

Внезапно на его панели раздался короткий сигнал — писк, высокий, резкий.

— Что там ещё? — лениво спросил Валерий.

— Секунду. — Павел склонился над другим монитором, где отображались данные с бортового гравитометра. — Ничего себе, — присвистнул Павел.

— Опять сбой?

— Да нет же! Валер, иди сюда, посмотри! Мы только что пролетели над чем-то невероятно тяжёлым.

Валерий подплыл ближе. На экране, где обычно тянулась почти ровная линия, торчал острый всплеск — как вершина горы над линией горизонта.

— Ошибка калибровки?

— Я трижды проверил перед сеансом! — отрезал Павел. — Это не ошибка. Там, внизу, лежит что-то невероятно плотное. С массой, которой здесь быть не должно. Понимаешь? Как будто в земную кору вбили кусок нейтронной звезды.

— Ну и что это может быть? — Валерий, как всегда, был настроен скептически.

— Например, крупнейшее в мире месторождение осмия или иридия! Ты представляешь, что это значит? Это открытие века!

— Ну отлично. Гигантский кусок металла в глухой тайге. Как раз то, что сейчас нужно стране, которая разваливается на части, — проворчал Валерий. — Давай, наводи свой «Агат», посмотрим на твоё сокровище.

Павел, проигнорировав сарказм напарника, перенастроил телескоп на точные координаты аномалии, пальцы летали по клавишам.

— Сейчас мы увидим спектральный анализ! Если это иридий, линии будут просто зашкаливать!

Он запустил сканирование. На экране компьютера побежали строки обработки данных. Наконец, компьютер издал сигнал о завершении анализа. На мониторе появился график спектрального разложения.

Он был пуст. Идеально ровная, прямая линия.

— Что за?.. — прошептал Павел. Он ударил по клавише, перезапуская анализ. Снова тот же результат. — Не может быть. Этого просто не может быть.

— Что, нет твоего иридия? — спросил Валерий.

— Дело не в этом! — Павел резко обернулся, его лицо было бледным, в невесомости капли пота повисли на коже, не скатываясь. — Здесь не просто нет иридия. Здесь нет ничего. Понимаешь? Абсолютный ноль. Эта область не отражает свет, не излучает тепло, не испускает радиоволны. Она поглощает всё. Это идеальный черноточечный объект на поверхности Земли. — Он замолчал, посмотрел на Валерия. — Такого в природе не существует.

Он переключил изображение на главный экран, выводя снимки в разных диапазонах. В видимом свете, в инфракрасном, в ультрафиолетовом — на всех была видна обычная тайга. Но стоило ему включить радиодиапазон, как в центре экрана появлялось оно — идеально круглое чёрное пятно.

— Уходим за горизонт, — констатировал Валерий, глядя на карту. — Сигнал потерян. Следующий виток через полтора часа.

Он помолчал, потёр переносицу.

— Нужно доложить в ЦУП, — сказал он уже без прежнего сарказма. — Будем вызывать по аварийному каналу. Это попадает под категорию «нештатная ситуация». Никакой самодеятельности. Всё строго по протоколу.

***

Павел плавал по отсеку, то и дело возвращаясь к мониторам и перепроверяя данные. Он бормотал себе под нос про гравитационные постоянные и теорию струн.

Валерий, наоборот, застыл у пульта связи. Молча смотрел на таймер, отсчитывающий секунды до входа в зону радиовидимости. Он думал не об открытии — он думал о том, что это веский повод потребовать экстренной связи с Москвой, узнать, что происходит, услышать голос жены.

Индикатор связи вспыхнул зелёным.

— «Заря», я «Кедр». Вызываю на внеплановый сеанс. Приём.

Эфир ответил треском, а затем прорвался усталый, раздражённый голос оператора.

— «Кедр», какого чёрта? У вас авария? Что случилось?

— «Заря», у нас не авария. У нас ситуация, требующая немедленной консультации. В секторе семь-гэ обнаружена гравитационная аномалия чрезвычайной мощности, сопряжённая с объектом с нулевым альбедо во всех диапазонах. Повторяю, нулевое отражение. Просим подключить к разговору специалистов-астрофизиков.

На земле наступила пауза, заполненная шумом и какими-то приглушёнными криками на заднем плане.

— Нулевым чем? — переспросил оператор. — «Кедр», у вас там всё в порядке с головой? Синдром отрыва? Может, вам отдохнуть?

— У нас всё в порядке с головой! — не выдержав, вклинился Павел, подплывая к микрофону. — Мы нашли дыру! Понимаете? Дыру на планете, которая обладает массой горы, но ничего не отражает! Это нарушение всех известных законов физики!

— Так, «Кедр» … хм… Валера, прекратить самодеятельность. У нас тут не до ваших дыр. Выполняйте программу полёта. Если есть технические неисправности — докладывайте. Если нет — не занимайте канал.

— Но это не неисправность! Это… — начал было Павел, но Валерий мягко отстранил его.

— «Заря», понял вас. Ещё один вопрос. Как Москва? У меня семья. Я могу получить личный канал?

Оператор взорвался.

— Какая к чёрту семья?! — закричал он. — У нас тут страна горит! Танки на улицах! Вы там летаете в своей тишине, а мы тут… Да мне плевать на вашу дыру! Выполняйте приказ! Конец связи!

Раздался резкий щелчок, и эфир заполнил лишь ровный, безразличный гул космоса.

Павел смотрел на молчащий динамик, плечи поникли, руки безвольно повисли вдоль тела. Его великое открытие, которое должно было потрясти мир, было просто отшвырнуто, как грязные носки.

