Читать бесплатно онлайн книгу  Неугомонные: История английских королей и королев

автор Дэвид Джеймс Стюарт Митчелл

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Список правителей

РАННИЕ КОРОЛИ

Этельберт (ок. 590–616)

Этельфрит (ок. 592–616)

Редвальд (ок. 599 – ок. 625)

Эдвин Святой (ок. 616–633)

Энфрит Берницийский (633–634)

Освальд Нортумбрийский (ок. 634 – ок. 642)

Пенда Мерсийский (ок. 626 – ок. 655)

Освиу Нортумбрийский (ок. 655–670)

Эгфрит Нортумбрийский (670–685)

Кэдвелла Уэссекский (ок. 685 – ок. 688)

Этельбальд Мерсийский (716–757)

Келвульф Нортумбрийский (729–737)

Оффа Мерсийский (757–796)

Кенвульф Мерсийский (796–821)

САКСОНСКИЕ КОРОЛИ

Эгберт (827–839)

Этельвульф (839–858)

Этельбальд (858–860)

Этельберт (860–866)

Этельред (866–871)

Альфред Великий (871–899)

Эдуард Старший (899–924)

Этельстан (924–939)

Эдмунд (939–946)

Эдред (946–955)

Эдвиг (955–959)

Эдгар Мирный (959–975)

Эдуард Мученик (975–978)

Этельред Неразумный (978–1013, 1014–1016)

Свен Вилобородый (1013–1014)

Эдмунд Железнобокий (1016–1016)

Кнуд Великий (1016–1035)

Гарольд Заячья Лапа (1035–1040)

Хардекнуд (1040–1042)

Эдуард Исповедник (1042–1066)

Гарольд Годвинсон (1066–1066)

НОРМАНДСКИЕ КОРОЛИ

Вильгельм I (1066–1087)

Вильгельм II (1087–1100)

Генрих I (1100–1135)

Стефан (1135–1154)

ПЛАНТАГЕНЕТЫ

Генрих II (1154–1189)

Ричард I (1189–1199)

Иоанн Безземельный (1199–1216)

Генрих III (1216–1272)

Эдуард I (1272–1307)

Эдуард II (1307–1327)

Эдуард III (1327–1377)

Ричард II (1377–1399)

ДИНАСТИЯ ЛАНКАСТЕРОВ

Генрих IV (1399–1413)

Генрих V (1413–1422)

Генрих VI (1422–1461, 1470–1471)

ДИНАСТИЯ ЙОРКОВ

Эдуард IV (1461–1470, 1471–1483)

Эдуард V (1483–1483)

Ричард III (1483–1485)

КОРОЛИ И КОРОЛЕВЫ ТЮДОРЫ

Генрих VII (1485–1509)

Генрих VIII (1509–1547)

Эдуард VI (1547–1553)

Леди Джейн Грей (1553–1553)

Мария I (1553–1558)

Елизавета I (1558–1603)

Введение

В 1940-м, самом мрачном году Второй мировой войны, когда вермахт крушил все на своем пути, Уинстон Черчилль сделал французскому правительству крайне необычное предложение. Почему бы, сказал он, британскому и французскому государствам не слиться в одно целое? На время войны мы могли бы стать одной страной — пламя двух наших суверенитетов будет поддерживаться в очаге единого государства, — а затем, разгромив Гитлера, мы вновь разделимся, и каждый заживет своей жизнью.

Подобные инициативы типичны для Черчилля. Это большая и причудливая идея, а он был страстным поклонником идей. Идей у него было хоть отбавляй, а еще его тянуло к людям, у которых они тоже водились в избытке. Многие из нас, возможно, полагают, что они тоже верят в идеи, но это самообман. Вера в идеи, так же как половое влечение или умение водить автомобиль, относится к тем способностям, которыми большинство людей, как они сами считают, обладают выше среднего, — однако чисто математически это невозможно.

Признайтесь: иногда идеи выглядят раздражающими, пугающими, угрожающими, и, как правило, мы слегка вздрагиваем, когда у кого-то вдруг появляется идея. Интернет некогда был просто идеей. Как и кассы самообслуживания в супермаркетах, приватизация отвечающих за водоснабжение организаций и пирожки с начинкой. Идеи не всегда оказываются панацеей от всех болезней — они могут стать настоящей головной болью. Нам всем нравятся некоторые уже реализованные идеи — нормальная пицца, посудомоечные машины, свобода слова, — но мы не очень верим в те, которым еще только предстоит войти в нашу жизнь. Чаще всего мы думаем, что проблема — это именно то, что мы видим, и решать ее следует одним из привычных способов, так, как это всегда делалось. И обычно мы правы. Когда прорывает трубу, нам требуется сантехник, а не футуролог с горящими глазами, который скажет: «А что, если бы мы могли построить такой мир, где нам вообще не нужна была бы вода?..»

Черчилль отличался от обычных людей. Стороннику идеи о том, что вода — пережиток прошлого, он предоставил бы возможность изложить все свои доводы и выделил бы ему скромный бюджет на дальнейшие исследования. В премьерство Черчилля Великобритания была великой державой, все сильнее страдавшей от дефицита ресурсов. Россия или Америка всегда могли найти решение, просто выставив побольше солдат на поле боя или потратив еще больше денег. Великобритании же, чтобы сохранить свой геополитический статус, приходилось изыскивать разного рода хитроумные способы, и вот тут свежая перспективная идея всегда оказывалась кстати.

Поэтому во время Первой мировой войны, когда ситуация на Западном фронте зашла в кровавый тупик, Черчилль выдвинул идею напасть на Турцию. Полагаю, это был вполне разумный план. Обветшавшая Османская империя в военном отношении была гораздо слабее Германии или даже Австро-Венгрии. К сожалению, порожденная этой идеей Галлиполийская кампания 1915 года обернулась полным фиаско и оставила за собой на побережье Эгейского моря плотный слой одетых в хаки трупов: жуткая пародия на пляжные сезоны мирного времени. Причины провала крылись не столько в самом замысле, сколько в способе его реализации, и все же это хорошая иллюстрация тезиса о том, что попытки отойти от привычных шаблонов мышления иногда приводят к тому, что тысячи молодых людей вдруг оказываются в деревянных ящиках.

В 1940 году Черчилль, уже успевший пережить несколько головокружительных виражей в своей бурной карьере, рассчитывал на то, что эта его новая идея каким-то образом предотвратит капитуляцию Франции, даже если та потерпит военное поражение. Если «двое станут одним» — two become one, как пели Spice Girls (в песне, где речь, как ни странно, идет вовсе не о предполагаемом слиянии Франции и Великобритании, но всего лишь о сексе), — то врагу, чтобы победить одну из этих стран, придется разгромить их обе. По крайней мере, именно это подразумевал Черчилль.

Французы предложение отклонили. Возможно, они восприняли его как попытку британцев захватить Францию. Такого рода перспектива могла выглядеть для них не слишком вдохновляющей, особенно с учетом того, что ровно в этот момент они изо всех сил сопротивлялись попытке немцев захватить их. Однако подозреваю, что они просто не видели в этом смысла. У них не было ощущения, что их государственность зависит от преемственности политических институтов. За предыдущие полтора столетия они пережили три монархии, две империи и три республики, а с тех пор — еще две республики. Они понимали, что государство можно разгромить и оккупировать, но страна, нация, само представление о том, что такое Франция, — никуда не денется.

Англичане же воспринимают себя иначе. Вера Линн, может быть, и пела There'll always be an England («Англия будет всегда»), но она едва ли была в этом стопроцентно уверена, иначе не стоило бы об этом и говорить. Точно так же в дежурной фразе «You'll be all right!» («С тобой все будет в порядке!») явным образом ощущается присутствие некой скрытой опасности. Но что на самом деле угрожало Англии как географическому объекту, этой густонаселенной части небольшого острова? Ничего. Песня появилась в 1939 году, то есть задолго до того, как люди начали бояться ядерного апокалипсиса, а наши нынешние страхи по поводу изменения климата и повышения уровня моря возникнут лишь спустя несколько десятилетий. Линн, скорее всего, понимала, что физически Англия выстоит, несмотря на немецкие бомбежки. Да, Англии можно было причинить боль и подвергнуть унижению, многих ее жителей могла ожидать смерть, но сама-то она, конечно, никуда не денется, так же как море и небо.

