Читать бесплатно онлайн книгу  Мушкетёры XXI

автор Павел Седов

Оглавление

«И злодея следам

Не давали остыть,

И прекраснейших дам

Обещали любить;

И, друзей успокоив

И ближних любя,

Мы на роли героев

Вводили себя.»

©Владимир Семёнович Высоцкий — советский поэт и певец, актёр театра и кино.

Часть первая

Глава 0. «…в которой мы будем знакомиться с героями истории…»

Я проснулся очень рано — примерно в пять, пять тридцать утра. Нет, я не отправился на кухню чего-нибудь поесть, не проверил сообщения на моём старом «Сименсе», даже не перевернулся на другой бок, дабы мозг почувствовал обе стороны полюса и окончательно проснулся. Нет… Я просто лежал и смотрел в потолок своей комнаты. Мысли, навязчивые и длинные, переплетались в моей голове крепкими узлами, после, от неспособности надолго удержаться, превращались во что-то несущественное. Нравится мне это ощущение. Будто бы под влиянием вполне реальных мыслей отходишь от столь же реального мира и погружаешься в свой собственный, такой отличный от обычной жизни, но всё же связанный с ней.

Вдруг пропищал будильник, выгнав меня из забытия. Я повернул голову и не без усилий посмотрел на часы: семь ноль-ноль. Пора в школу…

Я окончательно пришёл в себя и подошёл к окну. Всё было заметено, падал лёгкий, но частый снежок. Как будто я смотрел не в окно, а в старый шипящий телевизор, в замедленной съёмке демонстрирующий нам чёрно-белую, неразборчивую картину. «Ну всё, — подумал я, — надо собираться, а то опоздаю, как в прошлый раз…»

Старые фонари ярко освещали дорогу у шоссе. Шагая по дворам нашего спального района, чуть ли не самого старого в городе, я всё вспоминал наши прогулки по зимней деревне. Дубки — так, кажется, она называлась. Мы не были там с того момента, как я.… не помню точно, сколько лет мне было, но я ещё был дошкольного возраста. Тогда мы жили в стареньком доме, скудно обставленном советской мебелью и плохо протапливаемом. Да, хоть в той хижине было не так уютно, но всё же мы были все вместе: я, папа и мама. Но все изменилось, когда папу забрали на войну в Таджикистан. Нам остались только недоделанная дача и куча долгов, отдав которые, мы переехали сюда, в Минск. Мама только говорила, что приходила похоронка о том, что отец погиб где-то под Дарвазом. Мне почему-то так не кажется.

По приходе в школу я заметил, что в раздевалке не очень-то много курток — штук семь-восемь. «Да не может быть! — подумал я, — «Должен ведь будет ещё кто-нибудь прийти. Пол восьмого уже почти, ёк макарёк!» И вот, будто бы в ответ на мои слова, за спиной широко распахнулась дверь, чуть коснулась стены и плавно вернулась назад. Это пришёл Юрка Артемянок, которого мы все звали Белый.

Своё ничем не примечательное прозвище он получил по нескольким причинам. Первая состояла в том, что класса до второго фамилия его была Белянский, так что кличка от сокращения повелась. Потом у него на семейном совете как-то решили, что Юрка будет носить фамилию своего деда по маминой линии (он, вроде как, был каким-то известным агрономом). Фамилия, конечно, сменилась, но прозвище осталось. Другая причина была хоть и не в национальности, но она тоже сыграла роль: наш Юра Артемянок по особым или праздничным дням любил носить белорусские вышиванки белого цвета, доставшиеся ему ещё от деда, говорил, что так «традиция соблюдается». На вид Юрка был парнем лет четырнадцати. По комплекции стройный, тело сложено крепко. Натура рабочая, рассудительная — настоящий беларус! Работу мог выполнить любую, только цель поставь. Одним словом, классный парень, таких теперь поискать.

— Здоро́во, Щерба! — сказал он своим зычным басом.

— Здравствуй, брат!

— Как жизнь, дружище, что нового за выходные? На блошиный ходил? Ты вроде собирался?..

Белый был человеком общительным, бывало, иногда чересчур. На уроках он, даже если плохо понимал тему, умел отвечать громко, звонко и чётко, а порой и самоуверенно. Никто не понимал, от кого в нём такая экспрессивность. Все знали, что родители у него самые обычные: отец тянет лямку на заводе, мать работает в детском саду воспитательницей. Оба были спокойные, тихие, и где не надо, не возникали. Не то, что бы Юра был выскочкой, но его смелость и активность всеми уважались.

Я, немного ошеломлённый от количества и частоты задаваемых вопросов, ответил:

— Да мы с мамой думали, но всё-таки после Нового года решили, что сейчас время и деньги тратить? Я уж лучше на новую гитару накоплю, не на этой же развалюхе играть. Сам-то как поживаешь?

— Ну, а я тут на днях часы твои отремонтировал, как нефиг делать. Ещё и звук отрегулировал, теперь каждый час будут тебе обозначать, как куранты!

Для своего возраста Белый неплохо разбирался в механике и электронике. Помню, как-то раз у одного парня в нашей школе на телефоне перестали работать кнопки! Абсолютно вся клавиатура была бесполезна, и телефон уже собирались выбросить, но Белый решился его починить. Оказалось, что железки под клавишами просто не могли отправить сигнал на плату. Белый в отцовском гараже вырезал точные копии всех железок и путём электрического воздействия усилил их притяжение, так что цифры теперь набирались при малейшем нажатии. В общем, тот парень просто сиял от счастья! Он предлагал Белому за это целых пятьсот рублей, но тот отказался, объясняя это тем, что такая работа для него в удовольствие, а удовольствие — лучшая плата. Эх, бескорыстная он душа всё же… Я надел модифицированные часы и надёрнул на них рукав свитера.

— Спасибо тебе, братуха, выручил! Без тебя время в телефоне только бы смотрел.

— Да не за что, чего там! — В это время дверь распахнулась, впустив личность в капюшоне и сиреневой шапке.

— Шалом, братья, как вы? — раздался из-под одеяний глуховатый тенор. Это был наш Зиля.

Внешностью он обладал приятной. У него были чёрные короткие волосы волной, чуть вздёрнутый нос, хорошо сочетающийся с плавными чертами лица и светло-карими глазами. Сам по себе Серёга был парень необычный: дрался он довольно часто, активно принимал участие в разных дворовых разборках. Человек он был не столько хитрый в силу генетики, сколько ловкий и изворотливый, потому избегал неприятностей и всегда выходил сухим из воды. Парадокс заключался в том, что при всей его сорвиголовости Серого уважали учителя и не ругали его за плохие отметки так сильно, как на остальных, потому что знали точно: Зильбер исправится.

— А что это мы в капюшоне? — с усмешкой спросил Белый. — Небось опять вчера во дворе помахались с хоккеистами?

Зиля снял капюшон. Под его правым глазом красовались два смачных синяка.

— Ого, Серый, где ж тебя так?

— Да, вчера с «Б» классом в снежки играли. Димка Айму льдом в глаз прямо попал. Тот крикнул, ну я Димона и шлёпнул в ухо слегка.