Валерий отвернулся от пульта и посмотрел в иллюминатор на проплывающую внизу планету. Он больше не видел огней городов. Только огромный равнодушный шар, где бушевал хаос — хаос, перед которым он был беспомощен.

Они остались одни. В трёхстах километрах над планетой, которой было не до них. Наедине с тайной, которую никто не хотел слушать.

***

Валерий крутил педали велотренажёра — два часа в день, иначе мышцы атрофируются окончательно.

— Оно не статично, — сказал Павел, оторвавшись от монитора.

Валерий остановился.

— В смысле?

— Оно пульсирует. Гравитационно. Смотри, — Павел указал на данные с гравитометра. — Раз в минуту — микроскопический всплеск. Цикл слишком правильный для природного явления.

— И что!?

Павел повернулся к Валерию.

— Активное зондирование! «Агат» может послать мощный, узконаправленный радиоимпульс. Если мы «крикнем» на него, может, услышим эхо?

— Ха… Ты в своём уме?! — Валерий оттолкнулся от стены и завис прямо перед бортинженером, в сантиметре от него, почти лоб в лоб, глядя ему в глаза. — Это внештатный режим! Ты можешь сжечь главный передатчик! Мы останемся без связи вообще! Я запрещаю! Это приказ командира!

— Валер, да какой к чёрту приказ! — крикнул Павел, его зрачки расширились, на висках вздулись вены. — Это, может быть, важнее всего, что происходит там, внизу! Мы не можем упустить этот шанс!

— Шанс на что, Паш?! — голос Валерия дрогнул, он сглотнул. — Спалить всю электронику из-за какой-то помехи на карте? Превратиться в мёртвый спутник и кружить здесь, пока не кончится воздух?

— Моя задача — вернуть нас обоих домой живыми. Не совершать «великие открытия» ценой наших жизней. Дискуссия окончена. Отойди от пульта.

Он развернулся спиной к Павлу и поплыл к выходу из отсека, давая понять, что разговор окончен.

Павел остался у пульта, крутя в пальцах колпачок от шариковой ручки — старая привычка, когда нервничал.

Посмотрел на спину командира, затем на таймер обратного отсчёта.

00:45, 00:44…

Меньше минуты до выхода из зоны радиовидимости. Не успею сейчас — следующее окно откроется только через 90 минут.

«Он думает о доме. Валера всегда думает о доме. А дома уже нет. А здесь…»

Он посмотрел на главный экран радара, на чёрное пятно среди тайги.

«А здесь — оно. То, ради чего мы сюда летели».

Валерий потёр переносицу — так и не отвык от этого жеста, когда устал и думает.

— Паша, я сказал — отбой! — крикнул Валера через плечо. — Пошли в жилой модуль!

Павел не ответил, его пальцы легли на клавиши сами собой. Руки больше не дрожали — странное, холодное спокойствие разлилось по телу.

Нарушить приказ командира в космосе — это трибунал, но какой к чёрту трибунал, если там, внизу, оно?

00:10…

«Сжечь аккумуляторы? Ну и что? Что толку от энергии, если мы летим над кладбищем?»

Он ввёл команду активного зондирования и секунду держал палец над кнопкой «ВВОД». Колпачок от ручки упал из пальцев, поплыл в невесомости.

— Прости, Валера, — прошептал он и нажал.

Станцию тряхнуло.

Переборки заскрежетали, свет моргнул. Вентиляция затихла с протяжным стоном.

— ОТМЕНИТЬ! — крик Валерия перекрыл скрежет металла.

Командир оттолкнулся от люка и рванул обратно — летел быстро, слишком быстро, врезался плечом в стойку с глухим ударом, оттолкнулся от неё и долетел до пульта.

— Паша, вырубай! Ты сожжёшь всю шину! Мы потеряем станцию!

Он схватил Павла за плечи и дёрнул в сторону, освобождая доступ к клавиатуре.

— Очнись! — хрипел он. — Аварийный сброс! Живо!

Павел не сопротивлялся — позволил Валерию оттолкнуть себя к стене, но даже не попытался зацепиться за поручень. Висел в невесомости, раскинув руки, смотрел мимо командира — на главный экран.

Валерий занёс руку над красной кнопкой аварийного отключения, но застыл.

Посмотрел на Павла.

Таким видел он его, только раз — когда они прошли отбор в отряд.

— Посмотри, Валера, — прошептал Павел, не обращая внимания на вой сирены. — Просто посмотри.

Валерий повернул голову к экрану.

На экране, там, где раньше было чёрное пятно, теперь распускалась сложная структура из тонких линий — росла, как трещина во льду. Она пульсировала в такт низкому гулу, который теперь громко и отчётливо звучал из всех динамиков на станции.

— Я его разбудил, — произнёс Павел спокойно, буднично. — И Оно ответило.

На центральном пульте вспыхнула красная гирлянда аварийной сигнализации. Сирена протяжно взвыла и сразу осела, как будто задыхалась.

— Критический разряд батарей! — крикнул Валерий, глядя на показатели. — Напряжение падает!

Он бросился к рубильнику аварийного отключения, но ноги в невесомости скользнули по стенке.

Панели на пультах начали гаснуть одна за другой, а гул из динамиков сменился визгом — тонким, пронзительным, сверлящим перепонки.

Последним погас главный экран.

Щелчок.

Станция «Алмаз-3» в одно мгновение оглохла и ослепла.

Низкочастотный гул систем жизнеобеспечения исчез. Вентиляторы замолкли, электроника на пультах прекратила потрескивать.

