Читать бесплатно онлайн книгу  Моя история. Автобиография Альбано Карризи

автор Альбано Карризи

Часть 1

Первые двадцать

1943–1963

Песня может протянуть еще долго после того,

как превратились в прах и сны события и люди,

про которых в ней говорилось. Такова сила песен.

Нил Гейман [2]

Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить родителей за свое появление на свет в разгар весны – времени года, которое неизменно несет за собой обещание яркости, цвета, перемен.

Природа в поиске солнца пробуждается после долгой спячки, пытается взять реванш за холод и тишину, царившие зимой. Весна полна воздуха и призывает к полету, пению, свободе.

Рождение, детство, юность и раннюю молодость я дерзну назвать личной весной и включить в первые главы книги моей жизни.

На ее страницах – череда пестрых, суровых, романтичных и даже злых персонажей, которые тоже становились для меня то учителями, то примерами для подражания. Однако чаще моего внимания был достоин единственный идеал – тот, который я придумал сам, и до которого, как я был уверен, неизбежно дорасту в будущем. Это воплощение, которое находилось за световые годы от отправной точки, устремленное вперед и вверх, к Луне и Солнцу, и составляло мне компанию основную часть времени.

Моя весна – время работы с землей, моря пота, уроков, поэзии, которой пропитано все мое тело. Она прошла в путешествиях к мечте, пока я учился трудиться.

Голову не покидало обещание, которое я дал себе. И отцу.

На кону – будущее.

1. Это будет наше счастье

Я родился 20 мая 1943 года в коммуне[3] Челлино-Сан-Марко, провинции Бриндизи.

Меня назвали Альбано по воле отца, который в это время находился на албанском фронте. Во время беременности матери он сражался против греков. «Назови его Альбано, это будет наше счастье», – писал он ей. Албанский народ в те военные дни хорошо к нему относился. Холодными зимними ночами албанцы предоставляли укрытие в каком-нибудь доме или кормили папу. Так мое имя стало выражением благодарности к этим людям.

Позже, после записи первых песен для Клана Челентано[4], мое имя разделилось на две части и стало звучать как Аль Бано. В то время в моду вошли англосаксонские псевдонимы, чтобы придать музыкантам и актерам международный статус. Так Альдо Капони стал Доном Баки, Риккардо Санна – Рикки Джанко, а я – Аль Бано. А все гадали, что означает «Аль»…

Когда я появился на свет, мой отец Кармелло был далеко от дома. Он воевал, точнее, находился в немецком лагере для военнопленных. Немцы забрали его с албанского фронта и вместе с множеством других депортированных, забитых в товарный поезд, доставили в Вецлар рабочим на оружейный завод. Много лет спустя я узнал, что Вецлар вдохновил Гете на написание знаменитого романа «Страдания юного Вертера».

По пути поезд с пленными проезжал Вену. Отец хорошо знал о ней – родине вальса и великой музыки, но не смог даже одним глазком увидеть ее – в вагоне не было окон. Спустя годы я привез его в Вену, но к тому времени отец полностью потерял зрение. Судьба-насмешница…

«Я обречен никогда не увидеть Вену…» – с покорностью отмечал отец.

В лагере-фабрике Вецлара содержались люди всех национальностей. Русские заключенные часто повторяли фразу, которую впоследствии вспоминал отец: «Работа, работа… помалу…» – говорили они, имея в виду, что следует не прекращать работать, но медленно. Работать энергично не представлялось возможным – потому что из-за вопиющего голода у людей не было сил. Отец похудел до 42 килограммов.

Он рассказывал мне, как однажды украл с кухни картофельные очистки, задумав сварить их в жестяной коробке и хоть немного насытиться. Но папа не успел – его заметили немцы, отвели в подвал и избили до потери сознания, оставив лежать на земле. Так отец рисковал жизнью в попытке утолить голод.

Когда пришли американцы, то они освободили всех узников. Воцарилась большая суматоха, во время которой толпы народа бежали и уносили с собой все, что попадалось на пути. Отец где-то отыскал и схватил серебряные тарелки, кларнет и даже аккордеон, хоть и не умел на них играть.

Тем временем мама Иоаланда жила в доме Анджело Карризи, моего дедушки. Она давно не получала писем от мужа. «Твой муж умер в горах. Бесполезно ждать», – то и дело твердил свекор, тяжело раня ее словами. При этом в глубине души мама чувствовала, что тот еще жив.

Дед Анджело не был злым, просто он страдал. Позже я расскажу, как удары судьбы превратили его в циничного пессимиста.

2. Сон святого Марка

Мать ждала мужа два года, которые стали для нее очень тяжелыми. Она жила между двух огней. С одной стороны – отсутствие Кармелло и даже тех прекрасных писем, которые он ей писал. Не осталось посланий, где чернила говорили о его любви и мечтах. С другой – отвергшая ее семья и свекор, то и дело напоминающий ей о том, что она осталась вдовой.

В конце концов она решила пожить одна в опустевшем доме подруги, уехавшей в Милан.

