Читать бесплатно онлайн книгу  От Лукоморья до Буяна. Атлас русской фольклорной географии

автор Кирилл Королев

Художник Екатерина Демакова

Королев К. М.

От Лукоморья до Буяна. Атлас русской фольклорной географии / Кирилл Королев ; иллюстрации Екатерины Демаковой. — М. : КоЛибри, Издательство АЗБУКА, 2026.

ISBN 978-5-389-32650-7

16+

Фольклор — это целый мир, в котором легко заблудиться без карты, но и создать эту карту не представляется возможным. Что же делать? Как узнать, где живет чудь, где течет речка Смородина и где это — за тридевять земель? Неужели все выдумка?! А ведь нет, не выдумка! Все это (или почти все) можно найти. Правда, не всегда разные авторы и разные века сходятся в одной географической точке, но увидеть, куда и по каким дорогам путешествовали наши предки, а с ними и богатыри, и нечисть всякая, и Колобок, вполне возможно.

Не верите? Что ж, эта книга, хочется думать, вас переубедит. Вся русская фольклорная география в одной книге!

© Королев К. М., текст, 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
КоЛибри®

Посвящаю эту книгу своей дочери
Екатерине, чье детство вернуло мне сказки.
Автор

Предисловие

 

В популярном современном мультфильме «Иван Царевич и Серый Волк» герои ломают головы над непростым вопросом. Их отправляют «туда-не-знаю-куда», и они хотят понять, а где, собственно, находится это «неведомо куда». Ведь сказочные дороги вьются очень прихотливо — если, цитируя, «идешь туда, то направо», а если «оттуда, то налево», и самое важное — не перепутать, где туда, а где оттуда.

Конечно, можно сказать, что персонажи мультфильма прописаны сегодняшними сценаристами, а их реплики и размышления слабо связаны с традиционной культурой, которая бытовала на Руси вплоть до начала XX столетия. Но отдадим сценаристам должное — они сумели уловить главную, пожалуй, особенность русской фольклорной географии, в которой невозможно, за редчайшими исключениями, установить, где конкретно находится то или иное место, упоминаемое в сказках, былинах или загадках.

Где, к примеру, расположен остров Буян, основная географическая примета русских заговоров? Где-то «там». Где находится Тридесятое царство, главная, если не единственная страна русских сказок? Тоже где-то «там». Где возвышается Кудыкина гора из поговорок? Где, наконец, стояли былинные Киев, Чернигов и Ростов, где протекала легендарная река Смородина и где раскинулось синее море? Не смотрите на привычную карту в атласе или на экране смартфона — все эти города и водоемы, опять-таки, лишены строгой географической привязки.

Означает ли это, что пытаться описывать географию русского фольклора бессмысленно? Вовсе нет: это трудоемкая, но вполне решаемая задача. Собирать по крупицам разрозненные сведения, разбросанные по фольклорным текстам, сопоставлять их между собой, сравнивать с народными верованиями, известными по этнографическим записям, во-первых, безумно интересно, а во-вторых, полезно и познавательно: мы начинаем понимать, как мыслили наши предки, как они представляли себе окружающий мир, как воображали устройство мироздания.

Разобравшись, насколько получится, в этих причудливых фантазиях, мы не только лучше изучим собственные «корни», но в итоге вынуждены будем признать, что традиционная культура чрезвычайно богата географическими знаниями, причем некоторые их них настолько укоренились, что продолжают бытовать и в наши дни.

Нас ждут семь увлекательных путешествий по заговорам и духовным стихам, по былинам и народным песням, по сказкам, пословицам и поговоркам, по загадкам и частушкам, даже по крестьянским утопиям в поисках земного рая. Остров Буян и камень Алатырь, Лукоморье и страшные муромские леса, Тридесятое царство и подземный мир, затонувший Китеж и загадочное Беловодье — все эти и многие другие места мы постараемся нанести на общую воображаемую карту русского фольклора, совместить ее с картой географической, если получится, и показать взаимосвязи и особенности.

Что ж, путь-дорожка выпала, как поется в одной народной песне, и надобно идти. Не будем медлить, нас ждут места небывалые и чудеса незнаемые.