А потом пришла темнота.

Аварийное освещение, которое должно было сработать через полсекунды, не включилось.

Валерий дёрнулся к иллюминатору — если гаснет свет, ищи окна.

Там должны были гореть звёзды, там должен был быть голубоватый ореол земной атмосферы.

Но иллюминатор был чёрным.

Будто станцию вышвырнуло туда, где нет ни звёзд, ни Земли, ни Солнца.

— Валера? — прошептал Павел где-то в темноте.

Он стоял совсем рядом, но голос прозвучал глухо, будто его кто-то приглушил.

— Я здесь, — ответил Валерий. Голос охрип.

Нащупал рукой стену.

— Не двигайся. Аварийный комплект, он должен быть в нише у шлюзового отсека. Фонарь.

Он оттолкнулся от пульта.

Плечо врезалось в стойку с фильтрами, Валерий сдавленно охнул, гася инерцию, и вслепую выбросил руку. Пальцы соскользнули по гладкому пластику панели, потом нащупали жгут кабелей.

Подтянул себя, перехватывая провода, как альпинист верёвку.

Дыхание с присвистом вырывалось из груди.

Шлюзовой модуль — метра три прямо. Должен быть там.

Ладонь шлёпнулась о холодную стёганую обшивку стены. Есть.

Теперь на ощупь — вверх, к поручню.

Вот. Аварийный стенд.

Пальцы наткнулись на шершавый квадрат «липучки», затем на пружинный зажим-фиксатор.

Зажим пуст.

Сердце ухнуло вниз — Валерий пошарил вокруг, может, фонарь просто выскользнул и висит на страховочном тросике.

— Он должен быть здесь. Он всегда здесь.

Что-то коснулось его затылка.

Не рука. Не предмет. Ощущение холода.

Холод прошёл сквозь кожу, сквозь кости, добрался до самого спинного мозга.

Длился всего мгновение.

Но за это мгновение Валерий почувствовал, как что-то чужое скользнуло прямо сквозь него — изучая, пробуя его на вкус.

— СВЕТ! — закричал он.

И свет включился.

Тусклый, дрожащий, красноватый. Аварийный маячок на пульте ожил — автономное питание, маленькая литиевая батарейка.

Он вспыхнул раз, другой и начал пульсировать, выхватывая из мрака фрагменты отсека.

Валерий обернулся.

За ним никого не было — он был один у шлюзового отсека.

Увидел Павла.

Тот висел посреди отсека, лицо искажено ужасом — он не смотрел на Валерия, смотрел на свою собственную руку.

Валерий проследил за его взглядом.

На тыльной стороне ладони Павла проступал узор, тонкие линии, светящиеся голубым светом, переплетались, ветвились, образуя тот самый сложный рисунок, который они видели на экране.

Узор пульсировал слабым светом в такт красному миганию аварийной лампы.

— Что это? На мне? — прошептал Павел, с отвращением глядя на руку.

Попытался стереть свечение другой рукой, но узор был не на коже.

Он был под кожей.

Что-то мягко ткнулось в тыльную сторону ладони Валерия.

Он вздрогнул и рефлекторно сжал пальцы, выхватывая предмет из пустоты.

Ощутил ребристый пластик корпуса.

Фонарь.

Он не был в зажиме — просто висел в невесомости, дрейфуя в сантиметре от его руки, как будто кто-то невидимый заботливо подтолкнул его в нужную сторону.

Дрожащими пальцами он нащупал выключатель. Щёлкнул.

Узкий яркий луч белого света прорезал красный полумрак.

Он направил его на Павла, на его руку — голубой узор вспыхнул ярче под светом фонаря, а потом начал бледнеть, втягиваясь обратно в кожу, пока не исчез совсем.

Красная лампа на пульте мигнула в последний раз и погасла.

Фонарь в руке Валерия затрещал, луч задрожал, стал тускнеть.

— Батарея садится, — просипел он.

Темнота наползала по краям луча, сжимая мир до размера кулака.

Луч фонаря становился совсем слабым, превратился в едва заметное пятнышко.

— Валера, — донёсся голос Павла из темноты.

Пугающе спокойный.

— Что? — прошептал Валерий, отчаянно тряся фонарь.

— Оно только что говорило со мной, — Павел коснулся виска. — Не голосом. Я не знаю, как это назвать. Это было… — он замолчал, сглотнул. — Валера, я не могу объяснить. Я просто знаю, что оно — есть. И что оно знает, что мы — есть.

Фонарь мигнул в последний раз и умер.

Тишина становилась вязкой.

Валерий почувствовал: если они сейчас замолчат, если позволят дыханию стать единственным звуком в этой темноте — они просто растворятся в ней, исчезнут, станут частью этого «Оно».

— Паша. Обои…

— Что?

— Ты говорил, что хотел переклеить обои в коридоре. Перед полётом. Ты купил их?

— Валера, ты, ты о чём?

— Говори со мной! Не слушай его! Слушай меня! Обои, Паша! Какого они цвета?!

— Бежевые. С мелким рисунком. Виниловые. Машка хотела моющиеся, чтобы кот не драл. Ты знаешь, как он, зараза, дерёт углы? Я уже три раза подклеивал.

— Какой клей?

— «Момент», нет, КМЦ, разводить надо тёплой водой, — голос Павла дрожал. — Мы хотели ещё плинтуса поменять. Деревянные. Я лак купил, вонючий, зараза. Помнишь, ты говорил, что на даче тоже надо полы покрыть?

— Лак — это хорошо, — пробормотал Валерий.