Мама осталась одна с двухлетним ребенком на руках. Ее смелость невозможно выразить словами. Когда у нее пропало молоко и она не имела возможности кормить меня грудью, ей приходилось ходить по деревне в поисках недавно родивших женщин, которые могли ненадолго приложить меня к груди. Ужасно! Только представьте, моей матери приходилось выпрашивать грудное молоко.

Но еды, которую она для меня находила, не хватало, и я таял на глазах, пока на помощь не пришла ослица. Она спасла мне жизнь.

Скотина принадлежала крестьянину Марко Фрауло и сама недавно обзавелась потомством. Мама договорилась с ее хозяином о молоке с условием, что будет помогать ему в поле, в том числе собирать траву для ослицы. Взамен Фрауло будет каждый вечер поставлять ей свежевыдоенное ослиное молоко. Получается, что я делил ужин с осленком!

Со слов мамы, стоило мне заметить, как крестьянин останавливался у нашего дома с молоком, я заливался криком, протягивая ручки к ослице. По крайней мере, так она рассказывала, а она никогда не лгала.

Однажды ночью, в начале июля, ей во сне явился святой Марк, считающийся покровителем нашего городка. Маме приснился праздник, и пока все вокруг пели и плясали, она молилась в стороне. Мать обращалась к святому с вопросом о муже и войне. «Он вернется, когда будут праздновать мой день», – услышала она слова святого Марка. Так и случилось – отец вернулся домой 29 июля 1945 года, в день, когда в Челлино-Сан-Марко отмечают праздник своего небесного покровителя, святого евангелиста Марка.

Из Германии отец добрался до Бриндизи на поезде. На станции он встретил старого друга Сальваторе, который вез телегу, нагруженную бочками, и это была встреча, ниспосланная ему с небес.

«Садись, я отвезу тебя домой», – сказал друг, и они вместе вернулись в Челлино.

Мама занималась шитьем, когда услышала, как с улицы кто-то кричал ее имя.

«Иоала! Твой муж идет!»

Сперва она приняла эти слова за злую шутку, но заметила, что у двери ее дома собираются люди. Она вышла за дверь и там в толпе увидела мужа Кармелло.

Папа вернулся домой крайне слабым и истощенным. Мать аккуратно поцеловала его – боялась, что он рухнет от любого резкого движения.

В тот момент я находился на руках у мамы и встревожено наблюдал за сценой, округлив глаза.

Я впервые увидел отца в возрасте двух лет и поначалу совсем не понимал, кто это, почему живет в нашем доме, занимает мое личное пространство, спит в кровати, которая всегда была только моей и маминой. Его возвращение стало для меня потрясением.

Помимо прочего он принес домой ужас войны. По ночам от мучавших его кошмаров он вскакивал с кровати, словно с раскаленной сковороды, и в ужасе кричал: «Бомбы! Бомбы!»

Маленькому ребенку оказалось непросто принять подобные изменения. Но не легче пришлось и отцу – день за днем он вынужденно «боролся» с сыном, которому был не нужен.

Нам пришлось начинать с нуля: я привыкал к его присутствию, а он – возвращался к нормальной жизни после всего того ада, из которого выбрался чудом.

Впереди нас ждал долгий и медленный процесс, но связующим звеном и лекарством стала любовь.

Терпение папы было образцовым. Когда я думаю об этом, мою кожу покрывают мурашки. Отец проявлял нежность, уважал мое время и никогда на меня не давил. Он ждал дня, когда я впервые назову его папой.

Все мы спали в одной кровати, и, прежде чем лечь под одеяло, отец ждал, пока я засну. Это, должно быть, было действительно трудно и стало невероятным испытанием любви.

День за днем мы завоевывали друг друга и в конце концов стали неразлучны.

3. Лошадь «бездельник»

Прежде чем рассказать о детстве, мире, в котором я жил, о былых временах и живущих в них людях, я хочу поведать историю любви моих родителей.

У меня на это есть пара причин. Во-первых, их прекрасная история словно сошла со страниц романов Джованни Верги[5], Грации Деледды[6] или взята из либретто к опере. Во-вторых, их любовь, которую я сохранил в памяти, стала для меня маяком и направляющим светом. Примеры, которые подавали мне родители, а именно – преданность семье и труду, честность, забота о ближних, сформировали меня как личность, за что я испытываю к ним глубочайшую признательность.

Они поженились вопреки всему и всем. Ради того, чтобы быть вместе, им пришлось совершить побег во имя любви – фушута (fusciuta), как говорят на нашем диалекте. Поступок не обошелся без трагических последствий – в результате родители матери изгнали ее из семьи.

Отец, Кармелло Карризи, родился в 1914-м, а мать, Иоаланда Оттино, в 1923 году. Они жили на одной улице в Челлино, на улице Скуинцано, и познакомились в 1939 году.

С одной стороны улицы стоял дом рода Карризи, где жил Анджело, глава семьи, и его трое сыновей, одним из которых был Кармелло. В четырехстах метрах от места жительства Карризи возвышался «богатый» дом Оттино. Я неслучайно взял это слово в кавычки – их достаток заключался лишь в пятикомнатном доме с террасой, кухне с плитой, саду и сарае для телеги. Как бы там ни было, все вышеперечисленное в те времена считалось значительными благами.