— Знаем мы твоё «слегка!» Ты в началке так же «слегка» Гарбовскому шею растянул, убийца! — с иронией брякнул Белый.

— Ой, ладно, чего сразу «убийца»? Так вот, я ему в ухо, а он как в глаз мне костяшкой влепит! Я тут повалился, но потом в стойку встал и полез на него. Тут нас и растащили. А зря, я бы ему задал… — Зиля пригрозил ребром ладони воздуху, будто напротив него стоял Димка Алексеев.

— Да зря ты так. Ну ударил ты Димку, а толку? Айму ведь лучше-то не стало, да и ты фонарём теперь светишь, — высказал Белый своё мнение.

— Неверно говоришь, братишка! Зиля за друга нашего ответил, и правильно сделал. Пусть знают, каково с нами дело иметь. Вот так вот, Юр!

Белый, очевидно, хотел что-то возразить мне, да воздержался.

В это время кто-то резко распахнул дверь, а затем так же вернул её на место. Послышались ровные шаги кожаных финских пьекс. Без сомнения, это был Аймо Йоханнес Корхонен, которого все звали попросту Айм. По виду его было не отличить от чистокровного русского парня: черты лица приятные, волосы светло-русые, но всё же его финно-угорские гены давали о себе знать — он был почти самым высоким в классе. У нас его считали довольно способным хорошистом.

— О, вот он — лёгок на помине! Здорово, великомученик!

— Чтоб вас фьорд всех побрал, здравствуйте! — Айм говорил с явным акцентом.

— Ну, как ты, жив после вчерашнего? — поинтересовался я.

— Да, всё болье-менье нормально. Я глаз вчера вечером сбором промыл, наутро синяк сошёл уже.

В самом деле, никаких особо видимых повреждений, кроме царапины от попадания льда, больше не наблюдалось (ей-богу, он точно шаман).

— Фух, ну и славно! Пойдёмте, парни, наши уже подходят.

В самом деле, пока мы болтали, народ активно подходил, а входная дверь от постоянной текучки не только нашего, но и других классов, практически не закрывалась.

— Да, а что сейчас первым уроком?

— Английский, кажется…

* * *

Мы шли по длинному коридору пятого этажа. Смеясь, говорили про предстоящие контрольные, рассуждали на разные злободневные темы, вроде закрытия параллельного класса на карантин или же строгости учителей при выставлении четвертных оценок… У кабинета английского было довольно много людей — целых пятнадцать человек. Мы зашли за угол и уселись на свои портфели. Белый играл в «змейку», Айм, как обычно, достал свой кассетный плеер со сборником песен его любимой группы «Ilona». Один раз я, чисто ради интереса, попросил у него послушать парочку композиций. Многие песни были попсовые, как по мне, но некоторые запали мне в память. До сих пор напеваю иногда.

Тут я услышал, как за моей спиной резко распахнулась дверь, мимо меня легко проплыла стройная девичья фигура, оставив за собой приятный цветочный аромат. Пришла наша подруга — Лена Зайцева. Она мне очень нравилась, но только как друг, ибо по-другому я на неё смотреть не мог. С ней было прикольно тусоваться, она была весёлая, позитивная, интересовалась музыкой, аниме. В общем, была интересной. Они тесно общались с Зилей, многие даже говорили о них как о любовной паре, что Серёге не очень-то нравилось. И всё бы хорошо, вот только была в их отношениях одна довольно значимая деталь, которая, несмотря на свою объективность, мне, да и всей нашей братии, не нравилась: Зиля почти каждую перемену и вообще большую часть свободного времени болтал только с ней! Да и в основном в его окружении, кроме нас, находились одни девчонки.

Нет, мы не хотели протестовать против их общения, даже гордились тем, что хоть кто-то из нашей банды имеет даму сердца, но слишком уж чрезмерно Серёга активничал по отношению к ней.

Зиля медленно поднялся с рюкзака:

— Я сейчас, пойду поздороваюсь…

— Знаем мы твоё приветствие, Ромео!

Он резко махнул в нашу сторону рукой, мы дружно хохотнули. Когда он подошёл к Ленке, мы опять вполголоса завели старую шарманку:

— Ну всё! Снова к бабам пошёл, теперь за уши не оттащишь!

— Да и не говори. Как с Ленкой задружились, он только с ней и водится. Эх, ўсё внимания гэтыя дзеўки забираюць! — Белый часто переходил на белорусский, если раздражался. Это происходило как-то само собой, он, скорее всего, этого даже не замечал.

Зиля до конца первой перемены проболтал с Ленкой и её подружками, мы же до конца перемены просидели на портфелях, занимаясь кто чем. В любом случае, в класс мы зашли со звонком — наша учительница снова опоздала. Обычное дело.

Глава I. «… в которой происходят первые события, повлиявшие на дальнейшую судьбу персонажей…»

Случалось ли вам когда-либо складывать своё мнение о людях, лишь только посмотрев на них? Ну, знаете, случается такое: посмотришь на человека и сразу думаешь: «Ох, неприятный тип какой-то!» Вот и у нас в классе есть такая личность. Только с ней эффект получается обратный: посмотришь на неё, и сразу создаётся такое ощущение, будто бы она тебе родная, как, например, брат или сестра — настолько веяло от неё душевным теплом и чем-то родственным. Имя ей было Инга Родович.

В нашей группе она была на равном с парнями положении: мы не относили Ингу к другим Ленкиным подружкам, хоть они и нормально общались, просто Инга порой была больше похожа на мальчишку-сорванца, чем кто-либо из пацанов. Несмотря на то что с парнями она вела себя отнюдь не по-девичьи, Инга обладала замечательной способностью показывать себя в разных местах надлежащим образом, так что воспитания у неё было не отнять.

Ко всему прочему, Инга обожала читать. В её библиотеке была в основном русская и английская классика, так что на уроках литературы ей не было равных. Само собой, имея такой тонкий вкус к прозе, Инга была безумно интересным собеседником. Хотя я и не был столь начитанным, порой у нас рождались горячие дискуссии о разных произведениях, писателях, да и не только. Возможно, дело могло быть в моей наследственности или же в обыкновенном жизненном опыте и мышлении.

Росла Инга без отца вот уже семь лет, примерно так же, как и я — в воспоминаниях сохранились какие-то отдельные образы и моменты, но цельного представления о том, кто был её папа, не было. Тогда она была просто моей хорошей знакомой, но ни я, ни Инга не знали, во что наше тесное общение выльется в скором времени. Хотя сейчас об этом лучше не думать, ведь история немного о другом…

На сегодняшнем уроке не происходило ничего необычного: учитель рассказывала что-то про грамматику, писала лингвистические термины на коричневой, пошарпанной временем доске. Те, кому было интересно, записывали, глядя на Анну Эдуардовну умными глазами, те парты, что посредине, глядели уже не так внимательно, но всё же писали. А обитатели «камчатки» вообще бог знает чем занимались: кто болтал, кто рисовал, кто играл в морской бой, а некоторые вовсе делали домашку на следующий урок (а то и на два)!

Что до меня, сидел я где-то на второй парте первого ряда вместе с отличницей-старостой Катькой. Она была ничего: темноволосая, стройная, да и формы уже виделись, но я тогда не сильно обращал на неё внимание.