Слёзы потекли по его вискам — в невесомости они не падали, а собирались в лужицы у глаз.

— А я, я на даче крыльцо не докрасил. Ступенька скрипит, третья снизу. Надо бы саморез вогнать, длинный, «сотку». Всё руки не доходили. Думал, вернусь — первым делом сделаю.

— У меня есть шуруповёрт, — отозвался Павел. — Хороший. Только аккумулятор старый. Я его перед отъездом на зарядку поставил, он, наверное, всё ещё там стоит, на балконе.

— Ленка просила прокладку сменить, а я всё «потом, потом». Господи, какая же ерунда. Прокладка резиновая, чёрная, восемь копеек стоит. Даже ехать никуда не надо было, в соседнем хозяйственном продаётся.

— А кот, — всхлипнул Павел. — Кот рыжий, Васька. Он любит спать на батарее, когда отопление дают. Машка говорит, что он всё время на подоконнике сидит, в окно смотрит — ждёт меня.

* * *

Щелчок.

Тот самый, что выключил свет.

Фонарь в руке Валерия вспыхнул ослепительно ярким, ровным светом — он зажмурился.

Сразу за ним, один за другим, начали оживать приборы — загорелись зелёные и жёлтые светодиоды на панелях, загудели вентиляторы системы жизнеобеспечения, набирая обороты, включилось основное освещение, залив отсек ровным белым.

Станция ожила.

Они висели посреди отсека, оглушённые внезапным возвращением к нормальности — щурились от яркого света.

Павел посмотрел на свою руку.

Кожа была чистой. Никаких отметин.

Валерий оттолкнулся от стены и подлетел к навигационному пульту — пальцы бегали по клавишам, выводя на экран траекторию полёта.

— Время, — спросил он, глядя на цифры. — Сколько мы были в отключке?

Павел подплыл рядом, всматриваясь в монитор.

— Четыре минуты. Почти пять.

Валерий кивнул и ткнул пальцем в карту на экране — маленькая точка, обозначающая станцию, уже находилась далеко за пределами квадрата.

— Мы вышли из зоны, — сказал он. — Просто пролетели её. Пока мы там висели и сходили с ума, станция неслась вперёд.

— Значит, оно не отпустило нас? — тихо спросил Павел. — Мы просто сбежали?

Валерий уже хотел отвернуться от экрана, когда заметил, что таймер пересчитан. Следующий виток над сектором семь-гэ должен был быть через 90 минут. Компьютер показывал: 00:02:37.

1

Полтора года спустя.

Малахитовый абажур окрашивал кабинет зеленоватым светом. За столом сидел мужчина лет шестидесяти — в сером костюме, при галстуке, с роговыми очками на носу. Лицо мягкое, округлое. Такие лица забываются сразу, как только закрывается дверь.

Чиркнула спичка.

Табак вспыхнул и на долю секунды осветил его лицо.

Увидев Валиева, он приветливо кивнул и жестом пригласил сесть.

— Проходите, проходите, капитан. Не стесняйтесь. Чаю? Печенье есть — жена напекла, овсяное.

Он придвинул к Валиеву вазочку с печеньем, пахнущим ванилью.

Капитан растерялся. Он ожидал допроса, угроз. Не этой улыбки. Не печенья.

— Я… пожалуй, воздержусь, товарищ… — капитан растерялся, не зная, как обратиться к собеседнику.

— Просто товарищ, — подсказал старик с улыбкой. — Без лишних церемоний. Мы же не на параде.

Он открыл сейф и достал папку с личным делом. Раскрыл её так, словно перелистывал семейный альбом.

— Тимур Валиев. Тридцать лет. Капитан. — Он одобрительно покачал головой. — Молодец. Хороший послужной список. Вижу, человек ответственный. С задачами справляетесь?

— Так точно.

— Превосходно! То, что нужно.

Папка захлопнулась. Валиев вздрогнул.

Старик этого не заметил — или сделал вид, что не заметил. Неторопливо затянулся. В пепельнице уже лежали три окурка.

— Знаете, капитан, я с внуком в домино играю. Каждое воскресенье. Ему девять. Хитрый мальчишка — жульничает, костяшки прячет.

Он улыбнулся тепло, по-дедовски.

— Я, конечно, вижу. Но не останавливаю. Пусть думает, что обманул старика. А потом выкладываю свою комбинацию — и всё. Он плачет, злится. Жена меня ругала за это. «Ты что, — говорила, — ребёнка жалеть разучился?» А я ей отвечал: лучше пусть у меня плачет, чем потом жизнь его научит. С любовью лучше, чем без.

Дым медленно поплыл к потолку.

— Отец меня так же учил. Я плакал — он молчал. Я злился — он молчал. Только потом понял: он готовил меня. К этой работе. К выбору, который приходится делать.

Старик выдержал паузу, посмотрел на Валиева.

— Мы все, капитан, играем в свои игры. Думаем, что всё под контролем. Мой внук верит, что перехитрил деда. Вы, наверное, верили, что сами строите карьеру. — Голос стал тише. — Но над вами есть другие игроки. И надо мной. Да. Конечно. Те, кто видят доску целиком. Кто двигает фигуры. Кто знает, чем партия закончится — задолго до финала.

Голос старика стал суше.

— В этой игре приходится чем-то жертвовать. Один человек, десять, тысяча — это цифры. Статистика. А то, что останется после нас — система, порядок — это важнее. Это переживёт нас всех.

Он посмотрел Валиеву прямо в глаза. Губы улыбались. Глаза — уже нет.

— Вопрос простой: вы готовы сыграть свою партию до конца?