Однажды Кармелло заметил худенькую, вечно поющую девочку с черными, как вороново крыло, волосами. «Кто же ее такую возьмет замуж?» – подумал он. Но прошло время, и ее пение его очаровало.

Разумеется, он не мог просто подойти к ней и начать ухаживать. В те времена социальные нормы отличались крайней строгостью, поэтому их первые встречи длились недолго и проходили при свидетелях.

Иоаланда заметила его особенный взгляд, но продолжала держаться гордо. Встретив его на улице, девушка держалась от него на почтенном расстоянии.

Однажды мать поведала мне историю их первой встречи. Как я писал ранее, она произошла в 1939 году. Стояло жаркое лето, и люди прохлаждались в тени, отбрасываемой домами. Кармелло и Иоаланда оказались рядом, и тут отец решил растопить лед. «Ваш мул хромает…» – произнес он первое, что пришло в голову с видом знатока. Фраза, связанная с рабочим скотом, – под стать настоящему крестьянину.

Отец наверняка хотел показать себя экспертом в области транспортных перевозок – все равно, если бы сегодня парень пустился в рассуждения о мотоциклах.

Но вспыльчивая Иоаланда восприняла слова Кармелло на свой счет.

«А твоя лошадь работать не хочет, вечно падает на землю. Бездельник, а не лошадь!» – сердито ответила она.

Так мама раскрыла свой строптивый нрав, который отец, должно быть, нашел неотразимым. Вероятно, это и стало искрой, из которой разгорелось пламя, и вскоре он написал маме письмо с признанием в любви.

Этот молодой человек понравился Иоаланде. Скоро она поняла, что тоже что-то испытывает к нему.

Проблема заключалась в моем дедушке Альфонсо, который все заметил.

В те времена существовали строгие правила. До тех пор, пока старшие сестры и брат Иоаланды не создадут семьи, о ее замужестве не шло и речи. Мама должна была ждать своей очереди, поэтому дед Альфонсо не одобрял ухаживаний молодого Карризи. Он следил за ними и находился настороже, однако недолго – в 1940 году отец ушел на войну. Его отправили в горы Албании.

4. Побег на велосипеде

На фронте мой отец был странным солдатом: он не хотел никого убивать. Папа рассказывал мне, что на передовой всегда стрелял в воздух, чтобы быть уверенным, что не попадет во врага, которого даже не считал врагом. «Они мне ничего не сделали», – размышлял он.

Однажды их позиции разбомбили, в результате чего погибли двое его товарищей. Еще пара сантиметров – и он бы сам разлетелся на куски. Став свидетелем этой сцены, папа понял, что не хочет умирать в Албании. «Хватит!» – с яростью произнес он сам себе. Ему нужно было вернуться домой, где его ждала девушка, с которой он хотел создать семью и продолжать работать на земле. Тогда он притворился больным, чтобы получить отпуск.

Отец изобрел способ плеваться кровью и делать вид, будто имеет проблемы с легкими. Не знаю, как ему это удалось: кусал ли он язык или делал порезы во рту, но в какой-то момент он начинал кашлять кровью и, корчась от боли и потея, сжимая руки на груди, кричать: «Мне плохо!»

Он даже научился нагревать градусник до высокой температуры, держа под мышкой горячий камень, обернутый шерстью. В конце концов он так хорошо сыграл свою роль, что его отправили в тыл.

Какое-то время отец оставался вдали от фронта. В рассказах о тех днях он признавал их непомерную тяжесть. Если бы не албанские крестьяне, папа бы умер от холода и голода. Возможно, эти люди говорили с ним на одном языке – тех, кто привязан к земле. Так или иначе, они давали ему немного кукурузы и позволяли спать в тепле.

Через некоторое время, учитывая (пусть и притворную) болезнь отца, его отправили на реабилитацию. Наконец он поднялся на корабль во Влере, направлявшийся в Бриндизи, откуда на телеге добрался до Челлино.

Иоаланда ждала его с трепетом. Карризи предложил ей безумную идею: бежать и тайно пожениться. После свершившегося факта никто бы не смог помешать их союзу.

Звучит романтично, и конечно, так оно и было, если не брать в расчет, что дело происходило на Юге Италии сороковых годов. Такое решение нельзя было принимать легкомысленно или на эмоциях, так как оно повлекло бы за собой серьезные проблемы. Их значительная часть выпала бы на долю Иоаланды – подобным поступком она бы страшно оскорбила свою семью, и потому девушка ответила Кармелло «нет».

Но вскоре произошло нечто, отражающее вспыльчивый характер матери – событие в лучших традициях развязки классической оперы Верди.