Поэтому Линн или Черчилль, говоря об Англии, имели в виду не только страну и ее обитателей. Для них «Англия» была чем-то иным, чем «Франция» для французов. Французам идея Черчилля казалась полным абсурдом. Представление о том, будто структура государства, его законы могут быть более важным выражением самой сути «французскости», чем обширная территория Франции, выглядело нелепым. Немецкие солдаты могли топтать ее своими сапогами, но это не превращало ее в Германию — что бы с ней ни происходило, она оставалась Францией.

Для Линн же, как и для Черчилля, существование Англии было неразрывно связано с преемственностью ее институтов. И здесь нужно отметить, что любой британский государственный деятель, рассуждая об «Англии», часто имел в виду «Великобританию». В представлениях британского истеблишмента о государственной преемственности, древнее королевство Шотландия кануло в почти полное забвение — что, вероятно, было еще одной причиной, заставлявшей французов относиться к предложенному Черчиллем слиянию с недоверием. Соединенное Королевство, по мнению истеблишмента, — это прежде всего Англия. А Англия — это не поля, долины, озера, поэзия, музыка, кухня или фольклор, а в первую очередь столпы ее государственности: ее имперская мощь, ее церковь, ее старинные аристократические семейства, ее парламент и, самое главное, ее монархия. Чтобы всегда была Англия, все перечисленное тоже должно быть всегда.

Монархия — вот то, что заменяет Англии представление о собственной идентичности. Сама преемственность английской системы правления — королевская власть, трансформировавшаяся в несовершенную парламентскую демократию наших дней, — привела к тому, что наше понимание нации, патриотизма и даже культуры оказалось тесно переплетено с организационной структурой, деятельность которой в настоящее время, по сути, сводится к обеспечению страны номинальными руководителями.

В последние несколько лет это стало еще очевиднее. Великобритания находится не в лучшей форме. В обществе растут страх, тревога, заметным фактором становится бедность. Единственными событиями, которые позволили нам хотя бы ненадолго отвлечься от постоянных склок и препирательств, вызванных таким положением вещей, стали платиновый юбилей королевы, за которым вскоре последовали ее смерть и похороны, а затем коронация нового короля.

Именно эти события объединили нас и, пусть даже изрядно приправленные иронией и цинизмом, позволили нам отметить очередную веху нашего существования. Похоже, нам необходимы атрибуты монархической преемственности, чтобы с удовлетворением размышлять о самих себе, так же как для общения нам нужен алкоголь. Англичанам следует опасаться республиканства больше, чем другим странам, — мы рискуем потерять наше и так довольно размытое ощущение самих себя.

При этом в Шотландии, Уэльсе, Канаде, Австралии, Новой Зеландии и других странах, с которыми у Англии сейчас общий монарх, ситуация, похоже, несколько иная. Это отличие еще больше бросается в глаза в сравнении с большинством других стран, где не единожды происходили революции и смены государственного строя и чьи жители усвоили в целом полезный урок: они не лишились своей самобытности после того, как у них исчезли короли, а представительские органы получили новые имена.

Английская традиция королей и королев — дело нешуточное, на ней держатся многие важные вещи. Ее долговечность и создаваемое ею ощущение стабильности привели к тому, что Англия практически лишена других скреп. В силу того, что монархия никогда не отменялась (за исключением одного непродолжительного эксперимента в середине XVII века), нам никогда не приходилось всерьез задумываться о том, что мы можем быть не королевством, а чем-то иным.

Так за что же на самом деле мы ратуем — и без чего мы не мы? Свобода и демократия? Традиции и иерархия? Скверная еда и сарказм? Вечные пробки и обманутые ожидания? Судостроение и фабрики? Дождь и юмор? Мы никогда ни о чем не могли договориться друг с другом, и королевская семья давно перестала служить нам образцом поведения. Они лишь улыбаются и избегают называть вещи прямо. В этом и заключался величайший талант покойной королевы: служить тем экраном, на который каждый мог проецировать свои собственные идеи.

Не то чтобы я высказал недовольство всем этим. Я не уверен, что государству следует навязывать своим гражданам единообразную идентичность. Раньше я с некоторым высокомерным недоумением относился к привычке французов и американцев вывешивать свои флаги везде где только можно — как будто они жить без этого не могут. У нас в Великобритании так не было заведено. Затем Борис Джонсон, отчаянно пытаясь разжечь националистический пыл и отвлечь внимание от явных ошибок своего правительства, объявил, что отныне британский флаг должен развеваться на каждом флагштоке страны, после чего я лишился удовольствия наслаждаться нашей особостью.

Дело в том, что, когда речь идет о миллионах людей, ощущения, что мы — нация, сплотившаяся вокруг общих ценностей, можно добиться, лишь подавив чувства и взгляды очень многих. Люди не так уж часто соглашаются друг с другом, и вряд ли имеет смысл делать вид, что это не так. Истинный консенсус — большая редкость, а открытое несогласие лучше фальшивого единодушия. Всякий раз, когда политики в своих речах упоминают «британские ценности», они делают это только для того, чтобы нас обмануть. Чтобы польстить нам — мол, мы все представляем собой идеальные воплощения свободы, честности, здравого смысла, справедливости, новых возможностей или какой-то другой концепции, с которой на словах согласны практически все, за исключением Ирана и Северной Кореи.

Тем не менее мы с нарастающим беспокойством воспринимаем наше имперское прошлое. Пока Шотландия и Уэльс ищут утешения в собственной культурной самобытности, англичане, составляющие большинство граждан Великобритании, начинают терзаться вопросом о том, как им следует оценивать самих себя. Побочным эффектом этого может быть тот неистовый интерес, который многие из нас проявляют к разрыву между Гарри и Меган с одной стороны и Чарльзом, Камиллой, Уильямом и Кейт — с другой. Надеемся ли мы найти в этом споре какие-то ответы? Не поэтому ли нас так неодолимо тянет к этой мыльной опере — хотя это всего лишь семейная ссора посторонних людей?

Мы вглядываемся в королевскую семью, потому что вглядываемся в прошлое, а монархия возникла из прошлого. Английская идентичность — это история Англии. Эти два понятия кажутся синонимами в большей степени, чем в любой другой стране мира. Лидеры много говорят о будущем, о том, что нам предстоит стать современной, энергичной, ответственной сверхдержавой в области предпринимательства или экологии, науки или образования, — и мы киваем в ответ. Но кто на самом деле считает, что именно это и представляет собой Англия?

Задумавшись над своей собственной — способной озадачить кого угодно — национальной идентичностью, я обнаружил оптимальный способ объяснить свой народ, да и людей в целом, и способ этот — история. И так получилось, что эта книга, рассказывающая обо всех королях и королевах, правивших Англией (и в основном о королях, поскольку добрые старые времена, помимо многих, очень многих других недостатков, отличались крайним сексизмом), на самом деле не о прошлом. Она об истории. История — это школьный предмет, хобби, атмосфера, неуклюже нарисованные портреты королей, зерно для старой мельницы предков, которую переоборудовали в модное кафе; ощущение собственной идентичности.

История всегда идет в ногу со временем. В нашей власти размышлять о ней, манипулировать ею, использовать ее как аргумент в споре или подкреплять ею патриотизм, национализм или коллективное чувство вины — кому как нравится. Прошлое же, напротив, непознаваемо. Оно столь же сложно, как и настоящее. Это бесконечный ряд минувших «настоящих», столь же непостижимых, как и нынешнее. Вот почему историки предпочитают специализироваться на крошечных его фрагментах.

Для Англии, в частности, история — это рассказ о том, кем мы — некая общность людей — являемся и что мы об этом думаем. Это одна из попыток ответить на великий вопрос человечества: что же, черт побери, происходит? Большинство животных не задаются этим вопросом — рядом с пастбищем для овец можно отгрохать гигантский ангар «Икеи», но те просто продолжат пастись. Ну, может быть, поблеют, проявят некоторое недовольство, обменяются вопросительными взглядами — минут двадцать максимум: им просто все равно. Тогда как у человека попытки ответить на этот вопрос разными способами поглощают огромный объем времени и ресурсов. Этому посвящены все точные науки и все гуманитарные дисциплины. Микроскопы, философии, исследовательские экспедиции, религии и поэмы — все направлено именно на это.