Валиев сжал подлокотники кресла. Ладони вспотели.

— Так точно.

— Отлично! — старик снова улыбнулся, и на мгновение вернулась та самая добродушная маска. — Тогда скажите, знаете ли вы, чем занимается наш отдел? И кто я такой?

— Никак нет.

— И это хорошо! Очень хорошо! — Он медленно провёл пальцем по краю стола. — Это значит, мы делаем свою работу как надо. Сейчас в стране… Вы и сами знаете. Перестройка, хаос, путаница. Кругом враги, заговоры, предательства. Враг у ворот и внутри страны.

— А мы — те, кто держит это всё на плаву. Кто-то же должен. Кто-то должен принимать решения, за которые потом никто спасибо не скажет. Грязные решения. Но необходимые.

Товарищ придвинул папку к капитану.

— Ознакомьтесь, будьте любезны. Но прежде… — он наклонил голову набок, — как ваша дочь поживает? Алина, кажется?

Валиев почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Всё… хорошо. Спасибо.

— Четыре года уже? — старик говорил мягко, почти ласково. — Хороший возраст. Игры, друзья, будущее впереди. — Он выдержал паузу. — Я слышал, что стало с вашей супругой. Рак. Страшная болезнь.

Валиев молчал, сжимая кулаки. Он ненавидел эту фальшивую заботу. Эту мягкость, за которой стоял расчёт.

— Я понимаю, — кивнул старик. — Трудно. Но вы справляетесь. Вижу по делу — справляетесь хорошо.

Он придвинул папку ближе.

Валиев протянул руку. Открыл.

Внутри лежали фотографии, документы, показания свидетелей. Странные явления: нарушение радиосвязи, поломка электроники, необъяснимое чувство страха и тревоги. Головные боли. Амнезия. Кошмары.

— Но… что это? — запнулся капитан. — Что я должен с этим делать?

— Ну как что? — товарищ изумлённо приподнял бровь. — Выполнить приказ. — Он назвал координаты отрывисто и чётко. — Объект в глухой местности. Ваша задача — изучить его. Убедиться, что он не попадёт в чужие руки. Вам ясно?

Валиев неуверенно кивнул.

Сжав папку, он поднялся. Стул скрипнул. Половицы тоже скрипнули.

— Капитан, — остановил его у двери старик.

Валиев обернулся.

Старик достал из кармана костяшку домино — дубль-шесть — и положил на стол.

— Возьмите. Пусть напоминает: в любой игре кто-то ходит первым. А кто-то только думает, что ходит.

Валиев посмотрел на костяшку. Не взял.

— Передайте Алине привет, — добавил старик мягко.

Валиев вышел. Дверь бесшумно закрылась.

Старик сидел не шевелясь. Потом улыбнулся — не губами, глазами.

Достал чистый лист бумаги. Поставил дату. Начал писать аккуратным почерком:

«Капитан Валиев Т. А. Мотивация: высокая. Уязвимость: дочь, Алина. Прогноз: управляем. Рекомендация: допустить к объекту».

Он отложил ручку. Взял со стола печенье. Надкусил.

Жена и правда хорошо пекла.

Повернулся к книжному шкафу. На полке, между томами Маркса и Ленина, стояли фарфоровые кошки — семь штук, разного размера. Жена собирала. Потом умерла, а кошки остались.

— Вы слышали? — негромко спросил он. — Допустить к объекту! Это очень хорошо!

Кошки молчали, глядя на него пустыми глазами.

2

Наши дни

Противная трель в предрассветной тишине вырвала меня из сна, который, впрочем, уже начал забываться.

— Да заткнись ты! — простонал я, ударив по будильнику кулаком.

Чувство вины — будильник-то не виноват. Пересилив себя, открыл глаза.

Пустая баклажка разливного у дивана — немой укор вчерашней капитуляции. Рядом — ещё две, как пустые гильзы после боя. Боя с тоской. Проигранного, естественно.

Старый диван, продавленный посередине. Пятно от пролитого кофе. Спальня, кабинет, столовая — всё в одном. Думал, что временно. Но вот уже второй год.

Оторваться от него — подвиг. Комната закружилась, потом вернулась на место. Шаг. Ещё шаг.

Холодный линолеум. Проснулся окончательно. Мир, иди к чёрту.

Кухня. Выставка одной картины. Название: «Бытовой упадок». Горы немытой посуды — главные экспонаты. Кусок хлеба с зеленоватым налётом плесени — финальный штрих. Натюрморт.

За окном — безликий город. Серое на коричневом. Со двора доносился лай собаки — которая гавкает каждое утро.

Кофе. Крепкий. Чёрный. Один глоток, второй… Горький напиток обжёг горло, напоминая о том, что даже в маленьких радостях есть место боли.

Телефон. Ни сообщений, ни звонков. Прекрасно. Никому не нужен. И сам никого не хочу видеть. Идеальный баланс вселенной.

Июнь двадцать второго: мир снова трещит по швам, где-то воюют, где-то делят деньги, где-то делают вид, что всё под контролем.

Открыл новости: война, кризис, скандалы. Закрыл. Без меня разберутся.

Порно? Там тоже сплошная депрессия и безысходность. Кризис жанра.

Доел остывшие сосиски. Допил кофе. Помыл чашку. Маленький подвиг. Не припомню, когда в последний раз чувствовал потребность в порядке, в ощущении контроля над хоть чем-то.

Тарелка за тарелкой. Вилка за вилкой. Гора посуды в раковине медленно тает. Вытер стол. Выбросил заплесневелый хлеб. Каждое движение казалось бессмысленным, но в то же время приносило странное удовлетворение.