Альфонсо не доверял Кармелло. Он узнал о возвращении молодого человека в деревню и фактически запретил Иоаланде выходить из дома. Лучше бы он этого не делал! Этим решением он словно поджег бочку с порохом, так как моя будущая мать увидела в этом жесте чудовищную несправедливость. Как же так? Она вела себя столь почтительно, из любви и уважения к семье отказалась от побега, и в благодарность отец отправил ее в заточение? Иоаланда зарычала бы, будь она пантерой, но, собственно, и поступила ей под стать: сбежала из дома, чтобы выйти замуж за своего Кармелло.

Ночью она перелезла через стену сада, нашла юношу, ждущего ее на велосипеде, и уехала прочь! Они укрылись в Сан-Пьетро-Вернотико, деревне по соседству с Челлино, в доме родственницы, тети Козимины. Спустя шесть месяцев, 14 сентября 1941 года, во время очередной побывки отца, они поженились.

Говорить, что семья Оттино отвергла Иоаланду, было бы лишним. Мосты с семьей были сожжены, и Иоаланде пришлось жить с будущим свекром. Мой дед не разговаривал с дочерью долгое время.

Потом, в 1943 году, на свет появился я, но об этом вы уже знаете.

5. Первый рассвет

В моих воспоминаниях детство – отдельный мир. Время сгладило острые углы, превратив в сознании картину прошлого в подобие Эдема.

Но хотя мы жили в окружении нетронутой природы, жизнь была сурова и проходила в бесконечных трудах, жертвах, лишениях. И мечтах.

Мы собирали то фрукты, то дикий цикорий. В поле в перерывах между работой ели хлеб с оливковым маслом, помидорами и верхушками дикого цикория.

Мы жили в абсолютной нищете, и у нас дома даже не было холодильника. Спасались тем, что пропитание всегда можно было найти в полях. Природа – вот наш супермаркет. Мы собирали то фрукты, то дикий цикорий. В поле, в перерывах между работой, ели хлеб с оливковым маслом, помидорами и верхушками дикого цикория.

В то время Челлино-Сан-Марко представлял собой горстку белых домиков, плотным кольцом стоящих вокруг церкви. Дома, побеленные известью для защиты от летней жары, строились из пористого туфа, впитывавшего влагу.

В нашем доме было лишь две комнаты. В одной стояла кровать родителей – позже, когда мне было четыре года, на ней родился мой брат Франко. Родовые схватки матери так напугали меня, что я залез под кровать, но все равно увидел процесс своими глазами: жизнь круглые сутки проходила в прямом эфире.

В другой комнате был устроен камин. Хоть зимой он и работал на полную мощность, огня не хватало, чтобы победить влагу, просачивающуюся сквозь стены. Весной, когда из Африки приходил сирокко[7], стеклянная дверь покрывалась конденсатом. Помню, как рисовал на ней пальцем.

Вторая дверь вела в маленький дворик, где находились умывальник, колодец, стойло для мула и туалет. Была и терраса, позже – плоская крыша дома, где складывали вязанки хвороста из виноградной лозы, которые использовали для растопки.

В памяти всплывают лица бабушек и дедушек, которых я знал.

Дедушку Альфонсо я помню особенно хорошо. Он умер в 1966 году, в 82 года. Тогда я находился в Милане и не смог приехать на похороны, не имея денег на билет. Внешне дедушка напоминал короля Виктора Эммануила[8], словно сошедшего с картинок в учебниках. Молчаливый, трудолюбивый, всегда с тосканской сигарой во рту. Марио Сольдати[9] писал, что дым такой сигары – «пища для интеллекта». Так что мой дед был настоящим интеллектуалом, ведь он буквально купался в этом насыщенном аромате.

Я запомнил деда как очень доброго человека. Завидев меня, он тут же манил к себе. Я смотрел в его глубокие глаза и видел широкую улыбку под его усами. Засунув руку в карман, он доставал мятную конфетку. Казалось, он владел неиссякаемым запасом этих сладостей.

Дед Альфонсо овдовел в 1924 году, когда моей матери был всего год. Затем он женился повторно, на свояченице Паскуалине. Помню, она всегда относилась ко мне холодно, без любви. Но когда я уезжал в Милан, Паскуалина вручила мне тысячу лир, что весьма меня удивило. Раньше я никогда не получал от нее подарков. Она изменилась. Жизнь – штука странная…

Помню и Рождество в доме дедушки Альфонсо, особенно огромный вертеп, что занимал чуть ли не половину комнаты. Все участвовали в его создании, украшали дынями, специально хранящимися под кроватью, мандаринами, белым виноградом и другими плодами.

Воспоминания о Рождестве в моем детстве особенно сладки не только из-за праздничной атмосферы, но и из-за угощений. Например, инжира с миндалем, который готовили летом, подсушивая на жарком солнце. Лакомство хранили в кувшине, плотно уложив слоями с лавровыми листьями, чтобы съесть зимой, на Рождество. При открытии кувшина весь дом наполнял чудесный аромат.

Одно воспоминание особенно ярко запечатлелось в моей памяти: рассвет, который я встретил вместе с дедушкой Альфонсо.

Как-то июньским утром, когда на улице еще было темно, мы вышли из дома. Дед закурил свою тосканскую сигару и усадил меня в повозку. В темноте тлеющий кончик сигары напоминал красный глаз. Альфонсо цокнул языком, мул тронулся, и мы поехали.