Сзади нас сидели две девчонки: Танька и Полина. Они были теми ещё сплетницами, которым лишь бы попромывать косточки кого-нибудь из одноклассников. Ясен пень, что их болтовню в открытую было не засечь, но всё точно знали, что им секретов лучше не доверять, бо растрепать имеют возможность. В целом, они не бесили, наоборот — без них я бы и представить не мог жизнь нашего класса! Картину к тому же дополняла Аня — местная красавица, которая с Танькой и Полиной была дружна крепко, хоть и перешла она к нам всего год назад. Были слухи, что она мутила историю с кем-то из старших классов, но такового за ней замечено пока не было.

От первых рядов по оси «икс» больше никто не сидел, кроме Дашки Ивановой и Варьки Жилиной. Их посадили сюда отнюдь не просто так: обе были такими тихонями, что и с первой парты их было еле слышно. Так, Анна Эдуардовна и пересадила их ближе к себе, да и это у неё не сразу вышло! Пришлось их обеих уговаривать, да не один раз. Эх, вот если бы у меня были Дашкины мозги, я бы горы свернул, ей-богу! Хотя, кто знает, может, и со своими получится…

На третьей парте второго ряда (а было их всего-навсего два из-за небольшой величины кабинета) заканчивались средние ряды и шла «камчатка»: прямо за Аймо и Ашотом, сыном учительницы, сидели Зиля и Ленка, а за ними две другие Танькины подружки, такие же сплетницы, как и Полина. На них я на уроке даже не глядел, да и было бы на что. Они заканчивали собой первый ряд, располагаясь удачно близко к выходу, откуда можно было гурьбой свалить на девичье вече в туалет.

Перпендикулярно Ленке и Зиле сидел на четвёртой парте первого ряда Белый, прямо за сплетницами, а за ним и Инга. Как раз с ней связан ещё один не больно интересный, но довольно важный момент. Смотря на эту красавицу, никак невозможно было вообразить себе на месте её братца, быкана-упыря с одной извилиной. Так вот знакомьтесь с ним — Саня Родович, ученик-второгодник девятого «А». Честно сказать, был он тот ещё поганец. Да нет, этому уголовнику такое слово пойдёт, как ежу футболка…

Как вы уже догадались по эпитетам, безупречными моралью и поведением он не блистал: этот гад вечно быдлил на учителей, одноклассников, учился из-под палки… Признавал он авторитет только своего «бати», который на самом деле приходился ему отчимом и, если верить тому, что говорил сам Саня, сидел по какой-то серьёзной статье. Бог знает, что там у них в семье происходило, да только при стычках он лишь на него и ссылался: «Вот батя выйдет, всех вас порешит!» В заключение скажу только одно: слава богу, что не в нашем классе содержится этот арестант.

Прямо за Ингой сидели картёжники. Не то что бы они были заядлыми азартниками, но любили позаниматься фигнёй на уроке. Частенько играли в карты, в «горчишник», в «щелбаны», но сильно криминального не совершали.

Наконец прозвенел звонок с урока, все собрали портфели, попрощались с учителем и вышли в коридор. Из больших окон на лестницу уже проскакивали первые утренние лучи декабрьского солнца. В этом году здорово заснежило, скорее всего, домой буду добираться сугробами. Сугробы на земле — это ещё ничего, но если они будут сваливаться прямо с деревьев, на кроны которых яростно давили снежные кучи, то будет повод брать из дома зонт.

Мы с парнями почти добрели до кабинета алгебры, уже собирались рассаживаться по своим местам, как вдруг заметили, что на задней парте сидит наш классный руководитель. Да, хоть человек она была отзывчивый и надёжный, но за столько лет обучения в нашей маленькой классовой общине сложилось множество примет, одна из которых гласит: «Ирина Евгеньевна на алгебре — жди беды…»

* * *

Живя на этом свете уже пятнадцатый год, про приметы я уяснил одну важную вещь: они обладают различной по степени поражения силой и свойствами, в числе которых — свойство не сбываться, или же сбываться наполовину.

Да, от Ирины Евгеньевны мы в этот раз не услышали ничего страшного: она поблагодарила отличниц и Полину за участие в олимпиаде по математике, попросила на следующей неделе начинать украшать класс к праздникам и сказала, что в следующую пятницу мы едем в театр на «Алые паруса». На этом месте её выступление оборвалась школьным звонком на урок, заставившим нас как по команде встать и поприветствовать Татьяну Григорьевну…

Это было первое и, как я думал, последнее необычное явление за целый день. Остальные уроки, включая саму алгебру, прошли по обычному пятничному сценарию: физ-ра, столовая на всю перемену для особо голодных, русский язык, литература, ОБЖ, самостоятельное разукрашивание контурных карт по истории, а потом и долгожданная свобода. В раздевалке как обычно было столпотворение: все ужасно хотели пораньше свалить из школы домой, или по делам, или в магазин, или же просто вырваться на охмеляющую зимнюю прохладу от душных батарей. К счастью, я давно выучил эту «схему» переодеваний и просто спокойненько дожидался, пока схлынет первый поток школьников. Я ловко проскользнул в железные двери, схватил свой ватник, который я именовал «курткой», берцы и так же ловко вылез обратно, и очень вовремя — подоспела вторая волна. Благо, мои друзья были такие же ловкачи, так что через пять минут мы уже были на улице.

— Так, ну что ж, мальчишки и девчонки, — заговорил Зиля, оглашая условия встречи, — встречаемся как обычно в шесть, на «кораблике»! Всем быть!

— «Кто на драку не пойдёт, тому больше попадёт!»

— Эт точно! — хохотнул Белый. — Ну давай, Паха, ждём тебя!

— Увидимся, братья! — ответил я, несмотря на то что среди «братьев» были и «сёстры», и направился вверх по улице.

— Hyvästit!

Парни и девочки направились в сторону пешеходного перехода. Шутка была в том, что полпути мы шли по параллельным сторонам, а впереди переход был только на перекрёстке, но ребята заворачивали к домам, не доходя до него. Кто ж так строил, а ведь столица!

Когда я дошёл до дома, солнце уже скрылось за тяжёлыми тучами, лёгкие снежинки, летевшие с неба, опускались на город мохнатыми пушинками. Я набрал код домофона и зашёл в подъезд. Тут разница в температуре не сильно ощущалась — недавно прорвало батарею у входа.