Почти чистая кухня. Почти гордость.

Взгляд в зеркало. Бледное, небритое лицо. Мешки под глазами. Ещё не мёртвый, но и не живой. «Ну что, Толян, готов к новому дню?». Усталые глаза в отражении смотрели с немой укоризной. «Готов не готов, — пробормотал я, выходя из квартиры, — а… какая разница».

***

Я шёл по мокрому асфальту, блуждая в лабиринте собственных мыслей. Ветер настойчиво забирался под потёртую кожанку. Машины проносились мимо, обдавая меня выхлопными газами и брызгами грязи.

Подняв голову, я прищурился от не по-летнему холодного солнца. Его лучи заставили меня моргнуть несколько раз, прежде чем глаза привыкли к яркости. Самолёт скользил в вышине, оставляя за собой едва заметный белый след, который медленно таял в разреженном воздухе.

«Наверное, на Пхукет летит. Или на Бали… Счастливчики», — подумал я, засунув озябшие руки в карманы. В правом — мелочь на метро, в левом — мятый чек.

Всего несколько лет назад я сам летал на экзотические острова, потягивая виски на высоте 8000 метров.

Теперь же я едва мог позволить себе проезд в метро.

Сейчас моим домом была крошечная съёмная квартира на окраине, где я коротал вечера в одиночестве, слушая сквозь тонкие стены бесконечную ругань и пьяные песни соседей. В свои двадцать восемь я чувствовал себя стариком. Замечая своё отражение в витринах, я вздрагивал. На меня смотрел чужак — с неухоженной, давно не стриженной шевелюрой; с небритым лицом, которое казалось намного старше своих лет. В области колена красовалось пятно грязи, похожее на крест, скорее на трефу. Я попытался ленивым движением стереть его — тщетно. Ну и ладно…

Покер был моим билетом в мир свободы. Рай для интровертов.

С детства я был погружён в мир чисел и логики. Мама, учительница математики, с ранних лет усиленно развивала мой природный талант к этому предмету.

Вероятности, шансы банка, ожидаемая ценность — для меня это было как дважды два. Я просчитывал ходы наперёд, анализировал поведение соперников.

Выигрыши я воспринимал как нечто само собой разумеющееся.

«Конечно!» — думал я после удачного турнира. «Ну а как иначе-то?»

Но проигрыши… О, это была совсем другая история. Каждый неудачный хэнд я воспринимал как личное оскорбление, как злой вселенский заговор. Я не мог смириться с мыслью, что кто-то мог переиграть меня честно.

— Это невозможно! — кричал я, глядя на экран после очередного бэд-бита. — Генератор случайных чисел подкручен! Это всё мошенничество!

Тильт.

Всё рухнуло с оглушительным треском, как карточный домик. Каждая новая партия больно била под дых, каждый проигрыш вбивал очередной гвоздь в крышку моего покерного гроба.

Цифры на мониторе, кроваво-красные нули, издевательски насмехались. «Банкрот», — беззвучно шептали они, и это слово, точно невидимая рука, сжало горло, перекрывая доступ воздуха. В висках застучало. Паника. Грудь сжимается. Трудно дышать.

Десять лет. Десять грёбаных лет за виртуальным покерным столом… И вот он — конец.

Как так вышло? Я же всё просчитывал…

Друзья испарились. Девушки исчезли.

За те годы, что я провёл в мире покера, я не просто разучился чувствовать — я потерял саму способность испытывать эмоции.

При виде чьей-то улыбки мой мозг автоматически включался в поисках подвоха. Что ему надо? Какая выгода? Скептицизм стал моим вторым «я». Я напрочь перестал верить в бескорыстные поступки и случайные совпадения. Всё имело свою цену, свой скрытый мотив — нужно было лишь немного копнуть глубже.

Вера в людей? Пффф… наивно. Я видел, как ближайшие друзья отворачивались в трудную минуту. Любовь? Ещё одна иллюзия, хитро придуманная, чтобы оправдать иррациональные поступки. Счастье? Всего лишь химическая реакция в мозге, ничего больше.

Даже простейшие радости жизни полностью утратили для меня смысл.

Солнечный день и пение птиц больше не вызывали никакого отклика в душе. Какая от этого выгода? Как это может увеличить мой банкролл или улучшить позицию за покерным столом? Никак. Значит, это не имеет абсолютно никакого значения.

Я помню день, когда мой школьный друг позвонил, приглашая на пикник.

— Толян, давай, погода — шик! Шашлыки пожарим, душу отведём! — убеждал он, его голос звенел неподдельным энтузиазмом.

А я сидел, глядя в никуда, и мысленно подсчитывал потенциальные убытки. Сколько денег улетит в трубу, если пропущу вечернюю игровую сессию ради этого, как мне представлялось, совершенно бесполезного времяпрепровождения?

Самое жуткое — я даже не осознавал, насколько глубоко погрузился в эту пучину. Я думал, что просто эволюционировал: стал умнее, рациональнее, эффективнее. Что сбросил балласт ненужных иллюзий и лишних сантиментов.

Сейчас я брёл по серому, потрескавшемуся асфальту. Я снова взглянул на самолёт, уходящий в небесную синеву. Он исполнял чьи-то мечты о райских пляжах и беззаботной жизни, унося неведомых мне людей к морю. А я… я уже не мог себе этого позволить.

Пискнул телефон. Я потянулся к нему, уже заранее раздражаясь: наверняка опять рабочая рассылка или бесполезный спам. На экране высветилось имя Мишки, единственного друга, кто ещё не послал меня.