Заговор на безопасную дорогу

«Ложуся я, благословяся, Богу помоляся; поутру вставаючи, не водою — утреннею росою умываючи, ризой Матушки Пресвятой Богородицы облекаюся; благослови меня, Матушка Пресвятая Богородица, раба, в путь-дорогу, из дверей в двери, из сеней в сени, из ворот в ворота; выйду за вороты, останавливаюсь, на все четыре стороны поклонюся, на восточную сторону ниже всех; мне из ворот три тропы: первая тропа — во темные леса, вторая тропа — на чистое поле, третья тропа — на синее море, на восток солнца. На море на Окиане, на острове на Буяне построена соборная апостольская церковь, загорожена железным тыном, от земли до неба покрыта медною крышей, затворена сиверскими воротами, заперта тридцатью замками. Подхожу я к церкви, благословяся, Богу помоляся, отпираю я двери: по правую сторону стоит Матушка Пресвятая Богородица, много Она для нас милостива; а по левую сторону лежит мертвец, головой он головастый, волосом ослистый, под ним резвые ноженьки опустились, белые рученьки покатились, ум-разум помешался, его скверный язык в темя вытягался, челюсти его поганыя затворились, глазыньки закрылись; так бы и встречный меня злодей испугался, как горы убоялся, ни в пиру, ни в беседе со мной не проклажался; аминь». (из сборника Л. Н. Майкова
«Великорусские заклинания», 1869,
современная орфография)

Путешествие первое

Такие разные карты

На старинной европейской географической карте, выпущенной в 1676 году французским придворным географом Пьером Дювалем, восточная граница Московского царства пролегает по реке Обь. Дальше на север указаны места обитания тунгусов, самоедов и лопарей, а вот прямо на восток лежит область с загадочным названием Locomorie. Любой современный человек русской культуры без труда опознает в этом загадочном названии Лукоморье, с детства знакомое нам по пушкинским стихам.

Считается, что европейские географы могли узнать это слово от дипломата Священной Римской империи Сигизмунда фон Герберштейна, который дважды побывал с посольством в Московии в начале XVI столетия и составил на латинском языке сочинение «Записки о московских делах», где несколько раз упоминается Лукоморье на Оби, «приморские лесистые местности». На карте самого Герберштейна (1546) Лукоморья нет — восточнее Урала у него лежит обширная Тартария, — однако это слово в значении «изогнутый морской берег», излучина, «лук моря» могло ему запомниться по русским летописям, которые он прилежно изучал, но вслед за ним другие европейцы уже поместили Лукоморье, заодно с Тартарией, на свои карты.

Удивительно, но представление о Лукоморье как об исторической области в Тартарии сохранялось в Европе, несмотря на многочисленные походы и экспедиции в Сибирь, до начала XIX века: в 1811 году в Лейпциге вышло очередное издание классического географического словаря Иоганна Гюбнера — и Лукоморье там присутствовало именно как область на краю земли, «от Оби до Ледовитого океана».

Можно лишь предполагать, видел ли эти европейские карты русский государственный деятель и поэт-классицист Гавриил Державин, который в начале XIX столетия фактически вернул подзабытое слово «лукоморье» в русский язык. Зато достоверно известно, что он старательно изучал «Слово о полку Игореве», опубликованное по счастливо найденной монастырской рукописи в 1800 году. В тексте эпической поэмы лукоморье — некое «незнаемое» место к югу от древнерусских княжеств, во владениях половцев, а Державин, пленившийся, должно быть, красотой старого слова и его образностью, усмотрел в этом слове иной смысл. У него лукоморье превратилось в «обитель чудес»:

Из стихотворения Державина «Царь-девица» (1812) многие «народные» образы, в том числе лукоморье и знаменитого говорящего кота («скакивал заморский кот»), позаимствовал для пролога к «Руслану и Людмиле» Александр Пушкин. У Пушкина слово лукоморье не просто сохранило державинское «волшебное» значение, но сделалось даже обозначением какой-то особой территории, где растут чудесные деревья и водятся чудесные животные, где «на неведомых дорожках следы невиданных зверей» и «русалка на ветвях сидит». Благодаря чрезвычайной популярности пролога к поэме, уже почти два столетия входящего в программу российских школ, образ лукоморья как «фольклорного» места укоренился в русской культуре, а само это слово стало восприниматься как название условной, сказочной местности, как имя собственное отечественной Волшебной страны.