Момент, когда деревня осталась позади, совпал с ранним восходом солнца. Передо мной открылось потрясающее зрелище, которое я так и не забыл. Сначала словно щупальца, цепляющиеся за небо, появился свет, а затем – само солнце. Огромный ослепительный огненный шар, пробуждающий мир. До этого момента я видел солнце только высоко в небе, но в тот раз впервые наблюдал переход от тьмы к свету, и счел это настоящим чудом. Или магией.

«Почему, когда солнце встает, оно такое большое?» – спросил я деда.

Альфонсо затянулся сигарой и, не оборачиваясь, ответил: «Иногда даже большие вещи уменьшаются!»

Я часто вспоминаю этот эпизод – особенно когда просыпаюсь рано утром, чтобы успеть в аэропорт. Наблюдая за восходом солнца, мне кажется, будто дедушка где-то рядом. Я не устаю повторять своим детям: выходите из дома на рассвете, особенно если находитесь у моря. Это неповторимая поэзия – любоваться, как восходящее солнце постепенно раскрашивает окружающий мир. Его лучи – словно посланные осветить облака перед приходом короля пажи. Каждый раз на рассвете взору открывается незабываемое зрелище. Сколько восходов я перевидал – в том числе из окна самолета. Я всегда сажусь у иллюминатора, чтобы не пропустить ничего из того, что происходит в небесах… Так я чувствую себя ближе к нашему Великому Владыке.

Дедушку по отцу звали Анджело Карризи. Я запомнил, как холодными вечерами он пел, сидя у камина. Дед Анджело исполнял функцию радио. Иногда он делал глоток вина из бутылки, стоявшей рядом на полу.

В конце дня вся семья собиралась у огня, грелась и болтала. Старики рассказывали истории. Мама жарила нут в небольшом котелке, а мы ели его как попкорн.

Дед Анджело родился в 1871 году. Он умер, когда мне было шесть лет. Анджело не был многословен, а на его лице, в его резких чертах и глазах, читалась печаль.

Жизнь обошлась с ним особенно жестоко, нанося удары и сбивая с ног. Кармела, жена дедушки, умерла от сердечного приступа, когда стирала белье. Затем погиб сын – несчастный случай, его раздавило телегой с бочками. Еще двое сыновей находились на войне и были далеко. Так дед Анджело и остался один с грузом воспоминаний и боли. Кто осудит его за то, что он время от времени искал утешения в вине? Выпивка делала его резким, но в глубине души дед был поэтом.

Впервые я попробовал вино в пять лет, когда Анджело взял меня с собой в трактир. Таким образом я принял от него крещение вином. Дедушка был уверен, что этот напиток, во-первых, укрепляет здоровье, а во-вторых – его употребление служит обязательным этапом взросления мужчины. Когда мы вернулись домой, от меня пахло погребом, а губы приобрели фиолетовый оттенок. Мама тут же это заметила – лишь несколько раз я видел ее такой злой.

6. Призраки и жаба

В детстве мы закладываем основы своего будущего характера. Именно тогда я научился уважать труд и полюбил природу.

Тогда же я погружался в фантастические миры из рассказов стариков – такие легенды питали мое воображение и художественное восприятие.

«Мы никогда не испытывали такой жгучей жажды фантазии. Без нее мы не способны творить»[10], – писала Эрика Джонг[11] в своих мемуарах «Страх полета». Безусловно: воображение, словно мышцы, требует тренировки, и уж как мы тренировали его тогда!

Разумеется, чаще всего такие истории были мрачными – нас окружала сказочная, почти готическая атмосфера, пропитанная традициями и легендами.

Мне вспоминается дом дона Аурелио Валлетты, знатного человека из Челлино, владевшего многими землями. У него был единственный сын, который позже уехал изучать медицину в Болонский университет. Как-то проходя мимо его дома и посмотрев в окно, на его письменном столе я увидел человеческий череп. Не знаю, по какой причине дон Валлетта использовал его в качестве пресс-папье, но после мы, мальчишки, таращили глаза, толкали друг друга локтями и шептали: «Голова мертвеца…»

А потом были вечные бабушкины байки про духов, мертвецов и скелетов.

Одну из них помню особенно хорошо: в ней рассказывалось о процессии страдающих душ, что медленно бредут через деревню в сопровождении бледных псов, черных котов и звенящих колокольчиков.

Еще была легенда, посвященная святым Косме и Дамиане. Говорили, будто при строительстве церкви в их честь двух детей похитили и заживо замуровали в стенах.

У меня было буйное воображение, которое и так мчалось галопом, а от этих историй кровь и вовсе стыла в жилах.

Больше всего я боялся кладбища, да так, что даже проходить мимо него не хотел: в голове сразу всплывали все известные жуткие сказания.

По вечерам, возвращаясь с поля, я ехал на велосипеде, а отец на телеге с мулом. У моего железного коня не было тормозов, и чтобы замедлиться, приходилось сдерживать ногой заднее колесо.