По приходе в квартиру я ощутил сильное тепло, вероятно, от плиты, потому как мама готовила плов и ещё что-то. Первым меня радостно выскочил встречать мой пёс Тонтту. Да, хоть он и обычный Джек Рассел терьер, но у него предыстория будет многим поинтереснее, чем у других! Достался он мне от Айма, как только они с семьёй переехали сюда из Хельсинки. Их соседкой была ворчливая старуха, Прасковья Петровна. Она всё время жаловалась на то, что пёс лает, когда Корхоненов нет дома (хотя дед Матти всегда был в квартире, и при нём бы пёс точно не лаял). Она грозилась милиции рассказать, что с ней по соседству проживают якобы «иноагенты с запада», но такой маразм семья терпеть не хотела. Иван Максимыч, отец Аймо, решил оставить пса нам, так как мы с мамой жили в соседнем доме, то есть относительно далеко от старухиной квартиры, да и вечера наши были довольно тоскливы. И вот однажды Аймо явился ко мне с Тонтту, двумя мисками и собачьим паспортом с датами всех прививок. Правда, тут появился один нюанс: так как Тонтту все пять лет прожил в Финляндии, то понимал он исключительно по-фински. Так, за тот год, что мне оставался до школы, я экстерном выучил финский язык. Но зачем же учить целый язык, если можно выучить пару-тройку команд для собачонки? Тут тоже всё было не так просто! Тонтту был довольно умным для своей породы, а потому понимал много слов из человеческой речи, так что одних «istua» (сидеть), «pysy» (лежать) и «ääni» (голос) было недостаточно для диалога человека с собакой!

Облизав мне лицо и испачкав меня в шерсти с ног до головы, Тонтту радостно гавкнул. Мама обстучала деревянную лопатку об сковороду с пловом и пошла меня встречать. Я уже скинул с себя куртку и начал расшнуровывать берцы.

— Привет! Ну, как школа, как всё?

— Да нормально, спокойно, как всегда.

— Это хорошо, у нас тоже всё славно. Ну, ты проходи, там плов, чай, суп вот готовлю, последишь?

— Да, мамуль, за всем прослежу, поем, ты иди отдыхай!

— Если б к урокам не надо было готовиться! — мама усталым и одновременно довольным взглядом посмотрела на меня и ушла в комнату.

Зайдя на кухню, я увидел кучку грязной посуды в раковине. «Надо бы перекусить и перемыть это всё, а то мама тут до полуночи не закончит,» — подумал я и отложил себе тарелку плова с курицей. Закончив трапезу, я приступил к чаепитию, прикусывая пряником. За окном разливалась всё та же постепенно находящая вечерняя темень и пушистый снежок. Эта синева на снегу и зажжённые фонари просто манили меня выйти наружу. «Интересно, а в Крыму сейчас птиц много? У них, выходит, не дождливый, а птичий сезон начался… Черт, который час!?» — я очнулся и посмотрел на часы: пол-шестого! Я поставил тарелку в раковину и побежал одеваться.

— Мам, я гулять!

— Хорошо! Только звони! Телефон взял?

— Да, со мной!

— Ладно, не броди допоздна! Люблю тебя!

— И я тебя! — крикнул я, уже закрывая за собой дверь.

Выбежав из подъезда, я завернул за угол и побежал на место встречи, на «кораблик». Бегом было минут десять, но я хотел прийти первым.

Добежал я, к счастью, быстро. На площадке тусили Лена, Зиля и Инга. Вскоре подошли Белый с Аймом.

— Ну че, куда пойдём?

— Предлагаю… о, чёй-то!? — отвлёк внимание Белый и влепил Зиле снежком прямо в капюшон.

— Ах ты бульбаш! А ну иди сюда!

Началась игра в снежки. Парни кидались, девчонки хохотали, те валили их в сугроб. Мы играли, веселились, порой трещали о всяких разностях. Короче говоря, нам было весело. Вплоть до того самого момента… Мы так долго бродили, что не заметили, как зашли в то место, куда заходить не следовало. Возможно, сверни мы в другую сторону или поверни домой, мы бы в эту историю не попали…

Свет фонаря помог разглядеть три силуэта, идущих на нас. Ясное дело, это могли быть кто угодно, но по пьяному ржачу и тлеющий сигарке в зубах рослого я сразу догадался, кто это был — Родович со своей бандой. Эти придурки думали, что «держат в страхе весь район», а по факту они только бродили всё время туда-сюда, хвасталась дорогими заграничными вещами и портили чужую собственность. По-серьёзному от их выходок страдали только простые ребята, что было действительно несправедливо, но хороший отпор им пока никто не решался дать. Этой бандитской компании многие старались избегать, но в тот день у нас, к сожалению, этого не вышло.

— Эй, Сань, че за лохов к нам занесло?

— Да это ж та мелочь из восьмого! Хера, и сеструха твоя!

— Че здесь забыли, черти? — Родович задымил и подкатил ближе, — Мелкая, ты чё не дома? А ну марш!

— Я тебе не мелкая, у меня имя есть. Где хочу, там и гуляю, я отчима-уголовника не шугаюсь, — грозно парировала Инга.

— Я с тобой ещё перетру!.. Ба, да тут Ущербный, братья! — обратился Родович к своим упырям. Группа сдвинулась кольцом. Они были довольно широкие, в буквальном смысле, так что проскочить между ними не удалось бы никому.

— Пройти дай, чертила!

— Щого!?

— Повторяю для чертилы: пройти-дай-запятая-чертила-восклицательный знак, — с этими гамадрилами нужно было говорить только спокойным тоном. Чуть в сторону уйдешь, чуть слабину в голосе пропустишь — всё, пиши «пропало», точно поколотят. Но, к счастью, моя мать — учитель русского языка и литературы, так что в переговорах с этаким быдлом я был не промах. Родович приблизился ко мне вплотную.

— За слова ответишь, свинья?

Его смачный харчок прилетел мне прямо в глаз. Нет. Я этого так не оставлю. Нельзя так со мной.

Я собрал всю свою ненависть и злобу в кулак, но их было так много, что, казалось, и целого кулака не хватит. Предвидев, что будет побоище, я поступил, как учил мой тренер: «Вдох. Досчитать до пяти. Выдох.» Я был готов.

Мой удар пришёлся Сане чуть ниже переносицы, удалось крепко разбить ему нос и на время вывести из числа соперников. Его парни двинулись на меня. Я собрал руки у головы и стал тратить на каждого по три секунды, как учили. Лысый замахнулся… раз, два, три, отошёл — он покачнулся его добил с левой Белый, набежал парень в шапке. Он атаковал, но я поставил блок — раз, два, три, — апперкот и «почтальон», он шмякнулся об дерево, я отскочил в сторону. Теперь снова налетел лысый, отыграв ложный удар — уход, два, три — опять выведен. Таким макаром мы бы забили этих придурков до конца, если бы не Родович: Саня очнулся, утёр кровь с перекошенного носа и двинулся на меня. Зиля попытался вывести его из игры сразу, но тот шибанул его в живот с колена. Ленка рванула к Серёге, Аймо, прибив одного с правой и оттолкнув с ноги в сторону, окрикнул меня: «Пашка, берегись!» Я развернулся, но было уже поздно — Родович размахнулся и вмазал мне «кружкой». Всё поплыло, ноги разъехались, и я свалился на снег. То, что произошло дальше, смутно отпечаталось в памяти: девки убежали, кто-то из ребят успел шибануть Санька ещё раз. Бандюги свалили, всё потемнело.