Это лукоморье не найти на обычных географических картах, но на географической карте русского фольклора — если мы попробуем ее нарисовать, хотя бы мысленно, — оно, конечно же, будет присутствовать. При этом местоположения лукоморья сказочного, пушкинского и исторического, в понимании европейских картографов, будучи наложенными одно на другое на карте реальной земной поверхности, вряд ли совпадут.

Совсем немного теории

Фольклор любого народа обладает своей собственной географией, и она принципиально отличается от географии, скажем так, практической или физической. Эта фольклорная география может порой соприкасаться с реальной — например, озеро Светлояр под Нижним Новгородом окутано легендами: под его водами, по преданию, скрылся град Китеж, но оно действительно существует, однако такие соприкосновения редки. Гораздо чаще фольклорная география переносит нас как бы в иное измерение, где все устроено несколько иначе, чем в привычном нам окружающем мире, где дороги способны свиваться в клубок, а леса — вырастать до небес, преграждая путь, где за знакомыми, казалось бы, названиями скрываются совершенно неожиданные места, полные чудес, где сушу окружает со всех сторон Окиян-море, а мост над бурливой рекой ведет прямиком в юдоль мертвецов.

Откуда все это берется? Где пролегает граница между реальным и воображаемым мирами? Каковы фактические прообразы фольклорных местностей? Можно ли — и нужно ли — подбирать им исторические соответствия в том мире, который окружал наших предков?

Давайте попытаемся разобраться.

Покидая по какой-либо надобности свой дом — не важно, пещера это, землянка, крестьянская изба или современное жилище, — человек оказывается в чужом пространстве: дома все привычно и знакомо, все свое, обстановка известна и позволяет без опаски перемещаться даже с завязанными глазами, но за пределами этого мирка лежит большой и переменчивый мир, воспринимаемый нами как нечто чуждое и опасное. Ученые-­когнитивисты утверждают, что такова особенность человеческого сознания, обусловленная эволюцией: мы проявляем избирательное внимание к окружающей среде, выделяя в ней те сигналы, которые помогают выживать, а саму среду считаем по умолчанию чреватой всевозможными угрозами. Это бессо­знательный нейрофизиологический процесс, наследие нашего развития как вида.

В этом чуждом и опасном мире нужно как-то ориентироваться, и человек, покинувший дом, начинает заниматься картографией: он совершает разведывательные вылазки и создает собственное представление о пространстве, ближнем и дальнем, строит мысленные карты и наносит на них в уме опознавательные знаки и ориентиры. Психологи и социологи называют такое «умозрительное» освоение мира вокруг ментальным картографированием, а мысленные карты на языке науки обычно называются ментальными картами.

Конечно, индивидуальное освоенное пространство поступательно расширяется — от дома к ближайшим окрестностям, а затем все дальше, по мере накопления опыта познания мира; мы сегодняшние, к примеру, вполне способны мысленно представить себе карты городов, областей и целых стран. Но интересно то, что у каждого из нас эти карты будут личными, с персональными ориентирами, вызывающими тот или иной эмоциональный отклик. Допустим, я никогда не был на Чукотке, но у меня все же имеется некое смутное представление об этой местности, сложившееся из разрозненных сведений, которые я получал откуда угодно — от друзей, из школьных уроков географии, из прессы и книг, и так далее: это край где-то на севере России, там холодно и снежно, там живут чукчи и пасутся олени, водятся белые медведи, дорог почти (или наверняка) нет, следовательно, по доброй воле туда поедет только экстремал или этнограф. Если же мне довелось побывать на Чукотке, а уж тем более родиться там или прожить сколько-­нибудь долго, моя ментальная карта этой местности, разумеется, окажется иной, а эмоциональная личная оценка ориентиров поменяется. Однако это все равно будет именно мысленная карта, мысленное представление о территории.