Из всех попыток ответа история — это то, к чему я обращаюсь в первую очередь. В конце концов, если вы входите в комнату и видите, что кто-то стоит на столе, размахивая пистолетом, кто-то еще справляет малую нужду в камин, посреди на полу стоит огромная миска с бисквитным десертом, в которой утонул терьер, а телевизор последние девять минут воспроизводит дивиди с фильмом «Пропавший динозавр» [1], и вы задаете этот великий вопрос человечества, то лучшим ответом будет история. То, что было прежде, — лучшее объяснение того, что произошло потом. Это более продуктивно, чем разбираться в нюансах эволюции собак, функционирования человеческих почек или киноиндустрии 70-х годов XX века.

Итак, эта книга — не очень научная попытка объяснить Англию, сфокусировавшись на том, что лично мне представляется наиболее интересным. Чаще всего это как-то связано с человеком в головном уборе из блестящего металла. Если вы полагаете, что это какая-то ерунда, просто вспомните: в современной Великобритании изображения этого головного убора повсюду — на каменной кладке, уличных вывесках, официальных документах и веб-сайтах. И функцию он выполняет ровно ту же самую — ради которой и был когда-то впервые водружен на буйную начальственную голову: служить символом авторитета правителя и утверждать его власть.

ЧАСТЬ I

 

Те, кто был до Вилли

 

Глава 1

Король Артур

Его никогда не существовало. Это первое, о чем следует упомянуть. Понимаю, начало несколько разочаровывающее, зато вот вам сразу пример того, насколько запутанной может быть история, — далеко ходить не надо. Самый знаменитый король Англии (обычно все же Великобритании, но нередко лишь Уэльса и Корнуолла, а иногда еще и Бретани [2]) на деле оказывается вымышленным. И это еще мягко сказано. Вот Гэндальф, да, тот действительно вымышленный персонаж. А король Артур — откровенная ложь.

Найдутся такие, кто все равно примется настаивать, будто он существовал, однако образ того человека, на которого они ссылаются, настолько далек от короля Артура в привычном нам понимании, что, похоже, это лишь иной способ сказать, что его никогда не было. Это примерно как заявить: «О да, настоящий Супермен действительно существовал, только никаких сверхспособностей у него не было, и еще он носил костюм летучей мыши».

Во избежание сомнений и катастрофического падения доверия читателей к автору уже в первой главе позвольте мне сразу прояснить: я отдаю себе отчет в том, что и Бэтмена тоже не существовало.

Кем, по мнению некоторых людей, мог быть «настоящий» король Артур? Это мог быть римский военачальник, служивший в Британии, или предводитель романо-бриттов, или король валлийцев — словом, некая высокопоставленная фигура, жившая в период с III по VI век (с 200-х по 500-е годы н.э.). Подобная личность, как предполагается, могла оказаться той исторически достоверной песчинкой в устрице воображения, которая со временем превратилась в жемчужину артурианы.

Лично я не думаю, что устрицам воображения так уж нужны настоящие песчинки. Жемчужина артурианы возникла благодаря неизбывному желанию людей практически всех эпох и культур слушать рассказы о славном прошлом. Эта психологическая привычка гораздо более стойкая, чем вера в поступательное развитие и прогресс. Людям свойственно более охотно верить в приукрашенное прошлое, чем в утопическое будущее. Они и сейчас к этому склонны: отсюда такие лозунги, как «Вернем себе контроль» и «Сделаем Америку снова великой».

На протяжении большей части исторического периода, охватываемого этой книгой, любые намерения государственных лидеров что-либо изменить или улучшить подавались в качестве попыток «восстановления» некоего существовавшего, но впоследствии утраченного порядка. Для людей той эпохи это звучало наиболее убедительно. Разговоры о новшествах редко приводили к чему-то хорошему. И наиболее славной реставрацией, программой-максимум было вернуть золотой век короля Артура.

Большей частью имеющихся у нас сведений о короле Артуре мы обязаны Гальфриду Монмутскому, который в 1138 году завершил свою «Историю королей Британии» (Historia Regum Britanniae), а также сэру Томасу Мэлори, чье сочинение «Смерть Артура» (Le Morte d'Arthur), увидевшее свет в 1485 году, стало одной из первых книг, напечатанных в Англии. Именно благодаря им артурианскому мифу удалось внедриться в ткань культуры. На протяжении столетий о короле Артуре было столько разговоров, что сейчас многие, как и в случае с призраками, просто верят, что «дыма без огня не бывает». Так оно и есть — другое дело, что это никакая не историческая реальность, но глубоко укоренившаяся психологическая потребность.

В истории Артура проявляется присущая нашему биологическому виду тоска по древнему, сокровенному и магическому. Ближе к концу своей Le Morte d'Arthur Мэлори намекает на то, что название вовсе не является спойлером, как может показаться: «Однако многие люди во всех краях земли Английской полагают, что король Артур не умер, но был по воле Господа нашего Иисуса перенесен отсюда в другие места; и […] многие рассказывают, будто на его могиле написано так: Hic jacet Arthurus rex quondam rexque futurus («Здесь лежит Артур, король былого и грядущего»).

Это великолепный пассаж, который заставляет задаться навязчивым и волнующим вопросом: неужели король Артур вернется? Очень недурно, потому что, по сути, это ведь еще и провокационный вопрос из серии «Давно ли вы перестали пить коньяк по утрам?». Независимо от того, отвечаете вы «да» или «нет», вы уже соглашаетесь с тем, что Артур существовал.

Уже по самим датам выхода этих двух книг можно понять, почему Артур, который, как предполагается, жил и правил в V или VI веке, на большинстве сохранившихся портретов выглядит как типичный средневековый король. Это для нас король Артур — персонаж из преданий старины глубокой, а вот для людей Средневековья он был одет по последней моде. Они представляли его в облике современного им монарха, но при этом лишенного многих пороков — идеальным воплощением справедливости, могущества и легитимности.

Для них Артур мог быть кем угодно и чем угодно. А как же страна, которой он правил? А она называется Альбион. А что такое Альбион? Само имя это звучит столь поэтично и «по-старинному», что это уже не просто старое название Британии. Это слово может обозначать все, что душе угодно: английскую Британию, валлийскую Британию, шотландскую Британию, кельтскую Британию, древнебриттскую Британию — любую улучшенную версию той страны, которая существует сейчас.

Поэтому, хотя никакого короля Артура и не было, сам образ его — в качестве укора или образца для подражания — так или иначе присутствовал в сознании многих реально существовавших правителей.

Глава 2

Король Король

Есть еще кое-что такое, чего не было в VI веке, — это Англия. Никто не называл ее так сотни лет. Правда, сколько именно лет, точно не скажешь, никто ведь не устраивал официальной церемонии смены бренда. Тут не было как с Royal Mail (Королевская почтовая служба), которая в какой-то момент стала называться Consignia, или как с Andersen Consulting, которая превратилась в Accenture, а Consignia опять стала Royal Mail [3]. Не было такого дня, когда все вывески с надписью «Британия» вдруг сняли и заменили на что-то еще. Да и какие уж тут вывески. Читать-то почти никто не умел. Последние две фразы, впрочем, описывают большую часть истории человечества, так что, я надеюсь, вы не рассчитываете на то, что времена, о которых идет речь в этой книге, придутся вам по вкусу.

«Англия» была одним из таких слов, к которым привыкают постепенно, — вроде «менсплейнинг» или «стейкейшн» [4], и к тому времени, когда ее королем сделался Вильгельм Завоеватель (полагаю, вы о нем слышали), название уже успело войти во всеобщее употребление. Большинству людей известно, что в 1066 году Вильгельм Завоеватель (тогда еще этого прозвища не носивший) выиграл битву при Гастингсе и стал королем Англии. Если говорить о потенциальной аудитории этой книги, «большинство» можно спокойно заменить на «всех». Если среди вас, дорогие читатели, есть такие, кто этого еще не знал, я был бы очень рад познакомиться с вами, потому что это означает, что вы действительно читаете книгу в жанре, которым раньше совершенно не интересовались. Вы — если вы существуете (а я готов поспорить, что нет) — радикальный нарушитель всех и всяческих алгоритмов. Это как если бы кто-то взялся за биографию Элвиса Пресли, не подозревая, что тот был музыкальным исполнителем. С точки зрения статистики то, что вы делаете, вероятно, еще более необычно, чем то, что сделал Вильгельм Завоеватель.