Вскоре я очнулся в тёплом месте. Пахло лекарствами и старыми вещами — я был у Айма дома, без сомненья. Его отец, Иван Максимыч (по-фински его звали Йоханнес… Матти, кажется), в Хельсинки работал врачом-хирургом, но по приезде в Минск не смог устроиться работать по специальности, так как с нашими зарплатами и уважением к врачам особо не проживёшь. Он устроился работать в какую-то страховую компанию, а врачевание осталось как хобби. С другой стороны, было странно, почему же семья Айма переехала из одной из самых развитых стран Европы сюда, в Беларусь? Разумеется, у них тут есть родственники. Также стоит упомянуть многоуважаемого прадедушку Айма, который прошёл две войны, и ему было что поведать. Кроме заботы о близких его семью тут ничего не держало, отчего же они просто не забрали деда Матти с собой? Да, видно, хорошо у нас… хорошо!

Я окончательно пришёл в себя и привстал с дивана. Ощутив тяжесть на левой брови, я тут же ощупал её — на ней был шов мелкой строчкой, сантиметра полтора-два в длину. Всплыли мысли о том, что произошло вечером. Дверь скрипнула, я насторожился. В комнату вошел невысокий седовласый старик с тростью в руках и в свитере — это был дед Матти. Он присел на креслице рядом с телевизором.

— Hey, taistelisa! Miten jumalanpalvelus? Haulit naarmuuntuilat?

— Ei, jouduin tappeluun pihalla. Yhden paskiaisen kanssa, mursisn neinen nenänsä.

— Muistan havanneeni nousakkaan nuorena. En osannut punua konteliaasti, joten ymmärin.

Дед задумался. Видно, вспоминал минувшие дни молодости. Потом спросил, серьёзно глядя на меня из-под седых бровей

— Minkä vuoksi olet taisteli?

— Totuuden vuoksi, — ответил я. Дед Матти с уважением покачал головой.

— Kyllä, totuus — hän on tällainen… Kenen puolella on, sitäi vahnvempia,[1] — тут в комнату зашёл Аймо.

— Привет, дедуль! Ну как, Паш, очнулся? Папа сказал, что тебе повезло ещё: после таких ударов обычно не встают совсем.

— Ну, это счастье… — грустно усмехнулся я.

— Знаешь, что я тут смекнул: идти тебе домой сейчас опасно, того и гляди поймают или сам сознание потеряешь. Оставайся-ка тут. Про маму твою не бойся, я ей позвонил…

— Сильно беспокоится?

— Да не, я сказал, что мы все с прогулки устали, и вы у меня ночевать остались. Мы тебе кровать разложим, умывайся да ложись на боковую!

Я отправился в ванную умываться. Почистив зубы и посмотревшись в зеркало, я увидел, как аккуратно была зашита бровь. Тяжесть шва ноющей болью отдавалась в виске. «Угораздило же… Ладно, боль только в воображении. Надо отвлечься и поспать…» Я решил пока больше не думать об этом инциденте и поскорее заснуть.

Пока я ложился в постель и закутывался в одеяло, у меня вдруг промелькнула мысль: «Посуда… Я совсем забыл помыть посуду!..»

 — Здарова, боец! Как служба? Шрапнелью цепануло? — Да, во дворе сцепился, с отмороженный одним, пришлось нос сломать. — Помню, как в молодости надрал зад одному выскочке. Разговаривать вежливо не хотел, вот и получил. — За что дрался-то? — За правду. — Да, правда она такая. На чьей стороне, тот и сильней (фин.).

Глава II. «…в которой последствия тех самых событий первый раз дают о себе знать…»

Проснувшись рано утром, я быстренько умылся, почистил зубы и собрался уходить. Аймо вскочил вместе со мной и вызвался меня проводить. Он довёл меня до лифта и, попрощавшись, ушёл досыпать своё. А я, собравшись с духом, вышел в сторону своего дома.

Забрезжил рассвет, из тёмно-синего, слегка отливающего рыжиной, небо постепенно становилось каким-то сначала серовато-жёлтым, а потом и совсем серым. Я думал, что сегодня опять начнётся снегопад, как и вчера, но этого не случилось: снег лежал ровными сугробами, ни одна пушинка недвигалась с места. Не было ни ветра, ни облаков, ни мрачного зимнего солнца, даже людей — и тех не было. Будто бы весь мир в эту декабрьскую субботу замер и боялся каждого движения. День выдался каким-то сухим и неприятным, будто бы наступает весна, а не близится Новый год.

Всю дорогу в голове роились тяжёлые мысли о вчерашней потасовке. Правда хоть и была на моей стороне, но Родович этого всё равно не признает. Одно я знал железно: за разбитый нос он будит мстить.

Помнится, как он над одним коротышкой храбрым посмеяться решил. Данька Сидоров, кажется, его звали. На завтраке в столовой Родович, проходя мимо, ткнул Даньку лицом в овсянку. Храбрец, разумеется, в долгу не остался: он схватил Родовича за майку и вылил ему за ворот кисель, вдогонку толкнув и обозвав «козлом». Саня подошёл к нему, схватил за грудки и сказал: «Зайцы трусят, львы едят», после чего молча бросил Даньку в сторону стула. На некоторое время храбрец позабыл о стычке. Он расслабился: каждый день приходил в школу как ни в чём ни бывало, весело беседовал с друзьями, Саню обходил стороной. Длилось это напряжённое затишье недолго — Родович затаил обиду. Унизили его, а он этого, как показывает практика, просто так не оставляет. Примерно через неделю, когда Сидоров возвращался домой, Родович с толпой своих дружков-старшаков уже выжидали, пока он свернёт за угол. Саня схватил его за ворот и произнёс заветное: «Зайцы трусят, львы едят». В той драке… да что там драке, это была обыкновенная казнь: десять отмороженных гопников навалились на Даньку и хорошенько отдубасили. Ему сломали два ребра, кисть правой руки, нос и наградили здоровенным фонарём под глазом. Парень чудом выжил, ни один жизненно важный орган упыри не смогли повредить, но в школе он не появлялся долго — месяц провалялся дома, да и потом немного прихрамывал. Он утверждал, что попал под колёса и это был просто несчастный случай, но все (по крайней мере, восьмые и седьмые классы) догадывались, кто его прибил. За Данька по-серьёзному заступиться было некому: из родственников у него осталась одна бабушка, а родители погибли давно, так что делу серьёзного хода не дали. Само собой разумеется, Родовича стали бояться ещё больше, а уж тот парень совсем растерял свою храбрость и удаль. До сих пор ему бывает тяжело правой рукой работать — сустав был частично раздроблен.

Такой жути, представьте себе, могла нагнать Инга — именно она поведала мне все подробности и детали того случая. А теперь вообразите, в каком «предвкушении» был я, зная про всю эту историю…

Я, по правде говоря, никогда не боялся драться. Страх совсем ушёл, когда прошла первая неделя спарринга в боксёрской секции. Оказалось, что бить людей не так страшно, даже порой приятно, а уворачиваться от чужих перчаток и наносить удары по незащищённым местам приятнее во сто крат, но порой, когда ты пропускаешь удар, потом второй, третий, ты сильно выбиваешься из боя: ноги не слушаются, голова перестаёт соображать и просчитывать пути отхода, а тебя всё колотят, колотят… Главное, успеть очухаться, собраться и никогда не сдаваться. Собраться и не сдаваться…

Зайдя в подъезд и поднявшись на третий этаж, я тихонько открыл дверь квартиры. Тонтту радостно залаял и завертелся вокруг ног. Нос защекотал аромат свежесваренного бульона, отчего мой изголодавшийся после тревожной ночи живот заурчал с утроенной силой. Я пошёл на кухню, где мама ждала меня с готовыми макаронами и вопросами о вчерашнем. Я присел к столу.