Помимо персональных ментальных карт, существуют и коллективные ментальные карты — представления об окружающем мире, общие для какой-либо группы. Забегая вперед — к числу таких карт принадлежат и карты фольклорные. Эти коллективные ментальные карты отражают и воспроизводят групповое, или социальное, знание: о хозяйственной пригодности природных ресурсов — рыба лучше ловится вон в той реке, а в дальнем лесу часто шастают медведи; о дружелюбии или враждебности соседей; о границах освоенного коллективом мира — «что за рекой, никто не знает, мы туда не ходим» — и о многом другом. Из коллективных представлений больших групп — племен и народов — о своих соседях постепенно складываются среди прочего национальные и культурные стереотипы.

Но не будем отвлекаться. Итак, в человеческом сознании, индивидуальном и групповом, познаваемый окружающий мир не только отображается, но и воображается: мы наделяем этот мир признаками, которые важны для нас по тем или иным причинам — бытовым, хозяйственным, идеологическим, политическим, но которые слабо, лишь опосредованно связаны с физической реальностью. Соответственно, наши ментальные карты фактически привносят в физический мир новые «слои», которых не найти на обычных географических картах.

Одним из таких слоев является область сверхъестественных явлений и легендарных событий — область мифологии и фольк­лора.

Коротко о драконах

Hic sunt dracones, или «Здесь водятся драконы», — так писали на морских картах еще в XVI и XVII столетиях, обозначая неизведанные водные просторы. Задолго до появления этих карт, уже во времена древних Месопотамии, Персии и Греции, бродили по свету — по тогдашней ойкумене — баснословные, как говорили наши предки, предания о диковинных существах, якобы населяющих дальние неведомые земли: о псиглавцах, о людях с единственным глазом на груди, о человекоподобных тварях с одной ногой, на той ноге беспрерывно скачущих…

На Руси такие предания тоже имелись. Русский книжник Ефросин Белозерский в сочинении «О человецех незнаемых» (середина XV века) сообщал о живущих «в восточной стороне» диковинных людях: одни будто бы кормят гостей собственными детьми: «А гость к ним откуда придет, они детей своих закалают на гостей, да тем кормят»; другие «месяц в воде лежат, на берег не вылезая», потому что на суше у них «тело трескается»; третьи «мохнаты до долу, а от пупа вверх — как и прочие человеци»; четвертые и подавно «умирают по зиме на два месяца… кого зима застанет, тот и сядет, а у него из носа вода изойдет, да вмерзнет в землю», но по весне оживают, «как солнце на лето вернется».

Земли, населенные такими существами, воображались как хранилища несметных сокровищ, на пути к которым нужно преодолеть множество преград и победить разнообразных чудесных стражей.

Да и земли ближние тоже таили в себе немало опасностей сверхъестественного толка. Чужая территория начиналась сразу за порогом дома, в лучшем случае — сразу за околицей: окрестный лес мыслился как дремучий и полный угроз, от хищных зверей до злонамеренных лесных духов, река воспринималась как вотчина водяного, в полях бесчинствовали полевики и русалки… Все эти «потусторонние» особенности окружающего мира исправно заносились нашими предками в их ментальные карты, и в коллективном воображении — собственно, в том наборе стародавних представлений о мире, который мы сегодня называем фольклором, — физическое пространство получало как бы «второе дно». Постепенно из этих представлений складывалась воображаемая география, дополнявшая географию реальную, а то ее и подменявшая.

 

Даже современный человек, рациональный, казалось бы, до кончиков ногтей, подвержен влиянию этих «фольк­лорных стереотипов». Если коротко, наши сегодняшние представления о лесе мало чем отличаются — во всяком случае, у большинства современников — от представлений предков. Журналист и фольклорист-­любитель Аполлон Коринф­­с­кий в книге «Народная Русь» (1901) составил целую оду русскому лесу. «Лесное молчание исполнено шорохов безвестных. Оно помогает хоть одним глазом заглянуть в великую книгу природы, наглухо закрытую для всех не пытающихся припадать на грудь родной матери-­земли. И вековечная печаль, и тихий свет радостей, и грозные вспышки стародавних обид, и тайны — несказанные тайны — все это слышится, внемлется сердцу в молчании родных лесов…» Автор писал о воззрениях «суеверных» крестьян своего времени, но многие и сегодня наверняка подпишутся под его словами.