Возможно, с этого нам и стоит начать: с Нормандского завоевания, когда начинается английская история в собственном смысле слова. Я имею в виду — нормальная история, с принятой по сей день нумерацией монархов. Если принц Уильям станет королем под тем именем, которым его сейчас называют (что бывает не всегда и часто приводит к путанице — вспомним Эдуарда VIII, которого до коронации называли Дэвидом, и Георга VI, бывшего принцем Альбертом), он будет Вильгельмом V, то есть пятым по счету в том ряду, где Завоеватель стоит на первом месте. Почти официально считается, что английская история начинается именно с этого момента.

За несколько месяцев до того, как первый Вильгельм вступил на берег Англии, умер король Эдуард Исповедник. После смерти у него сложилась еще более блестящая карьера, чем при жизни, потому как он стал святым. Это ведь покруче, чем просто король, правда? Честно говоря, сам я не слишком в восторге от того, что королей объявляют святыми. Это как генеральные директора крупных компаний, которые получают рыцарские звания, оказываясь в одной компании с благотворителями, которые жизнь положили на сбор средств для детских приютов, но в итоге вынуждены довольствоваться званием кавалера ордена Британской империи [5]. Тем не менее именно так все и было. Эдуард Исповедник угодил в святые, хотя его ни разу не сжигали заживо, не прибивали к чему-либо гвоздями, — и не просто святым, а таким, в честь которого позднее получит имя еще один король Эдуард. Но именно этот более поздний тезка станет Эдуардом Первым. Исповедник же, при всем к нему почтении, как и прочие английские короли до Вильгельма Нормандского, просто не считается.

Единственное, что мешает назвать Вильгельма Завоевателя первым королем Англии, — это то, что сам он так себя не называл. Не привязывал к этому свою идентичность — как выразились бы те, кто живет в начале XXI века. Вильгельм видел себя в роли законного наследника Исповедника, и не потому, что он был из тех идиотов, которым кажется, что слова выглядят правдоподобнее, если они рифмуются, — как «successor» и «Confessor». Впрочем, даже не знаю, кем уж надо быть, чтобы поверить в подобную чушь.

Эдуард Исповедник мог считать себя законным правителем из королевского дома Кердика. После того как ему удалось пару раз изгнать викингов, он еще сильнее укрепил свою власть над страной, которую потихоньку начинали называть «Engla londe». До этого династия правила королевством Уэссекс с момента его основания в 519 году самим Кердиком (видимо, был какой-то человек, которого так звали). Это произошло вскоре после прибытия в Британию так называемых «англосаксов», то есть представителей различных племен, происходивших с территории современной Северной Германии и Дании. Впервые они появились здесь около 410 года, как только Римская империя вывела свои легионы, и теперь множество беззащитных романо-британских сановников гадали о том, кто же будет обслуживать центральное отопление на их виллах. Вместе с ними осталось какое-то количество не шибко храбрых местных военачальников, ни один из которых, как уже упоминалось, не может сколько-нибудь убедительно считаться королем Артуром. Все они довольно беззаботно жили под опекой Римской империи с тех самых пор, как та захватила эти земли в 43 году н.э.

Черт, эта история рассказывается задом наперед! Впрочем, если вдуматься, это вполне логичное направление. Именно так работают археологи. Нельзя начать с топоров каменного века, прорыться через римские горшки к глиняным трубкам для курения и закончить послевоенными продуктовыми карточками и старой «нокией». Отправной точкой наших исследований прошлого является настоящее. Историческое повествование, движущееся в хронологическом порядке, немного похоже на набор дорожных указателей, который начинается с того места, куда вы направляетесь, и ведет туда, где вы находитесь прямо сейчас.

Но я не из тех, кто намерен ниспровергнуть давно устоявшуюся традицию рассказывать историю в порядке следования событий. Нет-нет, не такой уж отчаянный я бунтарь — обратите внимание на то, как аккуратно я одет. Господи, да какое там: я до сих пор пользуюсь тканевым носовым платком. Так что попробую-ка я начать с первого английского короля, а уж дальше как пойдет.

Мгла веков

Вот вам несколько имен: Вортигерн, Хенгист и Хорса, Вехха, Эсквин, Элли, Элла, Ида, Икель и, наконец, Кердик (о нем уже заходила речь). Вы будете заинтригованы, когда я сообщу вам, что никто не знает наверняка, существовали ли эти люди на самом деле. Хотя по сравнению с королем Артуром — скорее да, вероятность, во всяком случае, побольше. При желании можно сказать, что один из них был прообразом короля Артура. Серьезно, если вы так решите, в этом не будет большой ошибки.

А вот кто был их прообразом? Откуда у нас эти имена, эти странные сочетания звуков? Я сам, что ли, их выдумал? Нет. Льщу себя мыслью, что в этом случае мне удалось бы сделать их более приятными на слух. Имена эти пришли к нам из мглы веков, а люди, которым они принадлежали, были одними из первых правителей Англии.

Да, из мглы веков! Смиритесь с этим! И это не отговорка, такова реальность. Письменных свидетельств той эпохи крайне мало. Как вы думаете, с какой стати все пришли в такой восторг, когда в старой, полусгнившей лодке в Саттон-Ху археологи обнаружили тело короля и несколько безделушек? А ведь все это датируется на сотни лет позже, чем сохранившийся целиком римский развлекательный центр, который они раскопали в Бате. А все потому, что нашелся уникальный памятник, позволявший судить о том, что происходило в Британии через триста лет после ухода римлян. В остальном у нас есть лишь слухи и догадки.

История развивалась следующим образом. В первые годы владычества римлян древние бритты под предводительством Каратака и Боудикки оказывали им сопротивление, но к тому времени, как империя ушла, они успели насквозь пропитаться стокгольмским синдромом. Они обожали римлян. По сути, они превратились в «романо-бриттов», и после вывода легионов они инстинктивно пытались сохранить все в привычном для себя комфортном римском стиле.

Этот хитрый план не сработал. Когда Западная Римская империя рушилась, происходило много чего еще. По Европе, сея вокруг себя хаос, рыскали гунны, готы и вандалы. В Британии король по имени Вортигерн (заметьте, что вортигерн означает «король» на бриттском, древнем языке обитателей Британии, и, хотя я боюсь запутать читателей, возможно, действительно существовал эдакий «король Король») [6] страдал от набегов пиктов, происходивших с территории современной Шотландии, и скоттов с территории нынешней Ирландии. Знаю, это выглядит так, как если бы я намеренно пытался навести тень на плетень, но тут уж что есть, то есть, ничего не попишешь.

Могу себе представить, как Вортигерн с тревогой всматривается в море, плещущееся где-то за болотами Северного Кента, и пытается вспомнить, как правильно натягивать на себя тогу. Можно вообразить и густой туман, приносимый морским ветром. Возможно, я воспринимаю мглу веков слишком буквально. Король, безусловно, был растерян и напуган, но нет причин полагать, будто в его дни совсем не было ясной погоды.

Похоже, Вортигерн был немного тэтчеристом. Он твердо верил в сокращение государственного сектора и приватизацию активов. На протяжении нескольких уютных столетий жители Британии успешно передавали свою оборону на откуп чужестранцам, и теперь, в отсутствие этих великолепных профессионалов из легионов, король искал другую континентальную корпорацию, которая могла бы подать заявку на тендер.

На сцене появляются братья Хенгист и Хорса. Среди англосаксов, обитавших тогда в германских землях, они считались важными персонами. Вортигерн нанял их обоих и три корабля с их дружинниками в придачу, чтобы они приехали и урегулировали ситуацию с безопасностью в стране. Не знаю, как и когда была оформлена эта сделка, — мгла веков и все такое, — но братья объявились в Британии где-то во второй четверти V века, надавали по лбу какому-то количеству пиктов, а затем, недолго думая, принялись потчевать и своих нанимателей.