— Ну, потрудитесь объяснить, Павел Артемич, что вчера произошло и отчего я до утра не могла уснуть?!

— И тебе доброе утро, мам…

— Доброе. Я серьёзно, рассказывай давай. Только правду — Аймо совсем врать не умеет…

— Да во дворе сцепился с Саней, нос ему начистил, по-мирному расходиться не захотел…

Тут я уловил удивлённый мамин взгляд на своей голове. Она заметила мой шрам. Это было фиаско…

— А ну покажи… Ах! — мама всплеснула руками. — Это тот Саня тебя так? Кошмар! Он ведь убить тебя мог, понимаешь?!

— Да всё обошлось, ма!

«Давай, — думал я, — сейчас быстро поругаемся, я поем и рвану к Белому…»

— Что?! Что обошлось-то? Это ведь Иван Максимыч тебя зашил, ты только благодаря ему и жив! Не сын, а наказание…

— Мам, ты пойми… за базар ответить надо было — я ответил. По понятиям я прав.

— Бог ты мой… — мама поникла взглядом, присела на стул и подхватила голову рукой. Я почувствовал себя не в своей тарелке от её вида.

— Мам, что такое?

— Ты говоришь совсем как твой отец, — она окончательно опечалилась. — Сынок, послушай: я прошу тебя, не нарвись на неприятности! Ты у меня единственный, и… я так хочу, чтобы ты вырос правильным и добрым парнем. Не подводи меня, прошу. Знаешь… как мне не хватает твоего папы! — у мамы навернулись слёзы, она прикрыла глаза рукой.

Я мигом обнял её и вдруг почувствовал, что у меня самого глаза на мокром месте.

— Я знаю, мам… прости меня, пожалуйста… сам по нему ужасно скучаю!

Мы проплакали так ещё пару минут. Я постепенно успокоился, вытер слёзы и окончательно пришёл в себя.

— Мам, я ударил Саню за то, что он меня оскорбил, унизил перед всеми. Этого спустить нельзя было.

— Ох, сынок, я понимаю…

— Он будет мне мстить. Есть большой шанс того, что мне сильно достанется, так что я должен подготовиться. Пойми, под угрозу попасть могу не только я, но и друзья. Он мстит страшно, в этом я не сомневаюсь. Знала бы ты, насколько всё серьёзно… Только эту проблему я должен решить сам. Я, и никто другой!

Мама задумалась над чем-то, глядя в окно на заснеженную улицу.

Люди постепенно начали выходить из своих подъездов, какой-то парень выгуливал своего лабрадора. Пёс не спеша бродил, делал свои дела, как вдруг на блестящем утреннем снегу, метрах в пятнадцати от него, возникла ворона: вся чёрная, будто искупавшаяся в дёгте пополам с углём. Пёс насторожился: он прильнул к земле, готовясь к атаке и выжидая, пока хозяин его отпустит. Парень осторожно опустился рядом с псом, плавно отстегнул поводок и дал лабрадору сигнал к атаке. Большой и белый комок, будто пущенный из картонного самострела, рванулся по направлению к вороне. Она старалась улететь, а охотник всё нагонял и нагонял. Эта гонка продолжалась недолго — вскоре пёс схватил птицу, сам того не ожидая, и гордо повернулся к хозяину, демонстрируя добычу. Не понимая, что дальше делать с пойманной птахой, пёс положил её на снег и аккуратно подтолкнул носом вперёд. Ворона некоторое время была в ступоре, не осознавая, что с ней произошло, но через пару-тройку секунд сообразила, что смерть ей не грозит, и вспорхнула, полетев куда-то вдаль, время от времени снижаясь из-за болезненного укуса.

— Хорошо, — вдруг ответила мама, — ты действительно прав. Только позволь посоветовать тебе кое-что. Что бы ни случилось, как бы ни сложились обстоятельства — не лезь на рожон, не испытывай судьбу! Такие, как Саня, это чувствуют, и не успеешь опомниться — придавят… Я знаю и понимаю, что ты смелый и сильный парень, как и твой отец в молодости, но я тебя прошу — подходи ко всему осознанно. С холодной головой. И никогда не давай волю злобе. Она, сынок, ещё никому счастья не приносила… Но я в тебя верю. Ты наш, щербинской породы! В нас стержень есть, который никогда не гнётся!

Мама крепко обняла меня. Я почувствовал, что готов заплакать, но нашёл в себе силы удержаться.

— Спасибо, мам… Спасибо, что в меня веришь! — мама потрепала меня по голове.

— Ладно, воин! Кушай, а то остынет! — она погладила меня по плечу и ушла в комнату.

Я пододвинул к себе макароны и чашку чая. За трапезой мне пришла одна идея, которую я давно хотел воплотить, и теперь для этого был самый подходящий случай.

* * *

Белый жил относительно недалеко, равно как и Аймо. Не знаю уж, как так вышло, что почти все наши дома находились в одном районе и практически на одной улице. Когда нам было лет по восемь, мы любили гулять во дворе у Юрки: недалеко от его дома было два ряда гаражей, а между ними длиннющая дорога. Там славно было играть в городки, в войнушку, да и в прочие дворовые игрища. Так вот, в одном из таких гаражей и проводил большую часть свободного времени Белый. Кроме своих собственных проектов и всяких самоделок, Юра любил копаться в стареньком четвёртом «Жигули» своего папы: он регулярно менял колёса с приходом зимы, доливал незамерзайки, контролировал состояние суппортов, тормозных колодок, чинил время от времени выходившую из строя электронику да и просто занимался техобслугой всех составляющих автомобиля.

Я сразу заслышал радио из двадцатого гаража — играл какой-то старый белорусский рок, ещё девяностых, что-то вроде «Крамы». Зайдя в гараж, я застал Белого за перебором каких-то гаек. Скорее всего, он опять раскладывал всякую мелочёвку по своим коробкам и ячейкам. Сказать по правде, ему не очень-то нравилось это занятие — пару раз на моих глазах он даже ругался с дядей Серёжей, его отцом, который иногда нечаянно перемешивал содержимое ящичков. Да уж, дух перфекционизма ему перешёл от мамы, без сомненья.

— Здоро́во, Юр! Что, опять перепутки? — поинтересовался я.

— Да и не говори, неделю назад разбирал, опять помойку устроили. Что ж такое, хоть под замок запирай! — Белый яростно кинул скопившиеся в руке гайки в очередной коробок.

— Ты, брат, таким темпом и гараж батин себе ухватишь к совершеннолетию вместе с «Жигулём»!

— Я уж думал, это было бы кстати… Да, очень даже, — Белый закончил с очередным рядом коробков и засунул их в тумбочный шкаф, крепко задвинув дверцу с ноги. — Ты как, жив после побоища? Этот хмырь на тебя так наскочил, я перетрухал весь, но потом челюсть ему зацепил знатно, — оказалось, что наша «победа» была отчасти делом рук и Юрки.