Эти две географии, физическая и воображаемая, вполне уживались друг с другом. К примеру, русский купец хорошо знал, сколько дней пути займет дорога с севера, пусть будет с берегов Онежского озера, до Великого Новгорода, каковы дорожные ориентиры и какие населенные пункты встретятся по пути, как выглядят сам город и расположенное неподалеку озеро Ильмень. Но когда он слушал былину о приключениях Садко — а былины нередко пели на привалах, — ему рисовались уже совсем другой Новгород и другое озеро, «великое море Ильменское, без краев и бережочков».

Такое наложение двух образов друг на друга было привычным и ничуть не мешало повседневной деятельности. Одна ментальная карта нашего купца была фактической, а другая — фольклорной, и вместе они создавали цельный образ той или иной местности; по тому же принципу наше сознание продолжает работать и сегодня — в частности, Москва имеет добрый десяток «ипостасей» (столица России, мегаполис в европейской части страны, историческое владение полулегендарного боярина Степана Кучки, на землях которого позже возникла вотчина князя Юрия Долгорукого среди «муромских лесов», и так далее), которые вместе составляют общий ментальный образ города и его окрестностей.

Фольклорная Русь

Разумеется, на фольклорных картах присутствовали не только «двой­ники» реальных мест — стольный Киев-град и вольный Нов­город, те же озера Ильмень и Онега (Онего), реки Волга и Днепр (Непра), — но и сугубо «иномирные» местности и волшебно-­географические ориентиры: река Смородина, остров Буян, Змиевы горы, Тридевятое царство и так далее. Обо всех этих чисто фольклорных точках на картах мы поговорим в соответствующих главах книги, а здесь попробуем ответить на вопрос, зачем «народной фантазии» вообще понадобилось вводить в употреб­ление эти обозначения. Разве недостаточно «двой­ников» реальных мест, существующих в «мнимом» пространстве?

За общим понятием «фольклор» скрывается множество разнообразных жанров — это и сказки, и былички, и народные песни, и былины, и заговоры, и поговорки с пословицами, и многое другое. Каждый такой жанр подразумевает собственные правила, собственные характерные приемы — и собственную географию.

В былинах сказители, например, старались придать легендарным событиям достоверность — как говаривал известный сказитель былин Иван Рябинин, «не верил бы, так не пел бы», — а потому их тексты полнились «двой­никами», собирательными образами реальных мест. Если же такого образа не имелось, а сюжет, заодно с правилами былинного стихосложения, требовал уточнения места, появлялись — на языке науки «изобретались» — новые образы, как случилось, скажем, с Сорочинскими (видимо, Сарацинскими) горами, которые сделались в некоторых былинах границей Русской земли.

В сказках, где мир предельно условен, география окружающего пространства лишается конкретики и обобщается: есть свой дом (деревня, город), а вокруг реки текучие, чаще всего безы­мянные, да леса дремучие, иногда — горы стоячие, и за этими преградами, за тридевять земель, лежат иноземные края, именуемые Тридевятым царством, где герои добывают всевозможные диковинки.

В заговорах география и вовсе упрощается — есть место, где произносится заговор, и есть некий центр мироздания, с островом Буяном и камнем Алатырем, все остальное в расчет не принимается.

Даже из этого короткого перечисления очевидно, что каждый фольклорный жанр по отдельности представлял собой спе­цифический способ познания и описания окружающего мира через ментальные карты — от довольно конкретного, как в былинах, до максимально условного, как в сказках и заговорах.

Порой эти способы могли соединяться — к примеру, остров Буян и камень Алатырь назывались в сказках географическими ориентирами, а в народных песнях казаки без малейших затруднений попадали из Днепра в «земли чудские» где-то на севере, — но в целом мир воображался и описывался в каждом жанре по-разному.