Следом за ними прибыло множество других англов и саксов, а также ютов (которые обычно фигурируют на заднем плане — возможно, из-за комбинации фонетического эффекта оглушения согласных на конце слова и антисемитизма). Они постепенно захватили территорию, которая сейчас (благодаря им) называется Англией, и основали несколько королевств. Хенгист стал первым королем Кента (Хорса погиб в битве с бриттами), и теперь мы можем определить значение некоторых других имен, названных выше: Вехха был первым королем восточных англов, Эсквин — восточных саксов, Элли — южных саксов, Элла — Дейры, а Ида — Берниции (Дейра и Берниция позднее станут королевством Нортумбрия). Икель воцарился в Мерсии, а Кердик стал править западными саксами. Запоминать все это необязательно — велика вероятность, что это полная чушь. Дальнейшее же, спустя еще несколько столетий мглы, наконец-то обрело статус «истории».

Кандидатов на звание первого английского короля не так уж и мало. Мы находимся во мгле, где правда и вымысел сливаются, как земля, болота и Северное море, по которому приплыли англосаксы. Хенгист и Хорса очень похожи на вымысел: два брата и три корабля, которые часто упоминаются как «три киля», выглядят скорее как фольклор. Братья напоминают Ромула и Рема — еще один этногенетический миф, приправленный мотивом предательства, а три киля постоянно фигурируют в англосаксонских легендах на манер злодеев, вламывающихся с оружием в комнату в криминальных драмах.

У тогдашних англосаксов наверняка имелись свои крупные вожаки. Королевства, основание которых приписывается таким «королям», действительно существовали. Но подробности того, кем на самом деле были все эти люди, давно забыты.

Не бойся темноты

На протяжении двух-трех столетий после распада Западной Римской империи людям было свойственно поразительное беспамятство. Они начисто забыли о том, что только что произошло, а поскольку достоверных письменных источников очень мало, то же самое постигло и их потомков. Осталось лишь мрачное ощущение, что произошел колоссальный засор (а впрочем, дренажная система перестала функционировать еще раньше), и в итоге эту эпоху стали называть «Темными веками».

В последние годы большинство ученых выступает против употребления этого термина: такова уж их натура. Хлебом их не корми — дай заявить, что их предшественники ошибались, даже если речь идет всего лишь о наименовании эпохи.

Было время, когда «Темными веками» называли весь средневековый период вплоть до XV века и начала эпохи Ренессанса. Это, во-первых, упрощение, а во-вторых, неправильное брендирование позднего Средневековья, которое, как по мне, просто сияет благодаря яркой геральдической символике. Возможно, я слишком впечатлен пестрым колоритом фильма Лоуренса Оливье «Генрих V», однако складывается впечатление, что количество блестящих труб, девушек в остроконечных шляпках и юношей в остроносых туфлях слишком велико для того, чтобы эти века можно было назвать темными. Бестолковыми — это да, но уж не темными. К тому же в ту эпоху происходило много других любопытных событий, поэтому использование термина «Темные века» скорее говорит о том, что некоторые люди малость съехали с катушек на великолепии Ренессанса — как будто нам вообще не нужно интересоваться историей до того момента, как Леонардо принялся рисовать свои каля-маля с вертолетами.

Иногда же термин «Темные века» использовался для обозначения периода, длившегося с момента ухода римлян из Британии до 1066 года, что, опять же, кажется не совсем правильным. По современным меркам девятый, десятый и одиннадцатый века никак нельзя назвать приятными, однако они все же отличались от пятого и шестого веков, для которых эпитет «темные» выглядит как нельзя более уместным.

Кроме того, в некоторых частях света V и VI века прошли вполне себе гладко, так что по отношению к ним это название выглядит совсем уж нелепостью. Другой дело, что Англия — или та территория, которая сейчас называется Англией, но тогда еще не была ею, — в их число не входит. С выводом римских гарнизонов общество утонуло в дерьме — в самом буквальном смысле, поскольку это ознаменовало 1400-летний перерыв в строительстве канализации. Настал резкий и повсеместный социально-экономический упадок. Производство товаров рухнуло, монеты больше не чеканились, а численность населения начала головокружительно падать — и вовсе не потому, что люди предпочитали заводить меньше детей ради того, чтобы сосредоточиться на своей карьере.

Виллы оказались заброшены, и по всей стране в землю закапывались клады монет и ценностей — их владельцы надеялись, что смогут их достать, когда ситуация улучшится. То была тщетная надежда. Вырыли их уже люди с металлоискателями — более чем через тысячу лет после того, как все владельцы обратились в прах. Гражданское население, которому при римской власти запрещалось носить оружие, не могло оказать сопротивления воинственным народам, прибывавшим со всех сторон.

Возможно, для едва сводивших концы с концами крестьян, привыкших жить в невообразимой (для нас) нищете, это не имело такого большого значения, но всех, кто был хоть немного позажиточнее, — тех из них, кто пока еще держался на ногах, — это очень сильно подкосило. Это был настоящий апокалипсис. И если уж это не достаточная причина использовать термин «Темные века», то страшно даже подумать, для чего его приберегают.

Особенно глупо полагать, будто это выражение звучит каким-то образом оскорбительно по отношению к той эпохе. Как будто эпоха может обидеться. Как будто люди, чей уровень жизни с отступлением легионов буквально рухнул в тартарары, примутся возражать или спорить. Мне кажется, они согласились бы с тем, что время, в которое они жили, было сплошным кошмаром. Не думаю, что молчать об этом значило бы проявить к ним больше уважения.

Какой смысл проявлять льстивое уважение ко всем без исключения эпохам? «О, они все прекрасны, все эти эпохи, — давайте же проявим такт и не будем называть одну из них темной. Разбитые и протекающие крыши, которые никто не помнил, как чинить, по-своему не менее великолепны, чем строительство Парфенона и изобретение демократии. Давайте скажем громкое "браво!" всем людям в истории за то, что они вообще существовали. Зачем анализировать и осуждать? Это ведь выглядит снисходительно — говорить людям, напрочь забывшим, как пользоваться водопроводом или обтесывать камень, и к тому же погибавшим в огромных количествах, — что они в чем-то ошибались».

Этот пример цивилизации, которая внезапно стала заметно хуже во всех смыслах этого слова, сам по себе чрезвычайно примечателен и достоин внимания. История приняла такой неожиданный и по-настоящему мрачный оборот, и факт этот необходимо подчеркнуть. Вот то, о чем было бы полезно помнить каждому обществу.

Не хочу выступать в роли Кассандры, но нам сейчас это точно не помешало бы. Серьезную угрозу для нашей современной цивилизации представляет собой неизменная поствикторианская вера в прогресс. Подобная «вигская интерпретация истории» регулярно разоблачается с тех самых пор, как этот термин был придуман историком Гербертом Баттерфилдом в 1931 году — непростом для тех, кто верит, что постепенно все становится лучше. Тем не менее большинство из нас принимает эту веру, не задумываясь. Ее эхо можно услышать, когда люди, упрекая друг друга в предвзятости, говорят: «Да ладно, на дворе двадцать первый век», как будто ход времени неизбежно сопровождается повышением этических стандартов. Уничижительный смысл слова «устаревший» показывает, насколько глубоко в нас укоренилось представление о том, что человеческая цивилизация со временем становится только лучше. Возможно, в последнее время она и улучшилась (по крайней мере, в технологическом плане), но это вовсе не аксиома. Является ли вера в улучшение идеальным способом гарантировать это самое улучшение? Сомневаюсь. Здоровый страх перед социальными катаклизмами может оказаться не таким уж плохим способом избежать их.

Особенности «Темных веков», свидетельствующие о деградации всего подряд, следует не затушевывать, а подчеркивать — это послужит полезным предостережением. К тому же из-за них изучать этот период интересно и увлекательно. Вы не выберете его в качестве своей научной специализации, если вас интересует архитектура или сантехника.

Глава 3

Король Нортумбрии Кеолвульф

Для меня лично туманная, темная, непостижимая аура Британии пятого, шестого и седьмого столетий обладает огромной притягательностью. Кромешный мрак — в котором нет-нет да и поблескивает золото. Корона, меч, клад римских монет, зарытый богатым романо-бриттом, в панике бежавшим со своей виллы…

Что это шевелится там в тумане? Дракон? Динозавр? Галера, полная легионеров, спешащих поскорее отчалить от берега? Повсюду разлито ощущение таинственности и утраты, и все это задолго до того, как кому-то пришла в голову мысль изобрести короля Артура.