— Да, что-то припоминаю… Насчёт Сани у меня идея одна есть. Небезопасная, конечно, но если выгорит, то мы сможем его пресечь, раз и навсегда.

— Ну, выкладывай, я весь внимание, — сосредоточенно произнёс Белый. Я принялся рассказывать про мой замысел, а он тем временем убавил громкость на приёмнике.

— Слушай, помнится, у тебя аккумулятор был старый, который тогда потёк. Он ведь ещё сохранился?

— Допустим, да. Что с того?

— А то, что мне железяки из него нужны. Хочу в кастет переплавить. Чтоб в ладошке хорошо сидел…

Белый смутился. Наверное, не такой идеи он от меня ожидал, хотя и понимал, что она будет связана с нанесением врагу тяжких увечий.

— Ты ведь понимаешь, что это статья, причём очень серьёзная? И ведь все на учёт встанем, и ты, и я!

— Понимаю, но ведь и ты…

— А как родители: мои, твоя мама? О них ты подумал? А если ты его убьёшь?!

Белый начинал вскипать, а в таком состоянии разговаривать с ним было трудно. Я схватил его за плечи и резко тряхнул, согнав всю истерику.

— Да послушай ты! Саня меня чуть не убил, и, знаешь ли, мне этого хватило. Теперь его очередь будет отвечать, и не только передо мной, но и перед Зилей, Данькой и всеми теми, кому от него жизни не было! Разумеешь?

— Разумею…

— А раз так, то помоги мне, брат. Без тебя никак…

Юра на миг смутился, вероятно, что-то вспоминая или прикидывая, после чего ответил:

— Хорошо, что ещё сказать… Помогу, только если обещаешь, что никого не кокнешь!

— Ладно, обещаю. Будет не в целости, но в сохранности, аха-ха!

— Ох уж эти приколы твои… Ладно, твоя уверенность меня бодрит. Давай, тащи ту квадратную жестянку и песка в неё зачерпни из ящика. Я пока аккум поищу…

Я вышел на улицу с жестяной коробкой. С трудом поддев тяжёлую крышку стального ящика, я нагрёб в лоханку песка до самых краёв и вернулся в гараж. Белый уже выставил аккумулятор и что-то искал за шкафом. «Ага, вот ты где!» — обрадовался он и вынул из-за угла здоровенный топор.

— Наш, советский ещё… Старенький, но рубит до сих пор на убой. Ломать готов? — я взял у Юрки топор, замахнулся и ударил из-за головы. Тяжёлое лезвие вонзилось в аккумулятор, но разбить его сразу не смогло. Удар, удар, ещё удар — наконец тяжёлый корпус распался, изнутри показались серые картриджи со свинцовыми сетками. Дело было за малым…

Кастет вышел что надо. Конечно, не как в американских фильмах, с отдельным разъёмом для каждого пальца, но для самозащиты это была первая вещь: на тыльной стороне ладони лежала увесистая свинцовая гирька, от которой плавно отходили два толстых уса, соединяющихся в один заточенный полукруг на стороне костяшек. На внутренней части мы в качестве знака отличия выбили крест.

— Да, таким шибанёшь — мало не покажется!

— Придётся мне его везде с собой носить. Ну, благо у нас вещи никто не проверяет, кроме родителей.

— Слушай, Паш, — выступил с предложением Белый, — а чё ты ему сам «стрелу» не забьёшь? Чтоб всё по-честному было, по правилам.

— Да не дерётся он по правилам, Юра! Ни по правилам, ни по понятиям. Он ведь как зверюга — только сильного признаёт, а если слабее окажешься — растопчет и не заметит. Вот и вся история. По-настоящему победить Санька я смогу только на его земле. По его законам…

— Ладно, — согласился Белый, — может быть, ты и прав. Он сам тебя скоро найдёт, но будешь ли ты сам готов? Кастет ты можешь и не успеть достать, а тебя уже и того… Шо тогда?

— А знаешь, шо? Я к ним без приглашения приду. Один.

* * *

Парней я решил пока не ставить в известность о том, что я задумал — мне нужно было спокойно подготовиться ко встрече. Я знал подходящее место для хорошей тренировки, в котором меня никто не побеспокоит.

Это была старая боксёрская секция, ещё времён Брежнева и Машерова. Именно там я занимался спортом класса до шестого. Потом секцию закрыли, по всей видимости, из-за кризиса, а работники и тренеры попали под сокращение. По иронии судьбы эта секция была одной из самых современных и передовых для того времени, если не самой передовой во всём Ленинском районе, так что записываться после её закрытия в другое место желания особо не было.

При входе в старое здание меня встретила истлевшая надпись «СДЮШОР „Чинук“». Я поднялся по треснувшим ступенькам, открыл скрипучую деревянную дверь и попал в узкий коридор. В нос ударил запах влажного бетона и старой кожи. Пройдя вдоль до ресепшена, в котором до закрытия зачем-то поменяли стол, я попал в большой спортивный зал с боксёрскими грушами, спортивными атрибутами в ящиках и турниками. Да, здесь практически ничего не изменилось, разве что одна груша оторвалась от проржавевшей цепи, а в крыше зияла дыра, через которую бледный луч зимнего солнца попадал в помещение. Скинув с себя шапку и ватник, я достал из сумки кеды и стал переобуваться. Стоять, натянув на ноги куски резины с тряпками, да ещё и на таком морозе было довольно дискомфортно, поэтому я сразу начал разминку, дабы не закоченеть.

После небольшой пробежки я приступил к подтягиваниям. Слава богу, взял с собой бинты, чтобы не прикоченеть к стальным турникам. Первые десять раз дались легко, а вот на тринадцатом забились мышцы, но через силу удалось подтянуться пятнадцать раз. Я спрыгнул с турника и встряхнул руки, ощутив, что мне стало теплее. Ещё немного размяв корпус, я направился к боксёрским грушам. Отыскать хорошую было трудновато: на весь зал их было пять, одна из которых упала, а две, как оказалось, были дырявые. С негнилой цепью и целой начинкой была только одна, и я приступил к отработке движений. «Левой, левой, хук; левой-правой, апперкот; левой, нырок, апперкот». Получалось ровно, но как будто нескоординированно, нечётко. Я стал вспоминать и пробовать всё, что знаю: приём с лоу-киком из кикбоксинга, маятник с наклоном, даже вертушку кое-как попытался провернуть. Удары были сильные, но соединить все движения в один приём, как в один удар, не получалось — пожалуй, сказывалось долгое отсутствие тренировок. Я со злости долбанул по груше — она отшатнулась к стене и прилетела мне в ухо. Было обидно и больно.

Вдруг я услышал до удивления знакомый низкий, басовитый мужской смех:

— Ну, брат, мешок-то и ответить может! — это был тот человек, с которым мы не виделись с двухтысячного года…

Именно он научил меня постоять за себя и обучил почти всему, что знал сам. Это был мой тренер по боксу — Дмитрий Сергеевич Смолевич. Для своих пятидесяти лет он выглядел очень молодо. Ясное дело, ведь спортом он занимался лет сорок с чем-то. При «Союзе» он состоял в Международной ассоциации любительского бокса, ко всему прочему, был ещё и мастером спорта по кикбоксингу. Всех его спортивных заслуг перечислить не хватит времени, но он совершенно точно был лучшим тренером в Минске. Его вроде бы даже президент к себе приглашал, хотя наверняка не знаю.