Мы работали на участке под названием Кимьенти, в трех километрах от Челлино.

Обратная дорога неизменно пролегала мимо кладбища.

Это означало одно: оказавшись возле его ворот, я как одержимый бросался на педали. Меня не покидало ощущение, что за мной гонятся – кто-то или что-то, выбравшееся из могилы.

Однажды мы задержались допоздна и возвращались домой в кромешной тьме. Даже кладбище было непривычно тихим – вместо дневного щебета птиц слышалось только зловещее уханье совы. На могилах мерцали дрожащие огоньки свечей. Жуть пробрала меня до костей.

Я, как и всегда, собирался стремительно пронестись мимо, но прямо напротив входа внезапно порвалась велосипедная цепь.

Я боялся даже поднять глаза, опасаясь увидеть бог знает что. В какой-то момент я вскинул взор и тут же понял, что остановился возле часовни, где располагались гробы перед погребением, один из которых был окружен свечами.

Меня будто разорвало изнутри. Я взвалил велосипед на плечо и помчался без оглядки, не останавливаясь, пока не достиг первых домов деревни.

Но настал день, когда мне пришлось встретиться со страхом лицом к лицу. Вместе с другом Нандино мы решили испытать храбрость и отправиться на кладбище после заката.

Нервничая и прислушиваясь к каждому шороху, мы словно лисы-охотники собрались с духом и двинулись вперед. Вдруг тишину разрезал леденящий душу звук, похожий на похоронный стон.

Оба – я и Нандино – почувствовали, как по коже пробежали мурашки, и мы рванули прочь, затаив дыхание. Через несколько метров я резко остановился. «Нет! – подумал я. – Нужно победить этот страх!» Мне вспомнились слова отца о том, что все известные легенды – всего лишь бабушкины сказки, за которыми не стоит ничего опасного.

Я шагнул навстречу темноте под аккомпанемент жуткого звука, прямо как в сцене из фильма ужасов. Оказалось, его источником был всего лишь брошенный котенок, который спрятался за деревом и, заметив нас, жалобно звал на помощь.

Другой мой детский страх был связан с распространенным поверьем, согласно которому плевок жабы несет за собой неминуемую смерть. Наше поле находилось возле фермы Уджо, где начинался большой овраг. Как-то проходя по нему, я столкнулся с огромной жабой. Раздутая и зловещая, она смотрела на меня своими желтыми глазищами. «Сейчас плюнет… И я умру!» – оцепенел я от ужаса.

На мой пронзительный вопль примчался отец. Он решил, что я поранился. «Там жаба! Жаба!» – бился я в панике.

Отец с олимпийским спокойствием подошел к твари, аккуратно взял ее пальцами и, держа на ладони, спросил: «Ну и? Что она тебе сделала?»

Затем он принялся объяснять, какую пользу приносят жабы – например, поедают насекомых-вредителей. В тот день я понял: вещи выглядят иначе, когда узнаешь их суть, а страх рождается от незнания.

Много лет спустя, в Японии, я узнал о местной традиции ставить дома статуэтки жаб, которые считаются талисманами удачи. Тогда-то мне и вспомнился рассказ отца о том, что эти божьи создания – верные друзья земледельцев.

Признаю – мой отец был удивительным человеком. Он словно Тарзан, Маугли или шаман был подлинным ребенком природы. Какое еще прозвище дать человеку, чувствующему себя свободно и на поле, и у моря, и под открытым небом? Папа мог с легкостью взять змею за хвост, и та вместо того, чтобы кусать, безвольно обвисала, словно зачарованная его голосом. Что касается мамы, то змей она терпеть не могла – каждый раз при виде этих ползучих гадов у нее чуть не случался инфаркт. Даром что подобные встречи в поле не были редкостью.

Родители рассказывали мне о случае, произошедшем еще до их помолвки. Однажды отец протянул маме сверток со словами: «Иоаланда! Я принес тебе подарок!» В предвкушении она поспешила развернуть его… И оттуда выскользнула змея!

Папа хотел пошутить, но мать чуть не упала в обморок. Страшно представить, что она ему наговорила, как только пришла в себя.

7. Как в рассказе Джека Лондона

Вспоминая о тех временах, среди прочего мне на ум приходят поппити – так мы называли батраков из Нижнего Саленто. Каждый год в сентябре они приезжали в нашу деревню и работали на виноградниках.

Множество рабочих селили в домах и хлевах. Иногда они ночевали прямо под открытым небом. Что касалось нас, детей, мы находили их загадочными, так как их диалект несколько отличался от нашего, и нам чудилось, будто они пришли из далекого мира.

Среди жителей деревни были и бедняки – те, кто заполнял улицы в день святого Марка. Бедность была повсеместна, но эти люди жили в еще большей нищете, не имея за душой ничего и выживая как придется.

В дни праздника они стучались в двери домов, и люди делились с ними тем, что у них было. Помню мужчину, который не мог ходить и передвигался на тележке, запряженной четырьмя собаками, а он управлял ими словно санями из рассказа Джека Лондона. Меня завораживало, какие удивительные отношения связывали этого человека и его питомцев, которые буквально стали его ногами!