Hwær cwom mearg? Hwær cwom mago?

Это англосаксонский язык, который иногда называют древнеанглийским. В нем почти нет слов, заимствованных из бриттского, что свидетельствует о том, что между англосаксами и теми, кого они вытеснили, практически не было задушевного общения. Это строки из поэмы «Скиталец» (The Wanderer), которая сохранилась в рукописи X века, но написана, по общему мнению, была гораздо раньше. Они из отрывка, который можно перевести так:

Где же тот конь и где же конник?
Где исконный златодаритель?
Где веселье застолий?
Где эти все хоромы?

В этих словах слышится сильная тоска по чему-то утраченному — на удивление сложная эмоция, донесенная до нас культурой, которая, по нынешним меркам, кажется крайне примитивной и от которой осталось так мало документов. Томление и горечь утраты слышны в этих стихах отчетливее, чем, например, слава, секс или ярость. Нам кажется, что это маленькое средневековое общество делает лишь первые свои шаги, а оно уже насквозь пропитано щемящей ностальгией — не меньше, чем последние пожелания, произносимые в клубе Британского легиона в годовщину Дня Победы.

«Каменная диковина — великанов работа. Рок разрушил», — сетует автор еще одной поэмы, под названием «Руины» (The Ruin). Он размышляет об осыпающихся в прах римских зданиях (скорее всего, в Бате):

Был изобильный город,
бани многие;
крыши крутоверхие;
крики воинские,
пенье в переполненных
пиршественных палатах; —
Но Судьба всесильная
Переменила все.

«Переполненные пиршественные палаты» немного недотягивают до великолепия римских ночных вечеринок, а упоминание о «крутоверхих крышах» способно выбить слезу. Каким бы изобильным ни был город, он не был укреплен. На протяжении большей части римского правления ему и не требовались никакие укрепления. Римляне установили прочный общественный порядок — настоящий подвиг, который Британии не удастся повторить на протяжении еще тысячи с лишним лет. Это была роскошь, которую англосаксы просто не могли себе вообразить.

Тем не менее автор поэмы очень точно выразил основную мысль. Ну и вправду ведь, попробуй пожить посреди всей этой ветшающей инфраструктуры — и не впасть в уныние.

Хорошая новость

Кое-кому, однако ж, это удавалось. Например, королю Нортумбрии Кеолвульфу и его любимому историку Беде Достопочтенному. Они жили в конце VII и начале VIII века и смотрели на окружающий мир с известным оптимизмом. К тому же они совершенно точно существовали. Все, что будет дальше, уже можно считать историческим фактом. Мгла веков потихоньку рассеивается.

Беда — один из главных рассеивателей мглы. Он был монахом в аббатстве Джарроу в Нортумбрии, а его «Церковная история народа англов» (Ecclesiastical History of the English People) — это то, чем городок Джарроу славился больше всего, и так было до самого 1936 года, когда именно в Джарроу начался знаменитый марш протеста против безработицы. Книга Беды опередила марш на целых 1205 лет и представляет собой одну из главных причин, по которым мы вообще знаем об Англии «Темных веков» хоть что-то. Автор посвятил ее Кеолвульфу, который в то время был королем Нортумбрии.

К тому же и Беда, и Кеолвульф — святые. Святость короля Кеолвульфа не кажется мне столь же предосудительной, как святость Эдуарда Исповедника, потому что в 737 году он отрекся от престола и ушел в монастырь до конца своих дней, так что можно сказать, что в плане святости у него все было в порядке. Как и у Беды, хотя прозвище Достопочтенный, похоже, прочно закрепилось за ним, даже невзирая на достигнутый им впоследствии более высокий статус. Такое иногда случается. Капитана Кирка тоже никто никогда не называл «адмиралом» [7].

Я на самом деле осилил «Церковную историю народа англов», так что вам это делать не обязательно. Будь я на вашем месте, я бы доверился мне: конечно, сочинение Беды — важный исторический памятник, но читать его скучно. Книга была изначально написана на латыни, но английский перевод значился в списке необходимой для прочтения литературы, которым меня снабдили перед поступлением в университет, поэтому я решил за него взяться.

Будучи девятнадцатилетним молодым человеком, исполненным высокомерия, я полагал, что Беда выглядит нелепо, описывая довольно варварскую и нищенскую эпоху как время, за которое человечество успело сделать большой шаг вперед. Тогда мне казалось, что он пишет так лишь потому, что то был благоприятный период для церкви — организации, которой он посвятил себя целиком и полностью. К моменту, когда он закончил свою историю, в Англии уже сто лет шло активное распространение христианства. Вот почему Беда не видел ситуацию в столь же мрачных тонах, как авторы «Скитальца» и «Руин», кем бы они ни были. Мне казалось, что он попросту ошибается.

Оглядываясь назад, я понимаю, что был к нему чересчур строг. Религия вызывала у меня одновременно скуку и досаду, при этом мои преподаватели-историки постоянно настаивали, чтобы я не упускал ее из виду. Меня учили, что в экзаменационном сочинении по истории обязательно должен быть хотя бы один абзац о церкви. Я добросовестно вставлял этот абзац, но всю важность этой темы не понимал. Агностик, я не любил задумываться о религии, поскольку не был абсолютно уверен в существовании Бога, хотя и надеялся на это. К тому же религиозные атрибуты вызывали у меня некоторую неловкость и смущение, примерно как у человека, решившего поговорить по-французски, — которому приходится в обязательном порядке имитировать французский акцент.

С тех пор мои религиозные взгляды не сильно изменились, но я стал несколько лучшее понимать, что, независимо от того, существует Бог или нет, религия — это реальная и мощная сила, а не просто пережиток прошлого. Более того, в древности практически в каждом обществе она играла гораздо более важную роль, чем мы можем себе представить.

Для Беды христианство не просто что-то такое, чему он сам посвятил жизнь или к чему он публично призывал других. Оно было для него всем. Подлинная, основополагающая истина, фундамент бытия — как сейчас наука. Это было совсем не похоже на сегодняшнюю религию, как ее воспринимают даже очень религиозные люди. Если мы не примем этого, мы не сможем приблизиться к пониманию эпохи, в которую он жил, и его точки зрения на происходившие тогда события.

Поэтому для него история Англии, не сосредоточенная целиком на распространении христианской веры, выглядела бы бессмысленной, ведь все прочее не имело никакого значения. Таково было преобладающее мнение в ту жестокую эпоху, и оно придавало ей смысл, цель и надежду. С тех пор, как я впервые прочитал Беду, я стал на тридцать лет ближе к могиле — и теперь гораздо менее стоек в своем отрицании этого мировоззрения.

Плохая новость

Незадолго до своего конца римляне обратились в христианство. Изначально они были политеистами и не стеснялись использовать христиан в качестве корма для львов, но в 313 году император Константин покончил с такого рода затеями и во всеуслышание объявил, что он сам верует в Христа. Вскоре христианство сделалось господствующей религией империи, а это означало, что христианами стали и романо-британцы — следовательно, король Артур (хотя его и не существовало) тоже был христианином. На континенте римская власть, как известно, не устояла — а вот римская религия да. Готы, франки и прочие племена мало-помалу обживались в римских городах и вскоре начали поклоняться такому милому, большому и единому римскому богу. Эти вертикально мобильные варвары неоднократно грабили сам Рим, но при этом всё сильнее стремились к римским стандартам жизни. Похоже, что они хотели стать коллективным воплощением поговорки «Если будешь в Риме…» [8].

В Британии все было иначе. Вторгнувшихся англосаксов не интересовали ни Иисус, ни бесплатный лимончелло. Бриттов оттеснили на запад. Часть из них осталась христианами, а часть вернулась к типичному для прошлых веков язычеству. Города оказались заброшены. Пришельцы осели на юго-востоке острова, принялись вести сельский образ жизни и время от времени швырялись друг в друга оставшимися от римлян кирпичами.