Когда я только пришёл заниматься боксом, ещё в первом классе, я, разумеется, был тот ещё доходяга, но Дмитрий Сергеевич не отвернулся от меня. Он заметил мой искренний интерес к спорту и стал выращивать из меня бойца. Всё случилось нескоро, очень даже нескоро: на первых занятиях я, как и все, делал ОФП, растягивался, качал мышцы. Спустя некоторое время Дмитрий Сергеевич стал оставлять меня после занятий, я начал делать в два раза больше, чем остальные: больше отжиманий, больше приседаний, дольше растяжка и изнурительнее бег. Со временем тренер начал ставить мой удар, рассказывать про технику боя, про то, что важно бить не сильно, а часто, что нужно не бросаться на противника, а запутывать его и вести за собой. Скоро я стал одним из лучших в группе, а потом и лучшим учеником. Да, умение просчитывать ходы наперёд, свои и чужие, напористость и хладнокровие — всё это, безусловно, пригождалось не только в спорте, но и в повседневной жизни. Дела хорошо шли и с учёбой, и с друзьями. В общем, нет таких слов, которыми я могу отблагодарить этого человека. Скажу точно: на школьном этапе жизни он здорово заменил мне отца.

— Дмитрий Сергеич! Сколько ж мы не виделись?

— Да, почитай, как три года будет! Ну, как ты сам? Уроки мои помнишь ещё?

— Скажите, вы тут как… откуда… какими судьбами?.. — ужасно волнительно было увидеться с тренером спустя целых три года.

— Да проходил тут мимо, заслышал, как лупит кто-то во всю, дай, думаю, зайду. А ты что же, прошлое решил вспомнить?

— Я тут разминаюсь для… кое-чего, — эх, не хотелось ему говорить, но от тренера такого не утаишь, особенно от Дмитрия Сергеевича.

— А, ясно дело, на побоище собрался. Всё понятно.

— Дмитрий Сергеич, помогите. Я уже всё испробовал, да как обычно…

— Неслаженно. Плавали, знаем.

Верно, все мои огрехи он знал с малых лет. Ему я мог доверять больше, чем себе, да и не только в тренировках.

— Ты торопишься, как обычно, и силу хочешь в удар вложить такую, чтобы противник в стратосферу улетел, а тебе вертеться надо не забывать. В боксе что главное?

— Ну, голова и ноги…

— Оно и верно! В них вся координация, забудешь про ноги — и всё, бой проигран.

Тренер подошёл к ящику с инвентарём, достал две резиновые палки для отработки ударов и встал за грушу.

— Давай почтальон, наклон, левой-правой и уход.

Я провёл первую комбинацию.

— Шаг! За шагом следи, здесь приставной от правой!

Спустя три попытки «почтальон» получился, но я не успел сделать наклон до конца. Мне прилетело справа.

— А ну не спать! Сначала! Не спеши, не суетись! — атака почти прошла, но ещё нужно было отойти. Я попытался, но вышло только уклониться назад. Пошатнувшись на правой ноге, едва не падая от усталости, я чуть не рухнул на спину. Дмитрий Сергеевич покачал головой.

— Надо вес держать на обеих ногах, а то тебя можно будет одним пальцем победить. Давай-ка другое попробуем. Эх, забыл ты мою технику…

Мы стали делать упражнения на доразминку ног: движение приставным шагом, приставной шаг с уклонами, которые потом перешли в удары. Я начал ощущать всё то, что чувствовал раньше на тренировках: боль в мышцах, но приятную, подзадоривавшую к действиям, к атаке, к работе над ударами; усталость, но ту, которая помогает тренировать силу воли, выносливость и стойкость. Каждое верное движение обеспечивало баланс сил, придавало бодрости духу. Наша тренировка длилась от силы минут сорок, но я чувствовал в себе заряда ещё на час. Хотя головой я не устал, но тело было подызмотано. В скором времени мы стали отрабатывать удары, я постарался максимально собраться перед началом. Мы решили сперва отработать комбинацию с «почтальоном», чтобы довести дело до конца.

— А теперь не думай про руки. Забудь об их длине, весе, скорости. Думай о голове, которую нужно защитить, о корпусе. Сейчас вместо отхода делай уклон и переход — нужно подвигаться.

Я подошёл к груше. Вдох. Досчитать до пяти. Выдох. Почтальон, наклон, левой-правой — «бам» — я успел двинуться влево. Наконец-то стало получаться! Я проделал так ещё раз восемь и со всей силы двинул по груше с правой: она отшатнулась к батарее, наверху что-то оторвалось и отлетело в сторону, а груша свалилась на пол и чуть меня не зашибла — я успел отойти. Дмитрий Сергеевич заливался смехом: «Да, брат, последнюю хорошую грушу мне сорвал!» Я поглядел наверх: не такая уж и хорошая была эта груша, её цепь тоже оказалась со ржавчиной. Наверное, вначале меня смутил блеск стальной балки, поэтому эта груша и показалась мне надёжней остальных.

— Ладно, дружище, — сказал тренер, — к бою ты готов, молодец. Спасибо, что и старику напомнил, каково это — от души позаниматься!

— Да какой вы старик, ей богу! Это вам спасибо!

Я направился к сумке и начал постепенно переодеваться обратно. Вдруг у меня в голове всплыл вопрос, который я забыл задать при нашей встрече.

— Дмитрий Сергеич, скажите, а как вы после закрытия клуба живёте? Извините, может, очень личное, просто… интересно.

Дмитрий Сергеевич слегка прищурил серые глаза, смотря на дыру в крыше, свет из которой постепенно начинал тускнеть.

— Да как ещё тут проживёшь. После того как всех распустили, я ещё кое-куда устроился тренером, да с начальством не сошлись. Потом в один спортивный центр ушёл, там ещё проработал год, да болячку у меня нашли: грыжа, причём целых две. Оно и понятно, мне уж шестой десяток идёт, — да уж, столько событий всего за три года.

Я не знал, как его подбодрить после этих слов, хотя он не сильно опечалился, даже, как мне показалось, его мысли переключились на более приятные эпизоды из прошлого.

— А сейчас вы где работаете?

— Пока в магазин боксёрский устроился, консультантом, а там уж как выведет. Уважают меня в коллективе! — усмехнулся тренер, — «папаней» называют, чудные!

Я был доволен тем, что у Дмитрия Сергеевича всё складывалось более-менее нормально. Застегнув куртку под горло и накинув шапку, я попрощался с ним и собрался уходить. Внезапно я услышал за спиной его голос.

— Всё-таки драться решил? Ты его сюда приводи, хоть в перчатках подерётесь, пока ринг ещё держится!

— Да я бы с радостью, но тут такое дело… Этот бой я должен окончить в нашу пользу.

— Хорошо, — понимающе кивнул он, — только следи за собой и никого не убей.

Как же мне не хотелось говорить Дмитрию Сергеевичу о том, что я собираюсь вести бой нечестно!