Отец глубоко уважал его – и если видел, всегда останавливал, разговаривал, слушал и приглашал в наш дом.

«Заходи, поешь с нами…» – говорил он ему.

За столом папа слушал его истории, говорил вместе с ним о ежедневной борьбе, которую вел тяжелым трудом в поле от рассвета до заката.

Но в этих разговорах не было ни горечи, ни жалоб. Все мы знали, что выход всегда заключен в собственных руках и силе духа, и для меня это стало важным уроком.

Еще одно воспоминание тех лет связано с моими тетками – Амелией, Винченцей и Мариеттой. Когда мне было тринадцать лет, они взяли меня в Сан-Джованни-Ротондо, чтобы увидеть падре Пио[12].

Стоял холодный ноябрьский день, моросил ледяной дождь. Во время семичасовой поездки на автобусе я смотрел в окно и восхищался холмами Гаргано, так непохожими на равнинные пейзажи Саленто. Помню монастырь, ворота, мох на камнях. На крыльце перед входом в церковь рос дуб, который опоясывала каменная скамья. Внутри церкви было очень темно, а в воздухе стоял густой запах ладана и фиалок. Позже я узнал, что это был тот самый знаменитый аромат, исходивший от падре Пио.

Его самого я запомнил смутно. Седая борода, рука в перчатке (тетки говорили, что под ней стигматы[13]) – вот и все мои обрывки воспоминаний о нем. Отец Пио исповедовал и причастил меня. Жаль, что в памяти осталось так мало, но, будучи ребенком, я и не понимал, что стою перед святым – это осознание пришло гораздо позже.

Папа глубоко почитал падре Пио. В последние годы жизни, когда отец ослеп, он подолгу сидел, повернувшись к окну, и словно вел диалог с солнцем. В его комнате висел портрет падре Пио, и однажды я заметил, что выражение лица отца стало похоже на лик этого святого. Теперь они казались братьями. Я увидел в этом знак – не только страдания, но и надежды.

8. Море и наша лодка Сан-Марко

Первый раз я увидел море в пять лет и влюбился в него с первого взгляда.

Я, мой брат Франко и родители взяли велосипеды и поехали на пляж. Я почувствовал себя крошечным, оказавшись перед бескрайней водной гладью.

Я смотрел на море, и куда бы ни упал мой взгляд, вода не кончалась. Волны отражали солнечный свет, и кругом все сверкало. Никогда прежде я не видел столько воды.

Меня переполняло чувство гармонии и полноты жизни. Что говорить об энергии! Все это охватило меня, словно я стоял у костра: невероятно, но море действовало на меня так же, как пламя.

С тех пор мои чувства к морю остались неизменны – подходя к большой воде, я и по сей день испытываю те же самые эмоции.

В тот день мы трапезничали, сидя прямо на песке. Отец развел огонь, мама достала взятую из дома еду, но вскоре поняла, что забыла приборы. Папа с лукавой улыбкой взглянул на нее: на пляже рос камыш у небольшого пресного ручья. Он срезал несколько стеблей, обработал их ножом, придав форму вилок. Невероятно! У моего отца был настоящий талант – из подручных средств он мог смастерить все что угодно.

Позже многие семьи взяли в привычку уезжать на море на все лето – настоящий исход из Челлино на Адриатику.

Все начиналось 30 июля, после праздника покровителя Челлино. На телеги грузили вещи, одеяла, хворост для костра, а затем каждый строил себе лачугу.

День за днем я открывал для себя море, которое стало для меня чем-то вроде материнской утробы.

Я постоянно находился в воде, учился ловить рыбу острогой. Однажды, когда мне было пятнадцать и я охотился на осьминога, у меня из рук выскользнул нож. Острое как бритва лезвие перерезало сухожилие мизинца на правой руке. С тех пор я не могу его согнуть. Даже когда я сжимаю руку в кулак, палец остается прямым. Позже, во время моих первых выступлений в Испании, люди, замечающие, что я играю на гитаре с выпрямленным мизинцем, думали, будто я научился этому приему у виртуозов фламенко.

На Адриатике, в местах моего детского «отпуска», мы рыбачили каждый день. А если не получалось (все-таки мы были крестьянами, а не моряками), меняли рыбу у рыбаков по принципу два килограмма сардин за литр вина.

На летний сезон рыбаки из Фазано приезжали на заработки в Торре-Сан-Дженнаро. Со многими из них я подружился, но особенно с одним парнем моего возраста. Иногда он и его родич брали меня с собой на рыбалку.

Однажды вечером мы с новым товарищем забрались в его лодку, привязанную к берегу веревкой, и болтали обо всем подряд, рассказывали истории. Теплый воздух, покачивание волн, звезды, наши голоса – все было пронизано бесконечным покоем. Вскоре мы уснули. Никто не видел, как мы залезали в лодку, и не знал, что мы там.