Англосаксы придерживались той формы язычества, которую они принесли с собой с континента. В нем имелась небольшая и симпатичная группа божеств, в честь которых были названы дни недели (очень удобно для запоминания). Был Воден, царь богов и бог мудрости (такой бородатый чувак в плаще), чьим именем названа среда (Wednesday). Затем Тунор — местная разновидность скандинавского Тора, с которым вы, возможно, знакомы по киновселенной Marvel. Это бог грома (не похоже, чтобы он был перегружен работой) и, в этимологическом плане, корень названия четверга (Thursday).

Затем идет Фригг. Не знаю, произошло ли популярное в 1970-х годах словцо frigging, обозначающее мастурбацию, от имени этой богини (все же вряд ли, поскольку в ее анкете упоминаются брак и рождение детей), но слово «пятница» (Friday) определенно с ней связано, и, думаю, мало кто станет спорить, что конец рабочей недели — прекрасное время для хорошего фриггинга. Бог войны Тиу отвечает за вторник (Tuesday). Воскресенье (Sunday) и понедельник (Monday) — это солнце и луна, а суббота (Saturday), как ни странно, названа в честь римского бога Сатурна, что выглядит несколько непоследовательно — примерно как приходская церковь Святого Мухаммада [9].

Возвращаясь к смертным: как бы на самом деле ни звали этих ранних предводителей англосаксов, маловероятно, что кто-либо из них был королем в нынешнем понимании этого слова. В реальности, скорее всего, дело обстояло так: новые поселенцы присваивали себе земли, а затем (неизменно неприятное свойство человеческой натуры) некоторые из них принимались притеснять соседей, требуя «дани» и предлагая свою «защиту». Со временем — по тому же сценарию, по которому наркокартели разделили Лос-Анджелес на зоны влияния, — возникла система государственного управления.

Самый крутой парень на деревне был вынужден держаться самого крутого парня в провинции, а тому, в свою очередь, приходилось заискивать перед крутым парнем с целого региона. Именно из такого водоворота несправедливости, беззакония и насилия и появились на свет англосаксонские королевства. Притязания более-менее стабильной горстки правителей и династий, существовавших во времена Беды, на королевский титул не более легитимны, чем поведение мафиозного босса, присвоившего себе титул «дон».

Все это просто ширма, за которой скрыта система, основанная на насилии и стремившаяся на нем сэкономить. Если вам удастся заставить людей называть вас «сир» и подчиняться вам за счет их веры в то, что так уж все устроено в нашем мире, или в то, что такой порядок вещей правилен и одобряется Богом или богами, то вам не нужно каждый раз на свой страх и риск сколачивать огромные банды громил или целые армии — и нести издержки, связанные с утверждением вашей якобы «королевской» власти под угрозой меча или кулака.

Если это звучит недостаточно мрачно, добавим, что 30–50-е годы VI века были периодом аномальных заморозков, голода и эпидемий. После серии извержений вулканов в (нынешней) Исландии в воздух поднялись огромные облака пепла, которые закрыли солнце и стали причиной неурожаев по всей Европе. За этим последовали вспышки чумы — вероятно, потому что те, кто еще не умер от недостатка пищи, голодали, мерзли и испытывали отчаяние. Все эти невзгоды должны были ускорить процесс консолидации власти в руках все более узкого и злобного круга лиц. Множество потерявших всякую надежду людей соглашалось принять защиту от любого, кто был достаточно крепок духом и имел хотя бы небольшой запас еды.

Как видим, истинные корни английской королевской власти до смешного далеки от артуровского идеала. Представление о том, будто в основе этого института лежали право и добродетель, совершенно ложно. Все, чем владели эти первые короли или их предки, они либо украли, либо отобрали, угрожая насильственными действиями. Вуаль легитимности была наброшена на все это задним числом, ради сохранения богатства и власти.

К концу VI и началу VII века ломать из себя короля стало очень модно. Не имевшие четких границ зоны влияния отдельных крутых парней теперь сливались друг с другом, и так образовывались королевства. Возникло понятие бретвальды. Предполагают, что бретвальда, что буквально означает либо «правитель обширных земель», либо «правитель всей Британии», был англосаксонским королем, обладавшим в отдельно взятый период времени верховной властью. Мы не знаем, был ли сам этот термин в ходу в ту эпоху, — возможно, он появился только в IX веке, — но представление о верховном правителе, скорее всего, уже существовало. В состязании за титул самого жестокого и кровожадного рано или поздно кто-то из этих парней должен был занять первое место.

Статус правителей в то время — это прежде всего власть, основанная на насилии, плюс растущее осознание, что немного внешнего блеска не повредит тому, кто хочет держать подчиненных в узде и внушать трепет королям-соперникам. Поэтому они из кожи вон лезли, чтобы утвердить собственную значимость всеми возможными способами. Именно в этом и заключался смысл пышного погребения в Саттон-Ху. А еще они строили себе огромные деревянные чертоги, в которых было полно выпивки, дым стоял коромыслом — и с утра до вечера гуляло войско. Как нетрудно догадаться, в строениях этих с монотонной регулярностью случались нечаянные пожары и намеренные поджоги, но, так или иначе, они были главными символами власти новых королей.

Король мог обеспечить крышу над головой (по крайней мере, на пару часов), обогреть и досыта накормить. В те мрачные времена этого было более чем достаточно. Очень показательно, что современное слово «лорд» происходит от древнеанглийского hlaford, буквально означающего «хлебодаритель». А во времена Римской империи были еще и цирки.

Ради Бога?

Вот так выглядела среда, в которую христианство вернулось стараниями монаха по имени Августин. Теперь его называют святым Августином Кентерберийским — но не потому, что ему вручили собственную голову на блюде или убили каким-то другим затейливым способом, давшим повод для ежегодных фейерверков, а потому, что у него все получилось. Он был одним из тех святых, которые «добились конкретного результата», а не просто «за что-то там пострадал». Папа Григорий I отправил его из Рима с заданием обратить англосаксов в христианскую веру, и в 597 году он высадился в Кенте. Король Этельберт, бывший в то время верховным правителем юга Англии, принял его с настороженным гостеприимством. У Этельберта уже была жена-христианка по имени Берта, поэтому, в отличие от многих своих соотечественников, он был чуть менее склонен убивать христиан на месте.

Королева Берта была рождена принцессой в расположенном по ту сторону пролива христианском королевстве франков, на территории современной Франции (что, возможно, подскажет вам, откуда произошло название этой страны). Она вышла замуж за варвара-язычника Этельберта с тем условием, что ей будет позволено исповедовать свою веру. Этельберт не обращал внимания на некоторые странные привычки своей супруги, пока один приезжий из Рима не объяснил ему их смысл, и внезапно он сам всем этим увлекся.

Обращение Этельберта обеспечило христианской религии первую точку опоры на землях англосаксов, плюс в западной части нынешней Великобритании по-прежнему сохранялся очаг христианства романо-британского. Именно эта кельтская церковь, как ее принято называть, в V веке «крестила» Ирландию. Странно, что она называется кельтской, потому что корни ее не менее римские, чем у церкви папской. Она распространилась в Британии благодаря Римской империи, но затем оказалась отрезана от нее из-за вторжения англосаксов. С отключением имперского вайфая приложение перестало обновляться. Стали появляться свои собственные обычаи и ритуалы.

Не стоит делать из последнего предложения слишком далеко идущие выводы — например, о распространении человеческих жертвоприношений или веры в то, что Иисус прилетел с Марса. Главными отличиями были другая тонзура (монашеская стрижка) и другой способ вычисления даты Пасхи. Нудные дискуссии среди прелатов по этому последнему вопросу длились бесконечно, так что складывается впечатление, будто они просто пытались доказать, что по-настоящему веруют в вечную жизнь.

На то, чтобы обратиться в новую религию, англосаксонским королевствам потребовалось почти целое столетие, и в большинстве случаев это была папская версия христианства. Нескончаемые и жестокие конфликты не прекращались все это время. Короли — иногда христиане, а иногда язычники — сменяли друг друга в статусе бретвальды, но почти все они погибали в битвах. Как правило, виновником гибели очередного короля оказывался тот, кому суждено было стать следующим верховным вождем англосаксов, хотя параллельно с этим происходили столкновения с правителями бриттов, ирландцев и пиктов.