«Толян, хелп! Обошёл полгорода, суджука нигде нет. Ты ж знаешь, без него в поход — никак. Глянь на рынке после работы, а? Найдёшь — с меня пиво!»

Я усмехнулся, представив, как Мишка мечется между прилавками в поисках любимой колбасы.

— Так, стоп, — я резко выпрямился. — Какого хрена ты тут раскис, а твой друг в это время рынок на уши ставит ради похода. Хорош хандрить!

«Скоро горы, костёр, звёздное небо… И Мишка с его чёртовым суджуком!»

***

Офис, в котором я работал, олицетворял унылые будни корпоративной жизни. Светло-серые стены. Запах перегретой электроники и едва уловимый аромат кофе. Яркий свет люминесцентных ламп освещал каждый уголок, не оставляя места ни тени, ни попытке спрятаться. На стенах висели корпоративные плакаты. На одном — жирным шрифтом: «Команда — наш главный ресурс». Ниже: «Успех — это выбор» — звучало так, будто его написал человек, чей самый трудный выбор — взять капучино или латте.

Даже засохшие растения в горшках выглядели чужеродными, где всё было подчинено строгим линиям. Они тянулись к свету по инерции, но их увядающий вид свидетельствовал лишь о том, что когда-то и они тоже были живыми.

Тик-так. Тик-так.

На экране монитора — те самые синие холмы и облака.

На столе — кружка с кофе. Стопка папок с надписью «СРОЧНО» трёхнедельной давности. Степлер, который никогда не работает с первого раза. И всё.

Три года одного и того же. Три года отчётов. Три года «сделай к завтрашнему утру», хотя можно было предупредить неделю назад. Три года «мы одна команда», пока зарплата замораживается, а премии уходят непонятно кому.

Я давно перестал злиться. Просто приехал, просидел, уехал. И завтра опять. И послезавтра. 37 лет до пенсии, если доживу.

Мозг нарисовал дешёвый трейлер моего увольнения. Вот я решительно встаю со стула. Тот с грохотом падает на пол, привлекая внимание всех присутствующих.

Я с холодной, самодовольной улыбкой бросаю директору на стол заявление об уходе, которое заранее написал дома на дорогой, плотной бумаге, желая подчеркнуть важность этого момента.

— Прощайте, дамы и господа, — произношу я решительным тоном.

Вот она. Свобода.

— Ты отчёт закончил? — резкий, нетерпеливый голос директора грубо вернул меня к реальности.

Я поднял глаза и увидел его массивную фигуру, неуклюже втиснутую в костюм, явно маловатый для его комплекции. Пуговицы на его пиджаке, казалось, вот-вот отскочат, не выдержав такого напряжения.

Его маленькие глаза беспокойно бегали, стараясь избегать прямого контакта. Я заметил лёгкую красноту на его одутловатом лице и слабый запах перегара, который он пытался замаскировать огромным количеством одеколона.

Во рту пересохло, и я потянулся к кружке с давно остывшим кофе.

Директор нетерпеливо постукивал пальцами по столу — короткими, толстыми, похожими на сосиски, которые я ел вчера на завтрак. Или позавчера? Он привычно потирал запонку на рукаве. Эта его манера всегда меня раздражала.

— Так что насчёт отчёта? — повторил он, и я заметил, как нервно дёрнулся уголок его рта.

— Ещё пять минут, — покорно, словно не выучивший урок школьник, промямлил я.

«Ещё пять минут…»

***

До похода оставалась неделя. Тёплый летний вечер медленно переходил в ночь.

Мы с Мишкой решили покорить очередную «вершину» городского ландшафта.

На этот раз целью нашего «восхождения» — авантюры, затеянной скорее от скуки и желания хоть как-то разбавить однообразные будни, — стала крыша шестнадцатиэтажки на окраине, бетонный Эверест среди джунглей спального района.

— Туда! — воскликнул Миша.

Я поплёлся за ним, не столько поддавшись его энтузиазму, сколько от лени спорить.

Дверь на чердак была не заперта и приглашающе поскрипывала на ветру.

Мы прошмыгнули внутрь, перешёптываясь, как пара неумелых воришек, хотя красть тут было абсолютно нечего, разве что пару ржавых вёдер да древнюю антенну.

— Тише ты! — шикнул я на Мишу, когда тот, запнувшись о какую-то трубу в темноте, чуть не грохнулся.

Кое-как одолев последний пролёт лестницы, я вывалился на крышу. Миша уже торчал у её края, увлечённо щёлкая своим фотоаппаратом, пытаясь поймать в объектив красоту ночного города.

Ветерок приятно холодил разгорячённое лицо. Я с наслаждением вдохнул свежий воздух, который казался особенно чистым и вкусным после затхлого подъезда.

Прислонившись к вентиляционной трубе, я наблюдал, как Миша носится по крыше в поисках удачного кадра, будто белка, перепившая энергетиков.

— Ну, за что пьём? — спросил он, протягивая мне бутылку, в которой уже осталось не так много текилы.

— За то, чтобы нас в полицию не забрали, — буркнул я, делая солидный глоток.

В этом мире, где каждый сам за себя, где судьбы людей, точно атомы, сталкиваются друг с другом в хаотичном броуновском движении, судьба подарила мне друга.

Не просто приятеля или собутыльника, а настоящего друга, с которым можно и в поход пойти, и на крышу залезть, и просто молчать, глядя на ночной город.

Я — застрявший в раковине комплексов моллюск, он — жемчужина, способная сиять несмотря ни на что.

Мишка всегда был душой компании.