Свой­ство же человеческого сознания — вернемся ненадолго к когнитивистике — таково, что для освоения любого пространства, не важно, реального или мыслимого, нам необходимы «опорные точки», хотя бы «три сосны» из известной поговорки о недотепе, который может и в них заблудиться. При помощи таких опорных точек мы упорядочиваем мир вокруг под те или иные потребности и задачи, и «двой­ники» реальных мест далеко не всегда для этого пригодны, потому-то на воображаемых картах и появляются местности, не «прописанные» в действительности.

К числу подобных местностей принадлежит, кстати говоря, и сама Древняя Русь как историческое и географическое понятие.

Для нас сегодняшних употреблять это понятие благодаря школьным урокам истории настолько привычно, что мы, в общем-то, не задумываемся о том, какой исторический период оно обозначает и что за ним скрывается: Древняя Русь — это когда-то очень давно, когда были князья, богатыри и «старые боги». Во всяком случае, географических карт той эпохи не существует, известны только реконструкции, которые приблизительно восстанавливают — если брать период до крещения Руси — границы племенных союзов (поляне, древляне, вятичи, кривичи и другие) и первые попытки государственного строительства, вокруг Старой Ладоги, Новгорода и Киева.

По сути, Древняя Русь — понятие умозрительное, тоже своего рода ментальная карта, составленная уже в новое время в стремлении проследить российскую историю до ее предполагаемых корней.

Среди ученых-­историков тоже нет согласия относительно того, что такое «Древняя Русь». Одни предлагают называть так период с древнейших времен до начала XII века нашей эры на территории расселения славянских племен от Балтийского побережья до Волги, другие же считают Древней Русью историческую «летописную» Россию в ее границах с IX по XVII век, до пет­ровских реформ. Если принять первую точку зрения, мы ступим на крайне зыбкую почву реконструкций, способную затянуть глубоко в пучину домыслов и свободного полета фантазии; вторая точка зрения значительно сужает простор для исторического и квазиисторического воображения «русской старины».

Впрочем, на нынешних ментальных картах этой старины, как уже говорилось, Древняя Русь оказывается обширной областью с богатой фольклорной географией, о которой и пойдет речь в нашей книге.

 

Из тех же уроков истории знакомо и понятие «Киевская Русь», которое нередко употребляется как синоним названия «Древняя Русь». Это понятие придумали в XIX столетии, причем вошло оно в историю отчасти по вине отечественных этнографов: те былины, действие которых разворачивается в самом Киеве или вокруг Киева, довольно долго именовали в этнографии «киевским» — или «Владимировым», по имени былинного киевского князя, — циклом. А где «богатырство киевское», цитируя диссертацию русского филолога и этнографа Ореста Миллера (1869), там и Киевская Русь. «Наши далекие предки, — пишет историк Петр Толочко, — были бы несказанно удивлены, услышав такое наименование страны, в которой им довелось жить». Для русских людей допетровской эпохи Русь была Русской землей, а само понятие «Киевская Русь» ввели в употреб­ление лишь во второй половине XIX века, и то как указание на Киевское княжество. В школьные уроки истории понятие проникло и закрепилось, получив современное значение, благодаря советским историкам Михаилу Покровскому и Борису Грекову, авторам послереволюционных учебников и пособий.

Царь Всея…

С Древней Русью как умозрительным представлением связано и известное, условно-­историческое (хотя, скорее, больше все же политическое) деление принадлежащей восточным славянам территории на Белую, Черную и Красную Русь (а также на Великую и Малую, на Нижнюю и Верхнюю).

«Цветовое» деление пришло к нам от западных хронистов и географов, хотя один из классиков отечественной историографии Василий Татищев утверждал, что выражение «Белая Русь» восходит к XII веку и встречается в русских летописях. Тут не помешает оговорка: Татищев, при всех его несомненных заслугах перед страной и наукой, обладал изрядной фантазией, которой порой откровенно злоупотреблял в своих трудах, поэтому его сообщениям и утверждениям доверять следует с немалой оглядкой.

На западных географических картах вплоть до XV века пространство между Волгой и Белым морем обозначалось как Белая Русь, Червонной или Красной Русью называли Галицию, бывшие земли Галицкого княжества, а Черная Русь кочевала по картам — ее помещали то в Поволжье, то в польско-­литовских владениях, в верхнем течении реки Неман, где проживали «литвины», будущие белорусы.