Я не уверен, что все это кровопролитие действительно имело какое-то отношение к христианской вере, даже если ее часто использовали в качестве оправдания. Немало сражений было и до появления Августина, и совершенно точно, что с установлением христианства они не прекратились и даже не уменьшились в масштабах. Очень мило звучащие христианские постулаты — «возлюби ближнего своего как самого себя», «поступай так, как хочешь, чтобы поступали с тобой» и т.д., — казалось, не произвели абсолютно никакого эффекта, хотя, с другой стороны, они и не были истинной причиной всех неприятностей.

Если вы пытаетесь определить, является ли религия добром или злом (а люди часто утверждают, будто они пытаются, хотя обычно они уже все для себя решили), ранняя англосаксонская Англия — очень удобное время и место, чтобы разобраться в этом вопросе. В наши дни атеисты часто указывают на историю кровопролитных религиозных войн как на доказательство того, что вера в высших существ — практика пагубная и плачевная. Их уверенность в том, что никаких высших существ не существует, побуждает их прибегать к этому аргументу. Лично я не убежден в отсутствии бога во вселенной, но, даже если допустить, что атеисты правы, я сомневаюсь, что религия ответственна за то количество смертей, которое ей обычно приписывается.

Некоторым людям нравится драться, присваивать чужое и властвовать над другими людьми — в этом суть проблемы. Среди нас есть такие поганцы, и дай ты им хоть малейший шанс, они обязательно учинят какую-нибудь гадость, движимые безмерным эгоизмом, жаждой крови или сочетанием того и другого. Практически в любом человеческом обществе преобладает установка, что нельзя убивать людей без веской на то причины или, по крайней мере, без какой-либо вообще причины. Но поганцы вечно исхитряются придумать какую-нибудь причину. В обществах, где глубоко укоренена религия, очень убедительной причиной для убийства людей часто становятся религиозные различия. Но отсюда не следует, что людей не стали бы убивать и без этого.

Если бы причину не предоставил святой Августин, это сделал бы Воден, какие-нибудь зачинщики семейных распрей или просто обычные ксенофобы. Да, многие из тех, кто проливал кровь в Англии VII века, искренне верили в то, что делают это во имя Иисуса (или, наоборот, чтобы искоренить еретический культ Иисуса, который бесил Водена, Фригг, Тунора и иже с ними). Но кровь лилась бы в любом случае. Насилие — постоянная величина, религиозные взгляды — лишь сопутствующее обрамление. Коммунистические государства XX века — крупнейшие общества во всей истории человечества, открыто провозглашавшие собственный атеизм, — отнюдь не стеснялись прибегать к убийствам.

Вы можете возразить, что при Сталине, Мао или Чаушеску коммунизм, по сути, и был религией, просто без обещаний вечной жизни. Это справедливое замечание, но оно позволяет распространить антирелигиозный тезис практически на любую масштабную концепцию или философию. Отсюда мы логично придем к выводу, что людям вообще следует избегать одержимости какими-либо грандиозными идеями и ограничиться философией уровня «всякое в жизни бывает» и «как причудлив этот мир», — хотя и тут, не успеешь оглянуться, уже разгорится война вокруг того, считать ли мир причудливо странным или же причудливо смешным.

Повторю свою точку зрения: я не считаю, что религии сами по себе ответственны за все насилие, совершаемое во имя религии, хотя надо признать, что остановить его они оказались совершенно не способны.

Итак, религия — это хорошо или плохо? Пожалуй, ответ — нет.

Христианин? Ага, стало быть, Рождество, Пасха, а еще немножко геноцида

Беда или король Кеолвульф ответили бы иначе. Для них распространение христианства оправдывало все. Повседневные ужасы и редкие проявления доброты были частью некоего большого плана. Это был славный план, даже если выглядел он нелогично и не поддавался расшифровке.

Король, отрекающийся от престола, чтобы стать монахом, — это совсем другой тип человека, нежели предводители вооруженных банд предыдущих столетий, которые присваивали себе королевские титулы только для того, чтобы их ненасытное стремление к богатству и власти выглядело поприличнее. В набожности Кеолвульфа чувствуется искренность. Его отречение подразумевает понятие долга, которое было совершенно чуждо тем прежним самопровозглашенным королям. Он производит впечатление порядочного человека — вот я о чем, — тогда как те, скорее, вызывают смех.

В VII веке было несколько правителей, которые использовали христианство с поражающим воображение цинизмом. Например, король Восточной Англии Рэдвальд, умерший в 624 году и, вероятно, самый высокостатусный покойник в Саттон-Ху. Он решил подстраховаться и построил храм с двумя алтарями: один — языческим богам, а другой — Христу. У Беды такой поступок, ожидаемым образом, вызвал осуждение, и, если чуть-чуть задуматься, это не такая уж и благоразумная стратегия, как кажется на первый взгляд. Независимо от того, с кем Рэдвальду предстояло столкнуться в загробной жизни — с Богом или с богами, можно представить, какое возмущение у Него или у них вызвала бы подобная двуличность. Надо полагать, именно поэтому он настоял на том, чтобы его похоронили со всеми найденными при нем сокровищами, — допуская, что по прибытии в пункт назначения ему, скорее всего, придется щедро приплатить.

Точно так же христианский король бриттов Кадваллон Гвинедский, чье правление закончилось в 634 году, когда он погиб в битве с не менее христианским королем англосаксов Освальдом Нортумбрийским, за год до этого, нимало не смущаясь, заключил союз с насквозь языческим королем Пендой из Мерсии, чтобы победить предшественника Освальда, христианского короля Эдвина Нортумбрийского. Да, запросто в этом разобраться не получится — понимаю. Мысль, которую я пытаюсь донести, состоит в том, что христианство, даже широко распространившись, так и не стало главным фактором, определяющим поведение людей.

Другой пример: ближе к концу того же столетия жестокий король Кэдвалла Уэссекский с восторженного одобрения святого Вильфрида использовал христианство в качестве предлога для того, чтобы устроить поголовную резню на острове Уайт (на тот момент это было последнее королевство англосаксонских язычников) и захватить его территорию. Примечательно, что сам Кэдвалла даже и крещен-то не был. Он тоже подстраховывался. Хотя справедливости ради надо сказать, что позднее он отрекся от престола и отправился паломником в Рим, где в 689 году получил крещение от папы Сергия I, после чего вскоре умер.

Пройдет еще пятьдесят или сто лет, и такие правители, как Кеолвульф, станут относиться к религии гораздо серьезнее, даже если они не планировали под конец жизни уйти в монахи. Подобно тому как подростки начинают курить, чтобы выглядеть круто, а затем попадают в зависимость от никотина, средневековые короли вскоре сами поверили в собственный пиар на христианстве. Большинство правителей позднейших эпох при всей своей жестокости и эгоизме совершенно искренне трепетали перед Богом. Они обращали этот трепет себе на пользу, заявляя, что их королевский сан сам по себе является знаком благоволения небес.

В подражание обычаям, уже принятым на континенте, где в послеримское время подобного всплеска язычества не наблюдалось, постепенно вводились новые церемониальные элементы. В Ветхом Завете упоминается, что цари получали венец и помазание, а слово «Христос» по-гречески означает «помазанник», — так что способ легитимации и даже освящения светской власти в рамках новой главной религии напрашивался сам собой.

Еще в V веке императоры уцелевшей восточной части Римской империи, которую в наши дни принято называть Византией, стали получать корону из рук Константинопольского патриарха. Таким способом древний языческий институт получал одобрение церкви, и благодаря «мягкой силе» византийцев эта мода распространилась на запад. В VII веке вестготские короли Испании начали короноваться и помазываться освященным маслом, а к середине VIII века эту практику переняли короли франков, правившие большей частью территории современной Франции, Бельгии, Нидерландов и западной Германии.

Эта потребность во внешнем жесте, скрепляющем нерушимую сакральную связь между Богом, Христом и очередным бородатым парнем с мечом и колоссальным самомнением, вначале укоренилась на материке, а затем вслед за христианством проникла в земли англосаксов. Христианство и право на власть оказались неразрывно связаны. Во времена Беды Достопочтенного остаться некрещеным (по примеру Кэдваллы) для короля было бы столь же маловероятной и вопиющей профессиональной оплошностью, как для ведущего ежедневного новостного шоу на Би-би-си забыть продлить свою телевизионную лицензию.