«Как он это делает?» — иногда думал я, наблюдая за ним.

— Толян, пойдём в поход! — сказал он мне однажды. — Тебе нужно проветриться, подышать свежим воздухом, а не просиживать штаны у компа!

Миша плюхнулся рядом со мной на край вентиляционной шахты, чуть не расплескав остатки напитка. Ночной ветер трепал его волосы.

— Слушай, Толян, — произнёс он. — У меня тут идея родилась… Ты же столько фильмов смотришь, сериалы всякие… Может, тебе сценарий накатать? А?

Я хмыкнул, недоверчиво глядя на друга.

— Сценарий? Ты совсем мозги пропил? Да я в жизни ничего не писал, кроме жалобы на соседа, который по ночам музыку врубает. Да и та на трёх строчках уместилась.

— Ну так начни! — не унимался друг, энергично жестикулируя. — У тебя же башка варит, вон как о снах рассказываешь… Помнишь, тот, про подземный город и людей с часами вместо сердец? Может, в тебе Стивен Кинг дремлет, а ты его будильником мучаешь?

— Скорее уж окочурился от ужаса, если бы мои сны увидел, — заржал я, откидываясь назад и опираясь на локти. — Представляешь его лицо? «Ну на хрен… Нет, ты видел? Видел?»

— Да брось ты, не прибедняйся, — он легонько толкнул меня кулаком в плечо, подбадривая. — Просто найди то, что тебя реально цепляет. Вот скажи, чтобы ты хотел увидеть в кино? Какую историю?

Звёзд почти не было видно из-за городского освещения, но пара самых ярких всё же пробивалась сквозь световой шум, будто упрямые светлячки, не желающие сдаваться перед натиском цивилизации.

— Даже не знаю, — протянул я, задумчиво потирая подбородок. — Конец света, нашествие инопланетян, эпидемия… Главное, чтобы там была какая-нибудь грудастая красотка, а я такой весь в белом, герой, спасаю мир. И её, конечно, тоже.

— А какую спасаешь красотку? — усмехнулся Мишка. — Блондинку, брюнетку, рыжую?

— Лучше всех сразу! — мечтательно произнёс я. — Гарем спасённых красоток. Звучит?

— Звучит как начало очень плохой комедии, — Миша закатил глаза. — Ну ладно, а что за напасть такая?

— Хммм… Вот падла! — выкрикнул я, отряхивая штанину, на которую только что приземлилась белая клякса.

— Голуби… Голуби-убийцы! Представь: орды мутировавших, свирепых голубей атакуют город, засирают всё вокруг, а я… я создаю супероружие против этих пернатых монстров!

— И что за оружие? Рогатка? — прищурившись, спросил друг.

— Нет! Что-то более… технологичное. Например, лазерная пушка, которая действует на их птичьи мозги! — воскликнул я, вдохновляясь собственной идеей. — Или специально обученные боевые кошки! Целая армия кошек-ниндзя!

— А красотка? Она дрессирует кошек-ниндзя? — спросил Миша.

— Она… она орнитолог! — возразил я. — Ведущий специалист по голубям! Знает их слабые места, их повадки, и мы вместе, объединив наши силы, сражаемся с пернатыми монстрами!

— Ну, звучит эпично. Пиши сценарий, я первым билет в кино куплю!

Уходя под утро, шатаясь от выпитого и борясь со сном, я всё-таки поскользнулся на какой-то дряни, валявшейся на крыше.

Резкая боль в затылке и тревожный голос Мишки вырвали меня из забытья, в которое я впал:

— Эй, Толян! Живой?

Я с трудом разлепил веки, пытаясь сфокусироваться.

— Вроде жив, — промямлил я, ощущая, как к горлу подкатывает тошнота.

— Фух… Ну и напугал же ты меня! — сказал Миша, помогая мне встать. — Поздравляю, первая сцена готова! Падение, темнота… Ну а дальше… дальше сам думай!

3

Палатка, спальник, котелок — всё как в списке. Спички есть, фонарик нашёл, ложку с ножом закинул последними.

«Да чтоб тебя, где же эта проклятая туалетная бумага?!» С тяжёлым вздохом я опустился на колени и заглянул под диван.

«Ага! Вот ты где, зараза!» — торжествующе воскликнул я, вытаскивая запылённый рулон. «Ещё бы не нашёл. Пришлось бы лопухами подтираться», — проворчал я, отряхивая находку.

Вроде всё, — я откинулся на спинку кресла и потянулся.

Впихнул рюкзак в салон такси — еле втиснулся сам. Аромат дешёвого освежителя. «Морской бриз». Скорее, «Болотная тина». Вперемешку с запахом пота — просто комбо!

Водитель, хмурый тип в засаленной бейсболке, даже не обернулся.

Видимо, клиенты с рюкзаками размером с холодильник для него были обычным явлением.

— Вокзал? — уточнил он.

— Да.

Наушники. Музыка. Городские пейзажи сливаются в одну сплошную ленту. Мысли — далеко. В горах.

На вечернем вокзале толпились пассажиры. Мягкий свет ламп отражался на полированном полу, создавая иллюзию уюта. Запах свежей выпечки боролся с запахом хлорки, и пока непонятно, кто побеждал.

Из громкоговорителей — неразборчивое бормотание диктора. Детский плач, звонки телефонов, людской поток подхватил меня и понёс сквозь светлые залы ожидания и тёмные, пахнущие сыростью, переходы.

«Где же этот Мишка?» — раздражённо подумал я, в очередной раз оглядываясь. Как всегда, опаздывает. Я уже представлял его оправдания: проб