Мама тем временем, не дождавшись меня, принялась за поиски. Уже стемнело, меня нигде не было, и в сердцах родителей зародилась паника. Они подняли на ноги всю округу. Меня искали до глубокой ночи. И только родственник моего друга, вытаскивая лодку на берег, заметил в ней двух спящих мальчишек. От крика родителей я и проснулся.

Сперва на их лицах я увидел страх, а затем – облегчение, разгладившее их черты. Мне стало стыдно, хотя я не совсем понимал причину этого чувства. Осознание, что я заставил их пережить подобный ужас, было хуже любого наказания.

На море у нас была своя лодка. Ее построил отец, в очередной раз доказав свою невероятную изобретательность. Он был настоящим изобретателем жизни и придумывал необычные механизмы, превращая в нечто удивительное даже рутинную работу.

Например, было непросто провести телегу с мулом между рядами лозы во время сбора винограда. Приходилось совершать адский труд – наполнять виноградом огромные корзины и таскать их на плечах до телеги! Отцу и его брату Козимо в голову пришла гениальная идея: они смастерили узкие сани без колес. Они свободно проходили между рядами, на них помещалось до шести корзин, которые, в свою очередь, тянул мул. Таким образом работникам удавалось сэкономить и время, и силы. Думаю, если бы папа запатентовал свое изобретение, он бы озолотился.

«Нам нужно построить лодку!» – однажды сказал отец.

В массерии[14] Уджо, где мы работали в то время, стоял какой-то навес со старыми досками и балками, которые мы погрузили на телегу и привезли домой. Каждый вечер, возвращаясь с поля, мы корпели над лодкой, проектом отца. Понятия не имею, как он все это продумал.

К ее изготовлению мы приступили в мае, и к концу июня лодка была готова. Из старого велосипедного колеса отец сделал ручной винт. Мы назвали лодку «Сан-Марко» в честь нашего небесного покровителя и повезли ее к морю на телеге, запряженной мулом.

Нас собралась целая компания – мой брат и друзья, которые ни за что не пропустили бы спуск «Сан-Марко» на воду.

Мы доехали до берега с пологим спуском. Постепенно, сантиметр за сантиметром, мы заставляли мула идти задом наперед и спустили лодку в воду – сначала корму, а затем, медленно, и остальные ее части. Но когда нос соскользнул с телеги, она с грохотом плюхнулась в воду. Мул вскинул уши, дико заржал и рванул прочь, утащив за собой телегу. Отец, крича, бросился вдогонку, оставив нас караулить пришвартованную лодку.

Мы дождались, пока он вернется с мулом, и втроем – я, брат и папа – поднялись на борт.

Весел у лодки не было: отец решил, что хватит и ручного винта. Но он ошибся – лодке невозможно было задать направление. Кое-как мы подтянули ее к причалу Сан-Дженнаро. Позже «Сан-Марко» обзавелась и веслами, и другими необходимыми снастями.

Наше судно оказалось неустойчивым, и любое неосторожное движение грозило ее опрокинуть. Отец задумался и добавил к корпусу балансир на жердях как у полинезийских лодок – при этом, надо понимать, что он никогда не путешествовал, не читал специальную литературу и не смотрел телепередач. С тех пор «Сан-Марко» стала непотопляемой. Какие это были дни! Дни славы, без преувеличения. Все друзья мечтали прокатиться на нашей лодке. По правде говоря, «Сан-Марко» стала местной достопримечательностью.

Однажды, никому не сказав, я в одиночку отправился на ней в плавание. Планируя держаться у берега, я попал в сильное течение, и оно понесло меня в открытое море.

Я хорошо помню тот момент, ветер в ушах, удары волн о борт, брызги, хлещущие меня по лицу.

Берег стремительно удалялся.

Но я не испугался. На меня будто снизошло откровение. Возможно, впервые я проявил железную волю и решимость. Голову не покидала мысль, что я обязан справиться, и я ни о чем больше не думал – не замечал ни расстояние, ни силу течения, ни собственное учащенное дыхание. Я сосредоточился только на гребле и вере, что самостоятельно вернусь к берегу. «Я должен справиться, я должен справиться», – повторял я как мантру сам себе.

День выдался тяжелым, и я выбился из сил. Через несколько часов я снова ступил на сушу. Мы с «Сан-Марко» победили море.

В 1961 году я уехал из Челлино в Милан, и на тот момент легендарная «Сан-Марко» еще была на плаву. А потом… Не знаю, что с ней стало. Но я бы очень хотел узнать.

9. Тяжелая жизнь крестьян

Только тот, кто испытал ее на себе, знает, каково это. Крестьянскую жизнь часто воспевают поэты, писатели, художники.

Это строки из стихотворения «Крестьяне» великого армянского поэта Даниэла Варужана. И каждое слово в нем – чистая правда. Жизнь в поле, суровая и прекрасная, трогает самые потайные струны души. Но вместе с тем невыносимо трудна.

Я слишком хорошо помню, каково это. Мне не забыть времен, когда жизнь зависит от урожая, а жалкий доход, вырванный у земли, может быть уничтожен одним неожиданным у